Глава 52. О тайнах

Королева Алисса Таргариен Красная Плясунья довольно скалилась, демонстрируя полную пасть острых клыков, и только шею гнула, подставляясь под ласку. Её дыхание, от которого несло съеденным мясом, гарью и особым драконьим запахом, обдало королеву, но кожаный костюм для полётов – не придворные шелка с бархатом, его так просто не испортить. В конце концов, этот запах был рядом с Алиссой с самого детства, и казался столь же родным, как и собственный, как и все благовонные масла, которые она использовала в иное время. С янтарного глаза драконицы спала пелена внутреннего века, и неровная вертикальная щель зрачка нацелилась на женщину. Понимающий, сочувствующий, поддерживающий взгляд Красной Плясуньи говорил о многом без всяких слов. Драконы, в отличие от людей, не умели притворяться, выдавая желаемое другими за действительность, не умели лгать и лицемерить, хранили верность себе и своему всаднику. Можно было бы сказать, что в этом они не слишком отличались от собак и лошадей, но тот, кто действительно считал так, заблуждался столь же сильно, как и тот, кто приравнивал игривых обезьянок с Летних островов к человеку. Драконы, несомненно, обладали умом, пусть не человеческим, но значительно превосходящим всех прочих зверей, и всадников своих они понимали даже лучше, чем иные люди. Драконье Логово давно стало для королевы настоящим убежищем от всевидящего взгляда двора. Пусть оно не могло похвастать значительными удобствами и подходило не для всех свиданий, гигантская арена вполне годилась для относительно случайных встреч. Может же королева и драконья всадница навестить свою драконицу? Алисса не сомневалась в том, что за её любимицей достойно приглядывают – люди Эймона несли свою службу добросовестно и ответственно, – но не зря же говорили, что связь дракона и всадника, эта незримая цепь, делает сильнее их обоих. Видят боги, силы ей были нужны. Как оказалось, сносить измены мужа у неё получалось лучше, когда она сама перестала хранить ему напрасную верность. Подумать только: столько времени было упущено зря! Если бы Алисса знала заранее, что ей станет легче от одного осознания, что она отомстила за все эти плохо скрываемые оскорбления, издевательства и шутки, которые знала половина двора, то давно бы нашла себе любовника. Конечно, вся эта радость от отмщения вышла на свет гораздо позже начала встреч с Эймоном, уже после возвращения из Винтерфелла, но отрицать её существование было столь же нелепо, как и отрицать, что в начале было увлечение кузеном, нисколько не похожим на короля. Если бы её спросил отец – единственный человек, которому Алисса не взялась бы врать, – что было основной причиной её романа, месть или чувства, она бы затруднилась с ответом. Отец, несомненно, хотел бы услышать о мести, но это было далеко от правды. К счастью или нет, он таких вопросов не задавал. Он вообще ничего не спрашивал, не читал моралей, не сказал ни слова в упрёк, не требовал отчётов или оказать влияние на Белых. И всё же отец знал об их связи, королева была в этом абсолютно уверена: чтобы понять это, ей хватило поймать его внимательный, цепкий и тяжёлый взгляд, направленный на Эймона, да пары язвительных намёков, брошенных как бы невзначай посреди отвлечённого разговора. — Vēzos sȳndrusso ruartaks, yn hūra jehiksa ? — спросил он однажды вечером в детской у Эйниса. Да, десница тогда радовался неуёмной энергии внука, жаждущего скрестить с ним деревянные мечи, но игра слов из древней поэмы о тайных влюблённых явно предназначалась не для маленького принца, а для его матери. — Впору перешивать знамёна и плащи, да? — заметил отец в другой раз, когда королева в сердцах пожаловалась, что вынуждена принимать при дворе всех четырёх дочерей Борроса Баратеона со шлюхой Кассандрой во главе. В каждом случае слова его можно было толковать по-разному, но Алисса была уверена, что отец таким завуалированным образом давал ей понять, что ему всё известно. Королева мучилась вопросом, откуда он вообще про них прознал. Догадался сам? Раз догадался он, догадаются и другие. Кто-то на них донёс? Раз донесли ему, могли донести и Эйгону, и Алисенте, и боги знают кому ещё. Кто-то из отцовых шептунов подглядел за ними? Раз подглядели свои, могли подглядеть и чужие. Поведение отца казалось Алиссе странным: столько раз он напутствовал её и предупреждал быть осторожной, не давать Зелёным повода ни в чём себя упрекнуть, и вот, когда она всё же ослушалась его (это Алисса понимала весьма чётко), отец не превратился в грозного судию, карающего дочь-ослушницу, позорящую его и мешающую его планам. Ничего кроме пары двусмысленностей он не говорил и, сколько бы времени не прошло, не предпринимал ничего, чтобы прервать её роман с Эймоном. В безразличие отца к её личной жизни она не верила, поэтому единственным объяснением его бездействия и показательного молчания можно было считать, что её связь с наследником Драконьего Сердца так или иначе соответствовала его планам. Внезапно довольное урчание Красной Плясуньи смолкло, а в следующее мгновение она настороженно вытянула шею, повернувшись ко входу в свою пещеру. Посторонних в Логове быть не могло, разве что Эйгон решил нагрянуть, но на него драконица реагировала иначе. — Так и думал, что ты здесь, — раздался голос Эймона. Алисса оглянулась. Смотрел принц не столько на неё, сколько на Красную Плясунью, и это было правильно. В присутствии всадницы она вела себя смирно, да и Эймона видела не первый раз, но выпускать из вида чужого дракона было бы совершенно непростительной, попросту смертельной глупостью, на которую капитан драконоблюстителей был не способен. Одна рука на мече, вторая за спиной, спина напряжена, а весь он – как согнутый пруток, готовый распрямиться и отскочить. Вот только из-за дракона ли это? — Хочу полетать, — ответила королева. — Эйгон уехал на очередную охоту. Ты со мной? — Хочу, но не могу, — с видимым сожалением сказал Эймон. — Дела? — Не только. Не стоит пользоваться каждой подвернувшейся возможностью – это только даёт повод для подозрений. — Если бы ты не пользовался каждой возможностью, тебя бы здесь не было. — А меня и нет, — ухмыльнулся то. — Капитан драконоблюстителей инспектирует посты в нижних коридорах и заглянул проверить драконов по пути вниз. Его встреча с Её Милостью – сущее совпадение. — Ну да, конечно, — улыбнулась Алисса. Эймон подходил к ним медленными, размеренными шагами, чтобы Красная Плясунья не увидела в нём угрозы, но у королевы было куда меньше терпения, чем у её драконицы. Шагнув навстречу к нему, она прижалась к его груди и выдохнула. Под чёрной кожаной пластиной нагрудника быстро билось сердце, чужое дыхание обдало макушку теплом, а после его сменило сухое прикосновение губ. От Эймона пахло не вином, а драконом, кожей и немного потом. — Отцу всё известно, — сказал Эймон, и слова его прозвучали просто и буднично. Алисса отстранилась и взглянула на любовника; лицо его было спокойно, но он умел владеть собой, когда хотел. Едва ли разговор с принцем Эйгоном прошёл без ругани: дядя ценил Хелейну и, очевидно, готовил из неё преемницу в том, что касалось дел Веры Четырнадцати Огней – едва ли бы он оставил измену ей без упрёков. Значит, всё прошло далеко не так спокойно, как хотел показать Эймон. — Что он сказал? — спросила королева. — В сущности, ничего, что я бы не ожидал от него услышать, — хмыкнул кузен. — Он возражал? — Ты же знаешь, он немного ханжа – конечно, ему не по душе измены. — Просто ему повезло с женой. — Моя мать, знаешь ли, не подарок. Ты же помнишь, до чего доходили их ссоры. Вряд ли до измен. — Так что он сказал? — Если в общих чертах, то дал понять, что недоволен мною. — И всё? — В общем-то да. Ничего существенного. — Он не требовал… — Бросить тебя? Нет. Сперва я не придал этому значения, я, понимаешь ли, был зол на него, а потом задумался, что всё прошло слишком легко. Мне кажется, отец и сам не знает, что с нами делать, а предпринимать что-то наобум и сгоряча он не станет. — Тогда стоит опасаться того, что случится, когда он что-то надумает. — И что тогда он сделает? Нажалуется королю? Или Алисенте? Или твоему отцу? — Мой отец ни слова мне не сказал, в отличие от твоего. — И не скажет, — убеждённо кивнул Эймон. — Всё, что плохо для Эйгона, хорошо для него. Можно сказать, что я ему подарок делаю. — Так вот ради чего это всё, да? Хочешь угодить деснице? — притворно возмутилась Алисса и стукнула его кулаком по груди. Принц только перехватил её руку и прижал к губам. — Конечно, всё ради этого. — А я думала… Договорить Алисса не успела, потому что Эймон вновь занял её поцелуем, столь долгим, что Красная Плясунья, недовольная тем, что про неё позабыли и оставили без внимания, заворчала за спиной королевы. — Кажется, я украл тебя не только у мужа, но и у драконицы, — ухмыльнулся принц, отстраняясь. — Красная Плясунья лучше моего мужа. — О, это несомненно. По крайней мере она не из болтливых. — Забавно, что я недавно думала почти о том же, — заметила Алисса. — Отец говорит, что великие умы часто думают одинаково, так что это не удивительно. Но, раз мы уже убедились в схожести наших мыслей, стоит подумать об осторожности. — О чём ты? — нахмурилась королева. — Раз знает мой отец, мог узнать и кто-то ещё. — Мой отец не в счёт. — А я и его имею ввиду. — Полагаешь… — От неожиданной догадки Эймона Алиссу окатило ледяной волной из подозрений и страха, словно она заглянула за край обрыва головокружительной высоты и не увидела дна. — Полагаешь, мы были… неосторожны? — Королевская Гавань – не Винтерфелл, а Королевский лес – не Волчий. Здесь другой хозяин, и едва ли он настроен к нам так же благодушно, как лорд Старк. — Послушай, но ведь прошло столько времени! Раз никто не забил тревогу, значит, мы всё делаем правильно, значит, наши уловки работают. — Именно это меня и беспокоит, — сердито бросил Эймон. — Мы столько раз оставались наедине: да, в этом нам помогают твои фрейлины, но надеяться на них… — Каждая из них – моя верная подруга, они верны мне и отцу, а не Алисенте и Зелёным! И вообще, поздновато ты спохватился и начал трястись о безопасности! Принц скорчил недовольную гримасу, одну на всех мужчин, которых в чём-то упрекали, и скрестил руки на груди. Вдохнув и выдохнув, он сказал уже гораздо более спокойным тоном, чем прежде: — Осторожность – это не страх и не знак того, что я сожалею и не люблю тебя, однако... По правде говоря, я уже некоторое время живу с ощущением, что за нами присматривают, в хорошем смысле присматривают. Как будто кто-то мне вытирает зад. Не самое приятное чувство для взрослого мужчины. Ты говоришь, твой отец знает о нас? — Да. Но он ничего не сказал. — Зато делает, как я полагаю. Отводит глаза Эйгону, Хайтауэрам и всем Зелёным. Сколько человек видело нас в Винтерфелле? — Мы же были осторожны! — Это нам так только казалось, — криво усмехнулся Эймон. — Знаешь, до меня это дошло только через пару недель после возвращения, но все крепки задним умом. Мы были так возмутительно беспечны, хотя думали, что никто ничего не заподозрит! Взять хотя бы эти выезды на охоту! Разве не тем же самым занимается Эйгон с леди Кассандрой – и ведь все всё понимают! — Вот только у Эйгона есть его дурная слава, а Кассандра – вовсе не кроткая лань, она сама только рада на него запрыгнуть! — Дело не в славе и намерениях, а в том, что нашу неосторожность покрывают наши отцы! Ты говоришь, что отец ничего тебе не сказал и не сделал, но разве не он велел убить Юстаса? Думаю, старый хрен до чего-то докопался и хотел донести на нас, но принц-десница мало того, что заткнул его насовсем, так ещё и брата моего сделал мастером над шептунами. Вспомни о том, как к Эйриону относится мой – наш! – отец: они друг друга на дух терпеть не могут. Конечно, есть из-за чего, но это другой вопрос… Когда Эйриона ввели в Малый совет, все знали, что он человек короля Тироша, и всё-таки отец ни сказал ни слова против. Как ты думаешь, почему? Они покрывают нас. — Если бы дяде Эйгону было всё равно, он бы не стал тебя воспитывать, — возразила Алисса. — К тому же, он заботится о Хелейне, словно она его родная дочь. Неужели он стал бы покрывать то, что причиняет ей… обиду? — Отец просто не смог смолчать, — фыркнул Эймон. — Но он сам всегда говорил, что слова – всего лишь ветер. Он сказал то, что считал обязанным сказать. То, что он и Деймон по большей части делают вид, что ничего не замечают, не означают, что они бездействуют. То, что Эйгон ещё не знает о своих рогах – заслуга не наша, а наших отцов. То, что её отец решил покрывать их, Алиссу не удивляло. Солнце могло взойти на западе, чтобы зайти на востоке, Стена могла рухнуть, а моря всего мира выкипеть до дна и вновь пролиться на выжженную землю – но он не мог предать её – их обоих, – в руки Зелёных. Не существовало такого события, из-за которого он мог бы обратиться против неё. Строго говоря, если бы принц-десница пожелал, то избавился бы от Эймона, точно также как от септона Юстаса, причём сделал бы это уже давно и без каких-либо сожалений. Всё-таки спасение жизни и репутации одной Алиссы требовало куда меньше усилий, нежели спасение ещё и её любовника. Но тогда ради чего отец решил проявить милосердие? Ради неё? Ради того, чтобы пощадить её чувства и её выбор? Хотелось бы, чтобы было так. Они ведь с Рейнирой ещё до её свадьбы с Эйгоном давали понять, что брак – лишь политическое соглашение, а искать на стороне утешение от опостылевшего супруга не грех. Боги, как глупа она была тогда, раз считала эти слова пустым звуком и чрезмерной заботой беспокоящихся родителей! А теперь, что же теперь? Она сама изменяла мужу, не почувствовав за собой ни вины, ни раскаяния, ибо тот сделал всё, чтобы толкнуть её на этот путь. Нынче же она, как вор и изменник, вынуждена скрываться, трястись от одной мысли о том, что её связь с Эймоном разоблачат, хотя тот же Эйгон продолжал позорить её напоказ всему двору. — Не знаю, — призналась Алисса, — может, ты прав. — Теперь ты понимаешь, почему я призываю к осторожности? — спросил Эймон. Она кивнула, только вот понимание это не облегчало их горькой жизни. Никуда не делись ни их притворство, ни причина, по которой они должны были притворяться, и двор, эта позолоченная клетка, в которой противоречивые правила диктовали каждый из своего угла Эйгон, вдовствующая королева, отец и принц Драконьего Сердца. Пусть Алисса уже не первый год была королевой, Красный замок так и не стал ей домом – у него были свои хозяева, и муж её был лишь одним из нескольких. Если подумать, то и все Семь Королевств уподоблялись ему: вся держава была сшита из лоскутов чёрного, зелёного и белого цветов; какие-то клочки были ближе к другим, где-то нити ослабли. Интересно, замечал ли это её муж? Если нет, то отец прав, и он действительно недостоин сидеть на Железном Троне. Если да, то отец снова прав: видеть и ничего не делать, развлекаясь с фавориткой, ещё хуже, чем просто не знать о бедах державы. Из пучины невесёлых мыслей, куда всё глубже засасывало Алиссу, её вырвал Эймон. Принц молча подошёл сзади и обнял её со спины, пристроив подбородок на её макушке. В кольце крепких мужских рук стало чуточку легче, словно вся тяжесть их положения если не исчезла совсем, то хотя бы стала сносной. — Знаешь, — сказал через какое-то время Эймон, — нам с Эйгоном просто не повезло. — Нам? — удивилась королева. — Мне и ему. Нас женили неправильно, не на тех женщинах. Представь, как всё было бы проще, если бы наши отцы обручили тебя со мной. — Что толку теперь гадать? О том, чем были вызваны их браки, Алисса напоминать не стала. И без того было тошно, чтобы вспоминать ещё и о родительских ошибках. — Бессмысленно, ты права. В этот момент Красная Плясунья нетерпеливо рыкнула и, демонстративно расправив крылья, присела, прижавшись брюхом к полу пещеры. — Кажется, тебя уже заждались, — усмехнулся принц, отпуская Алиссу. Обернувшись, она чмокнула его в выбритую щёку, на что он с притворным возмущением сказал: — И это всё? — Ты же сам сказал: меня заждались, – усмехнулась она и одёрнула лётный костюм. – К тому же, неужели мы опустимся до того, чтобы заниматься этим здесь? — Это место недостойно ложа королевы. — Тем более кто-то призывал к осторожности. — Я уже жалею об этих словах. — В самом деле? Как непоследовательно. — Я исправлюсь, если мне дадут ещё один шанс. — Я подумаю над этим, — улыбнулась Алисса и направилась к своей драконице.

***

Принц Эйгон Таргариен, принц Драконьего Сердца С верхнего этажа Башни десницы весь Красный замок был как на ладони, а за его стенами терялась в дыме от тысяч очагов и сумраке зимнего вечера столица с её кукольными домиками. Люди, суетящиеся в Восточном дворе, казались мелкими головастиками – плюнь и раздавишь. Конечно, с Королевским Костром башня не шла ни в какое сравнение: стоя на насесте Вермитора в собственном замке, принц Эйгон ощущал подлинный смысл народной пословицы о том, что Таргариены ближе к богам, чем к людям. Башня десницы тоже давала почувствовать себя владыкой, только не драконов, а людей – можно было потешить своё властолюбие, но масштаб не тот. Высокие стрельчатые окна горницы, одной из многих в покоях десницы, были распахнуты, и по всей комнате гулял холодный ветер, продувавший её насквозь. Пламя в очаге, щедро накормленное дровами, ревело и трепетало под его порывами, но всё-таки не гасло, в отличие от свечей. Полутьма могла бы дать уют, но его напрочь убивал холод. Принц зябко повёл плечами и отошёл поближе к камину. — Тебе так понравился твой зять, что ты решил забрать холод из Винтерфелла? — поинтересовался он у Деймона, который, казалось, не замечал никаких неудобств и наслаждался видом из окна. — Если ты думал, что это согреет Эймму, то спешу тебя разочаровать – природа не подчиняется родительской заботе. — У Эйммы есть Криган, чтобы согревать её, — фыркнул принц-десница. — И что будет, если его объятия окажутся недостаточно жаркими? — Вряд ли Эймма позволит этому случиться. Но на всякий случай у неё есть Арракс: разведёт костёр. — Костёр из богорощи получится знатный, — отозвался Эйгон. — А лорд Старк, надо думать, послужит растопкой. Сделай милость: закрой окна. — А как же наша хвалёная драконья кровь? — насмешливо поинтересовался брат, даже не думая выполнять просьбу. — Неужели она в тебе остыла и перестала греть? — Есть разница, большая, как Балерион, между «терпеть» и «получать удовольствие». Я не боюсь холода, но не люблю его терпеть. Зачем мёрзнуть, когда можно побыть в тепле? — Ты просто неженка. — А ты, я гляжу, слишком проникся Севером, раз предпочитаешь холод теплу, к которому нас должно тянуть. Мы так и будем упражняться в остроумии, или ты, наконец, скажешь, за какими снарками я лез к тебе на эту верхотуру? Деймон вместо ответа заговорщически поманил его к себе. Неужели брат так боялся чужих ушей, что решил шептать новости ему на ухо на холодном ветру в самой дальней комнате своих покоев? Разговор явно предстоял непростой, но всему есть разумные пределы. Эйгон поморщился, но всё же подошёл ближе и встал напротив. Створка окна недовольно поскрипывала на ветру, позвякивая стеклом, и принц придержал её рукой, чтобы не бесила. — Рейнира получила письмо из Лунных Врат, — негромко проговорил Деймон. — Леди Джейн Аррен больна и, судя по всему, серьёзно. Простуда или нечто в этом духе. — Если это «серьёзно», то это не простуда, — нахмурился Эйгон. — В любом случае, при ней несколько мейстеров – с болезнью они справиться в состоянии. — Я тоже так подумал и запретил Рейнире к ней лететь, а то она порывалась. Ни к чему таскать домой заразу, да и сейчас не то время, чтобы разделяться. Однако вопрос не в болезни леди Аррен. Простуда у неё или нет, эта дрянь, видимо, здорово её напугала, раз она озаботилась завещанием. — И что с того? — Она подала прошение Железному Трону об утверждении завещания и признании законным наследником по нему сира Джоффри Аррена. В Эйгоне встрепенулся законник. Во времена своего школярства вопросы завещаний и наследственных споров шли в числе его любимых: отчасти это произошло под влиянием того достопамятного для принца выступления на Великом совете против лже-бастарда Мейгора Узурпатора, отчасти из-за всего Великого совета, созванного дедом, вообще. — Не скажу, что мысль эта неправильная, — заметил он. — Однако раньше лорды как-то обходились без таких формальностей. Утверждение завещания королём предотвратило бы многие споры о наследстве, многие войны, предательства и смерти. Впрочем, чему удивляться? Правильные мысли приходят в голову не каждому. — Да в Пекло других лордов и формальности! Мне нужно, чтобы ты помог мне протащить это проклятое завещание через Малый совет и убедить этого похотливого пьяницу утвердить его! — На свои силы ты уже не надеешься? — А сам-то ты не желаешь ей помочь? — сально ухмыльнулся Деймон. — Она ведь была твоей любовницей. — А ты многое бы сделал ради Мисарии или Нерры? Они ведь тоже были твоими любовницами. — Это другое. — Разумеется, ведь речь сейчас идёт не о тебе. Всё, что мы с леди Джейн могли друг другу предложить и получить взамен, мы уже предложили и получили. Она, к слову сказать, хороший пример бывшей любовницы, оставившей всё в прошлом, в отличие от некоторых. Я могу понять, почему ты стараешься ради Джейн Аррен, и не вижу причин… — Каждый хорош на своём месте, valonqar, и мне здесь нечего стыдиться, — перебил его брат. — Я могу вырвать Отто Хайтауэру язык, если потребуется, вместе с головой, но вот переспорить его по всем законническим закорючкам можешь лишь ты. — Ну так и выдрал бы, — подначил его Эйгон. — Я вырву это жало, когда придёт час, можешь не сомневаться, но пока он не настал, мне придётся терпеть капающий с него яд и готовить противоядие. Желание Деймона посодействовать леди Аррен было объяснимо. Во-первых, леди Аррен всегда очень последовательно держала сторону не столько Чёрной партии, сколько Рейниры. О самом принце-деснице верховная леди Долины могла думать всё, что ей угодно, но отделять его самого от его жены, тем более после того, как у них появились дети, было бы верхом глупости. К счастью, Джейн Аррен была достаточно умна, чтобы держать при себе своё мнение – его бы не поняла даже сама принцесса. Как бы то ни было, последние несколько лет дом Арренов оставался одним из самых надёжных союзников Тироша, и поддержать решение его главы было абсолютно логично. Имелось, однако, и второе соображение, которое для Деймона имело едва ли не большее значение. Леди Джейн к тридцати девяти годам так и не вышла замуж и не обзавелась потомством, а теперь, судя по всему, вовсе не успевала этого сделать. Её желание сохранить независимость, столь памятное Эйгону из их разговоров, теперь выходило боком не только ей, но и всему дому Арренов: наследником своим она давно определила сира Джоффри Аррена, обойдя пару более близких родственников. Самой леди Джейн он приходился пятиюродным братом, а принцессе Рейнире роднёй ещё более дальней, так что надеяться на крепость кровных уз мог только наивный дурак. Деймон таковым определённо не был, и потому решил выковать другую цепь, которой и хотел приковать к себе будущего «сокола». Оказав поддержку дальнему родичу жены и проложив ему дорогу к титулу, он получал по гроб жизни обязанного ему слугу; окружённый памятливыми вассалами, Джоффри Аррен должен будет постоянно оглядываться на человека вознёсшего его в Орлиное Гнездо и потому будет в должной степени преданным и надёжным. Возможно, будущему лорду Долины за лояльность уже пообещали небольшую золотую горку или красавицу-тирошийку в жёны. В любом случае, поддержкой сира Джоффри Деймон продлевал себе союз с Арренами на следующее поколение, а уж за это следовало уцепиться. — Сделаю, что смогу, — пообещал брату Эйгон. Деймон в ответ смерил его долгим взглядом и странным тоном проговорил: — А ты, похоже, ничего не понял, да, valonqar? Мне не нужно, чтобы ты сделал, что можешь. Мне нужно, чтобы ты сделал всё, в принципе всё, что необходимо, чтобы заткнуть пасть Отто с Орвиллем и запихать это сраное завещание прямо в пеклову глотку этого недомерка-короля, чтобы он его признал и утвердил. Выбора у тебя в любом случае нет. Или будешь и дальше делать вид, будто это не твой сын наставляет королю рога? О том, что Эймон не считал должным хранить верность своей жене, Эйгону и Лейне было давно известно. Долгое время казалось, что он держится в рамках неписанных приличий: грешит помаленьку, не выставляя свои измены напоказ всему свету, как это делали его кузены, не пренебрегая при этом Хелейной на людях. В последние месяцы ничего не изменилось ни в его нраве, ни в поведении, и даже назначение капитаном Драконьей Стражи после возвращения из Винтерфелла не поменяло его привычек, разве что универсальную отговорку подарило. Однако ещё на свадьбе лорда Старка Эйгон заметил, что королева Алисса всё чаще стала выделять его сына из общего сонма родичей, друзей и придворных. Пара их совместных полётов на драконах ничего не значила, но ведь были ещё и взгляды, брошенные Алиссой, когда она думала, что на неё саму никто не смотрит. Любой мужчина, ловивший на себе взгляд влюблённой в него женщины, мог их узнать, пусть даже направлены они были на другого. В Королевской Гавани подозрения принца обратились в уверенность. Пусть его сын стал капитаном драконоблюстителей, его лейтенанты служили мастеру над драконами, когда их молодой командующий ещё был ребёнком, и знали, кому они подчинялись на самом деле. Один из них, сильно смущённый смелостью собственного доноса, поведал Эйгону, что капитан встречается в Драконьем Логове с королевой, и разговорами об уходе за Красной Плясуньей и Шрикос их свидания не ограничиваются. Наказав драконоблюстителям молчать и хранить тайну сына, принц Драконьего Сердца вызвал своего наследника на разговор. На откровенный вопрос последовал столь же откровенный ответ, лишённый сожалений. Упорство в собственной ошибке и глупое мальчишеское «люблю» служили надёжным щитом против всех увещеваний об опасности такой связи и всех доводов рассудка. На вопрос, чем его не устраивает Хелейна, раз он полез в постель к королеве, поганец нагло поинтересовался, чем отца не устроила леди Визерра Илилеон. Можно было бы попытаться разлучить Эймона с королевой: запретить ему видеться с ней, лишить его должности капитана драконоблюстителей, отослать из столицы в Драконье Сердце, назначив его кастеляном, или сделать стюардом гнездовья в Дымной долине… Вот только толку от этого было бы мало. Сын унаследовал материно упрямство и с него бы сталось показать норов, не подчиниться отцу и сделать ситуацию ещё хуже и опаснее, чем она была. Решив, что зная о риске, он хотя бы сможет понимать, к какой беде готовиться, Эйгон сына отпустил. В общем, разговор вышел глупым, бессмысленным и бесцельным. Отпираться сейчас перед Деймоном было бессмысленно. Эйгон не стал отводить глаза и посмотрел прямо на принца-десницу. — С каких пор тебя вдруг стала заботить супружеская честь нашего племянника? — С того самого дня, как от неё стала зависеть жизнь моей дочери, — прошипел тот. — Не будь лицемером. Если бы тебя и впрямь это заботило, ты бы не позволил Алиссе дойти до измены, а Эймону наставить рога нашему драгоценному королю. Но, поскольку мой сын всё ещё жив, и они с Алиссой до сих пор не прервали связь, то это значит одно из двух, lekia: либо ты преувеличиваешь свою власть над дочерью, либо ты лицемерно предаёшься столь осуждаемому тобой андальскому ханжеству, как наша вдовствующая королева. Сам решай, что из этого для тебя хуже. — Не смей перекладывать на меня ответственность за это! — О, не переживай, эту ношу мы с тобой несём вдвоём. Даже вчетвером, если учесть наших жён, потому что они виновны в этом также, как и мы. Это неприятно признавать, брат мой, но мы вырастили безответственных детей, и сделали всё, чтобы они выросли легкомысленными и во всём полагались на нас. Это горькая, неприглядная, постыдная истина, lekia, но с нею придётся смириться. Деймон в досаде саданул кулаком по оконной раме, и стёкла в ней испуганно задребезжали. Нацелив указательный палец, словно меч, на Эйгона, он едва ли не по слогам произнёс: — Твой Эймон не смог удержать свой член в штанах. Кто должен был научить его, что трахать служанок и трахать королев – разные вещи? — А кто же дал ему достать член из штанов? Знаешь, в Бейлонисе есть одна занятная пословица – я узнал её ещё когда он звался Харрентоном, а мы с тобой думали, как добиться избрания Визериса наследником деда на Великом совете. Так вот, мои горожане любят говорить в таких случаях: сучка не захочет – кобель не вскочит. Алисса тоже не образец верной жёнушки, и не похожа на оскорблённую невинность, как и на жертву изнасилования. Принц-десница отчётливо скрипнул зубами и, развернувшись на каблуках, отошёл в центр горницы. Тяжело опершись обеими руками о резную спинку дивана, он молчал; а впрочем, что он мог сказать? Деймон в жизни бы не сознался, что дурно воспитал дочь, или что не может влиять на её поступки – оба варианта означали бы признание поражения, а этого брат никогда не умел делать. Предоставив ему подбирать слова, Эйгон воспользовался выпавшей возможностью и закрыл окно, а потом перешёл к следующему. Тихо звякали стёкла, смазанные щеколды бесшумно становились в пазы, трость едва уловимо стучала по укрытому тирошийским ковром полу. Подобно тому, как стихал в комнате ветер, унималось и всколыхнувшееся раздражение принца Драконьего Сердца. Внезапно Деймон издал короткий смешок. — Знаешь, — сухо сказал он, — если бы Алисса не затащила Эймона к себе в постель по собственной дурости, нужно было ей это приказать. Это лучше всех твоих заверений и обещаний, меня уже ими кормили – и вот к чему мы пришли. Какая разница кто как воспитал детей, и кто кого соблазнил, если теперь ты такой же враг короля, покрывающий измену королю, как и я? Теперь-то ты, valonqar, не сможешь вывернуть свой белый плащ – он одинаково грязен со всех сторон, как ни посмотри. Рука Эйгона застыла у рамы последнего окна. Едва начавшее возвращаться спокойствие исчезло, как дым на ветру, словно его и не было. Как сильно, должно быть, уязвило Деймона своеволие дочери, что он теперь в бессильной злобе плюётся ядом! Ещё хуже и неприятнее, он в этом был абсолютно прав. Любая попытка прикрыть неблаговидные поступки Эймона означала соучастие в государственной измене и конфликт с Железным Троном, которых так старался избегать Эйгон. Каким боком ни повернись, как ни посмотри, иного выхода, кроме активного участия в заговоре, не было. Вот чего стоит политический опыт нескольких десятилетий, знания, хитрость, уловки, умение договариваться и отстаивать свою позицию против безрассудства двух влюблённых идиотов. Отмерев, принц затворил окно, а после медленно подошёл к дивану, у которого стоял брат. Тот соизволил оглянуться на него и бросил взгляд исподлобья. Фиолетовые глаза смотрели выжидающе, в готовности к следующему ходу, к ответной шпильке, новому оскорблению, очередному шагу в этом танце из упрёков за давно совершённые поступки, за которые расплачиваться теперь приходилось всем. — А ты очень доволен собой, как я посмотрю, — ровным тоном заметил Эйгон. — На отца обесчещенной дочери ты явно не похож. — У меня есть повод, — осклабился Деймон. — Ты теперь со всеми своими детьми, драконами и мейстерами мой с потрохами. Твоего Эймона не спасёт даже повинная. Отрезаный хер и чёрный плащ – вот всё, на что он может надеяться, да только что-то мне подсказывает, что наш милосердный король вместе с членом ему за одно и голову прикажет оттяпать. Может, даже сам ручки решит запачкать, со злости-то. — Ты прав, истине нужно смотреть в глаза. Теперь я не смогу уклониться и не могу не поддержать тебя. Но кое-что ты всё-таки упустил. — И что же? — У тебя тоже нет выбора. У этой цепи два конца, и если ты полагаешь, что к одному прикован я, а другой ты держишь в руках, то ты наивнее собственной дочери, которая думает, что никто не заметит её измену. Ты такой же заложник этой ситуации, как и я, lekia. Деймон смерил его очередным долгим взглядом, по которому было непонятно, что он сделает следом: ударит его или рассмеётся. Эйгон как бы невзначай сложил руки на набалдашнике трости, звякнув при этом парой колец-когтей на пальцах. Звук этот явно не остался незамеченным для брата, потому что следом он фыркнул и, распрямившись, пожал плечами: — Пусть будет так, если тебе так кажется. Раз уж мы всё выяснили друг про друга и про наших детей, то, может быть, обсудим, что делать дальше? Ответ на этот вопрос был прост, неизбежен и сам рвался с языка, но как раз из-за этих простоты и неизбежности он острее чувствовал своё неприятие этого очевидного решения. Впрочем, само это чувство было не более чем ложью, попыткой знаменитой таргариеновской гордыни избежать противоречивого поведения, поступка, идущего вразрез со всем, что он делал прежде, что считал своим ненарушимым принципом – собственным принципом, избранным самолично, а не по завету богов. Ещё со времён, когда он только оседлал Вермитора, когда понял, что слово его как принца имеет свою цену и свой вес, Эйгон строго и последовательно отстаивал мир в королевском доме. Семейные распри, трагедии родственных междоусобиц, подобные той, что случилась с детьми короля Эйниса по воле Мейгора, могли погубить род драконьих владык и всю державу Завоевателя в придачу. Не такой судьбы Эйгон хотел своему дому и в меру сил делал всё, чтобы их избежать. Возможно, не всегда это выходило в должной мере элегантно, чтобы принц мог сказать, что совесть его не мешала ему спать, но принцип был важнее. Теперь же обстоятельства вынуждали его пойти наперекор этому многолетнему правилу, которому он следовал столь неукоснительно, что пошёл на размолвку с Деймоном, и всё внутри Эйгона восставало против этого из чистого упрямства и нежелания признавать собственную неправоту. Но что такое принципы против жизни его сына? Пусть Эймон хоть четырнадцать тысяч раз неправ – он всё ещё оставался его ребёнком, наследником, мальчиком, которого он старался вырастить таким, каким не суждено было стать ему самому. Все его ошибки, заблуждения, злые слова, оскорбления не стоили даже медяка против одной мысли о той угрозе, что над ним нависла. Строго говоря, даже его насмешку над его прошлыми отношениями с Визеррой Илилеон, даже сам этот глупый роман с королевой Эйгон ему простил в тот же миг, когда за Эймоном закрылась дверь после того злополучного разговора. Можно ли было поступиться принципами ради него? Можно и нужно, иначе какой из него отец?! Даже Визерис ради своего сына нарушил прежде данное слово, поставив дом Таргариенов на грань войны, а раз их с Деймоном слабовольный брат нашёл в себе достаточно смелости на такой поступок, то уж и Эйгон найдёт, уж в этом он Визериса ничуть не хуже. И всё-таки… Он столько лет оттаскивал дом Таргариенов от пропасти кровавого безумия, в которую он с упорством, достойным не дракона, но барана пытался сорваться, а сейчас сам толкал его в пропасть. Миновали дни, когда быть третьим из братьев означало решать конфликты старших, быть обоим сразу и советчиком, и судьёй. Пожалуй, впервые за всю жизнь не он выбирал сторону, а сторона выбирала его, не оставляя возможности ни отступить, ни уклониться, а раз так, то оставалось делать то, что должно. Спустя несколько тягуче-долгих мгновений, Эйгон, пожав плечами и подпустив в голос побольше безразличия, ответил: — Государственный переворот, что же ещё? — Тебе следовало сказать эти слова много лет назад, — усмехнулся Деймон. — Тогда бы мы обошлись куда меньшим количеством смертей и жизням наших детей ничто бы не угрожало. — И кого бы ты тогда убил? Трёх мальчишек? Или сразу нашего брата? — Отто Хайтауэра. Мальчишки бы доживали свой век на Стене, бездраконные, но живые, а Визерис… — Ты сейчас толчёшь воду в ступе, lekia, — холодно перебил его Эйгон. — Не ты ли предложил обсудить, что делать дальше? А сам сейчас возвращаешься к прошлому, и слова твои также нелогичны, как и тогда. — Ну да, конечно. Тебе, как и тогда, проще обвинить меня в жестокости или в отсутствии логики, чем признать собственную вину. — И в чём моя вина? В том, что я не хотел войны? — В том, что закрывал глаза и нихрена не делал! — рявкнул он. — Хотя нет, хуже: ты мешал действовать мне! Разве что на руках не вис, упрашивая помириться с Визерисом, улыбаться Отто, поклониться этой шлюхе-святоше в короне! — Сколько раз мы втроём с Визерисом говорили наедине? Или ты только со мной или только с ним? Без свидетелей, без посторонних, без гвардейцев, без драконов? Сколько раз ты сталкивался на лестнице с милейшим лордом Отто и Алисентой? Тебя послушать, так ты сотню раз был готов покончить со всеми – так почему не покончил? Только ли оттого, что я тогда настоял на компромиссе? Ты сам не решился стать вторым Мейгором, как тебя всегда звали, хотя имел такую возможность, поэтому не вини меня в том, что нашептала тебе собственная совесть. Хотя, вероятно, тебе проще назвать это малодушием, но и в этом я не повинен. — Конечно, — усмехнулся Деймон, — я сам виноват в своих грехах, а ты свят, как Верховный септон. Впрочем, первосвященнику и полагается быть святым. — Своих грехов я не отрицаю. Может быть, мои слова и поступки и привели нас сюда, вот только я был не единственным «поводырём». Братья снова уставились друг на друга, и со стороны это должно было выглядеть сразу и нелепо, и угрожающе. Каждый был непоколебимо уверен в своей правоте, каждый считал себя оскорблённым, каждый считал противника ничего не понимающим слепым глупцом. Эйгон по глазам брата видел, что тот не готов уступить и признать, что вину за то, каким стал сегодняшний день, нельзя повесить на кого-то одного. Деймон, очевидно, просто не мог допустить, что и он сам был в числе тех «поводырей», и что виноват во всей этой ситуации также, как и Эйгон, и покойный Визерис, и их жёны, дети, советники, вассалы… Они могли ещё долго так стоять, не в силах переспорить друг друга, но насущную проблему это бы не решило. Переступив через себя и раздувшуюся гордыню, Эйгон сделал последнюю попытку вернуться к делу: — Переворот. — Переворот, — эхом ответил принц-десница. Брат моргнул, и упрямство на его лице сменилось решимостью. — Всё нужно сделать быстро и сразу. Эйгон, Эймонд, Дейрон, Отто Хайтауэр должны умереть. — Дейрон не сделал нам ничего дурного, — напомнил мастер над драконами. — Конечно, он всадник Пламенной Мечты… — Хочешь предложить ему выбор между братьями и кузеном? — насмешливо спросил Деймон. — Как думаешь, кого он выберет? Или узы его дружбы с Эймоном настолько прочны, что выдержат и это испытание? Нет, конечно, можно дождаться, пока он что-нибудь сделает, если того так требует твоя совесть, но белее твои туники от этого не станут. Не переживай, можно устроить так, чтобы он умер быстро. Разумеется, всё нужно будет делать на земле и в столице… — Можно дождаться выезда Эйгона на охоту. Он же часто ездит в Королевский лес с леди Баратеон. Без короля столицу проще взять под контроль. — Ты готов лично искать нашего племянника под каждым кустом? В Королевском лесу он забьётся в первый же овраг и сбежит вместе с этой леди Кассандрой. Нет, весь этот клоповник надо выжигать разом и проще сделать это в одном месте. — На это потребуются силы. — Пусть Городской Стражей и командует этот дурень Гвейн, в ней ещё помнят, кто раздавал ей золотые плащи. — Этот дурень расставил везде своих людей, а всех твоих он уже давно вычистил. — Не учи меня, — огрызнулся Деймон. — Думаешь, я настолько глуп, что позволил бы сыну Отто Хайтауэра выставить на мороз всех моих лейтенантов и капитанов ворот? Выгнал он пару громких крикунов, а умные сидели да помалкивали, а самые умные из них ещё и хвалили нового командующего. Я умею играть в эти игры, valonqar. — Как скажешь, — отозвался Эйгон. — Но на то, чтобы перебить сторонников Зелёных в Городской Страже, тоже потребуется время. Возможно, придётся задействовать часть драконоблюстителей. — Не возможно, а точно и всех. И моряков с кораблей вывести на Рыбную площадь и Рыбную улицу. Ещё надо стребовать у твоего бастарда его наёмников – на отзыв кампании из Лиса потребуется время, но оно того стоит. — Всю Драконью Стражу я не отдам – Логово должно охраняться. Если что-то пойдёт не так, они не должны добраться до драконов. — Дельная мысль, — неожиданно согласился Деймон. — Иначе всё будет напрасно. Эймонда будет проще всего взять у этой его шлюхи. — Лучше по дороге от неё. Не думаю, что Эйрион даст хозяйничать в своём доме. — За обещание дракона он сделает, всё, что ему прикажут. Боги, этого ещё не хватало! — Ты хочешь пообещать бастарду дракона? — не веря своим ушам переспросил Эйгон. — Я уже пообещал. — Без моего ведома?! Деймон, мастер над драконами в Малом совете – я, а не… — Ты выбрал неподходящее время, чтобы вспоминать о чинах, — прошипел тот, — но раз ты сам о них заговорил, позволь напомнить тебе. что я – десница короля в Малом совете, и как советник ты подчиняешься мне. Я не обязан спрашивать твоего мнения по каждому чиху. — Это не чих! — Ты недавно попрекал меня, valonqar, что я-де лицемерю. Так вот, позволь открыть тебе глаза: сейчас лицемеришь ты. Неужели твой бастард от нашей дражайшей кузины, который помог мне окончить войну с Волантисом и дорнийским сбродом, который служил адмиралом королевского флота, а теперь служит мастером над шептунами, имеет меньше прав на дракона, чем твоя жена? — Да при чём тут Лейна?! Этот человек опасен, Деймон, это всё равно, как если бы Старому Гису или ройнарам подарили драконьих всадников, чтобы те потом направили их против Валирии! — Не кажется ли тебе, valonqar, что твои возражения лишены всякого смысла, после того как твоими заботами Лейна Веларион оседлала дракона? Раз всадницей стала правнучка короля, почему бы не пообещать того же королевскому правнуку? Каждый работает в полную силу, если поманить его достойной наградой. — Постой, я правильно тебя понимаю? Ты пообещал пирату и наёмнику, которого уже сделал мастером над шептунами, величайшую награду из всех, которые он может получить в этом мире, а после хочешь… обмануть его? — Дать или не дать – разберёмся после. — Десница равнодушно пожал плечами, видимо, не предавая особого значения своим словам. — Для того, чтобы получить свою награду, Эйриону нужно до неё дожить. Нет, брат сошёл с ума! Раздавать драконов налево и направо, словно это какие-нибудь мечи или кинжалы! Одно дело Лейна – женщина с гонором, но без какого-либо стремления воевать, – или Джейгор – в его лояльности пусть не Железному Трону, но хотя бы Деймону лично, сомневаться не приходилось. Но Эйрион, эта молодая версия Деймона, пошедшая по самому плохому, наёмничьему пути!.. Этому пирату все правила были чужды и ему не было никакого дела ни до богов, ни до людей: своей матери он позволял забавляться с дурно воспитанным юнцом-сумасбродом в собственном доме, он позволил осквернить прах бабки и всех своих предков! И этому человеку Деймон пообещал дракона и ещё чает его потом обмануть?! Не веря в то, что он слышал, Эйгон отвернулся и, ничего не видя толком перед собой, сделал пару шагов. Трость ткнулась в стальную решётку камина; огонь в нём плясал ярко, плотоядно усмехался, словно предчувствуя, предвкушая грядущее кровопролитие. Глядя на пламя, принц взмолился про себя: «Vagus, Ābrāzmus Ozdārlino drējȳr, Lua tolvio va gaoma irughas, botos daor zirȳla vindissis ospiksa ao, pirta irūdy gūrvos. Balerios, Āeksios Vīlībāzmo, Lua gīmis lua glaesas se morghūljas, botos daor kesy vīlībāzmo ojughilā. Meraksys, Ābrāzmus Imandūljio, aoha tepillot arrīs, īlon se īlo riñaro kaerīnās. Jorepan jemī .» — Ты первый начал раздавать драконов, valonqar, — напомнил Деймон, — так что не тебе меня осуждать за это. В отличие от тебя, я делаю это для блага дома Таргариенов. Так было с Джейгором. Так будет с Эйрионом, если будет, конечно. — Ты бросаешь факел в стог сена, lekia, — глухо ответил Эйгон. — Можешь встать рядом с ведром воды, если тебя это успокоит, — хмыкнул тот. — Но я всё равно это сделаю, нравится тебе это или нет. А поскольку, как мы уже выяснили, никуда деться друг от друга мы не можем, тебе придётся с этим смириться. Что ж, в этом он прав. Чтобы выпутаться из этой паутины, которую они все ткали друг для друга годами и в которую их со всего размаха столкнули их дорогие дети, ему придётся чем-то поступиться. Или сделать вид. А что до дракона для его бастарда… — Если тебя это так беспокоит, — продолжил Деймон, — то, когда мы добьёмся победы, от Эйриона можно будет избавиться. К тому же, бывали же случаи, когда драконы отвергали всадников? — Бывали… — эхом откликнулся принц. От расчётливого и сделанного так походя предложения брата его неожиданно покоробило. Казалось бы, при той непримиримости позиций и нетерпимости друг к другу, ставшую очевидной на похоронах тёти Сейры, переживать из-за жизни Эйриона Илилеона – верх лицемерия, но всё-таки… Можно ли спасать жизнь одного сына и одновременно соглашаясь убить другого, пусть он даже бастард, пират, наёмник и опасный душегуб без принципов? Тяжело вздохнув, мастер над драконами провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями: — Давай вернёмся к делу. Что нам делать с Королевской Гвардией? — Если всё обстоит так, как полагает Рейнира, то, возможно, ничего и не придётся. Ты же знаешь, влюблённые мужчины способны на совершенно безумные поступки? — Да, кажется, мне знакомы несколько таких идиотов, — кивнул Эйгон. Одним из них был его собственный сын, двумя другими – оба старших брата. Деймон, уловив шпильку, усмехнулся, но продолжил: — Тогда, вероятно, тебе известно и то, что безответно влюблённые мужчины способны на ещё большие безумства ради своих прекрасных леди.

***

Король Эйгон Таргариен, третий своего имени Говоря откровенно, Эйгона трясло. Трясло от осознания предательства, от собственной глупости, доверчивости и наивности, от унижения, которому подвергся и он сам, и Железный Трон в его лице, наконец, от того, как легко оказалось растоптать его чувства. Ещё утром он мог сказать, что у него была жена, а сейчас оказалось, что он пригрел змею на своей груди. Нет, даже две змеи! Этот пеклов зарвавшийся кузен, которого он возвысил по доброте душевной, посмел разинуть рот, протянуть руки к тому, что ему не принадлежало! От мыслей об этом паршивце его мутило, хотелось снова вспыхнуть, раскидать всё вокруг, разнести, расколошматить, как в тот проклятый первый раз, но… Но было нельзя, только не при Эйрионе, не при деде. Мастер над шептунами один раз уже видел, что из себя представляет королевский гнев, и снова демонстрировать ему, какую бурю эмоций может вызвать неверность этой шлюшки, Эйгон не желал. Один раз это ещё можно было списать на шок от внезапного предательства, но дважды так собственную слабость не оправдать. Король не должен был показывать слабость своим советникам, иначе они ею непременно воспользуются, как заботливые дяди воспользовались характером и болезнью отца и как пытались воспользоваться уже самим Эйгоном. Сцен перед лордом Отто нельзя было устраивать по другой причине. Взрыв гнева вызвал бы у него лишь брезгливую гримасу разочарования и спровоцировал бы лекцию о неуравновешенности и «детском» характере внука, который никак не мог повзрослеть. Подавив в себе желание разметать по кабинету стоявший на столе письменный прибор, Эйгон выдохнул и, постаравшись придать голосу твёрдость и равнодушие, сказал: — Голову с плеч. Обоим. — Ты торопишься, — строго бросил лорд Отто, не отрываясь от чтения поданного Илилеоном доклада, раскрывавшего все грязные подробности измены королевы. — Прикажешь мне продолжать носить рога?! — взвился Эйгон, жахнув кулаком по столу. Впрочем, на деда это не произвело никакого впечатления. — Лорд Отто прав, — заметил сидевший в кресле напротив Илилеон. — Гнев Вашей Милости справедлив, но сейчас спешка – ваш главный враг. Как бы не казалось это вам оскорбительным, будет лучше выждать ещё несколько недель. За это время мы подготовимся, я призову своих людей, на которых можно будет положиться… — А мой кузен всё это время будет трахать мою жену! — Это неприятная цена, но её нужно заплатить, если вы, государь, хотите уничтожить своих противников. — Для подготовки суда требуется время, — поддакнул мастеру над шептунами Отто. — Какое время?! Я сяду на Железный Трон, Коль схватит этих… этих развратников, бросит их к подножию трона и… — И этот суд назовут скорым и несправедливым, — отрезал дед. — Что значит «несправедливым»?! У нас есть доказательства, — король ткнул в бумаги, которые всё ещё держал в руках мастер над законами. — Все эти доказательства, — едва ли не по слогам произнёс тот, — это показания одной обиженной фрейлины, полученные не то подкупом, не то угрозами. — В основном подкупом, — вставил лорд Эйрион. — Тем более. Пусть это свидетельство и подтверждает наши общие догадки и подозрения покойного Юстаса, но никто в здравом уме не будет строить обвинение только на одном доказательстве. Кто такая эта леди Киллия Карларис? Бедная пентошийская родственница, взятая ко двору из милости. Королеве достаточно заявить, что кузина оговорила её из зависти, и это доказательство потеряет половину своей цены. Не всю, разумеется, но веры ей будет мало. — Мотив, по которому леди Киллия решила поведать нам тайну королевы, ни у кого не вызовет вопросов: желание выйти из тени на свет, заработать, сказав лишь пару слов против той, кто имеет всё и не спешит делиться этим «всем» с роднёй. — Вот только эта «пара слов» хороша как повод для расследования, а не как главное доказательство. Эйгон рухнул обратно в кресло, стёк по спинке вниз и потёр лицо руками. Внутри всё кипело, злость рвалась наружу, но что толку срываться, если нельзя придушить поганого кузена собственными руками? — Мне достаточно тех доказательств, что уже есть, — раздражённо бросил король. — Есть признание этой случницы, покрывавшей тайну измены королевы и принца. Судить их буду я, а не двор или… — Мы уже говорили об этом, Ваша Милость, — аккуратно заметил Илилеон. — Судья, конечно, вы, но нам нужно, чтобы приговор был справедлив не только в ваших глазах, но и в глазах ваших подданных. Иначе двор в лучшем случае вас не поймёт, в худшем же повернётся лицом к тем, кого будет считать невинно пострадавшими. — Хороши «невинные», — презрительно фыркнул Эйгон. — Как видно, поверенной, — лорд Отто демонстративно прокашлялся, — в этой тайне, была не одна только леди Киллия: она упоминает ещё леди Киру и леди Лизу. Добавим к ним ещё горничных, которые меняли одежду и постель королевы. Другие слуги тоже могли что-то видеть и слышать… Наконец, есть ещё драконоблюстители. — Последние исключаются, — сразу сказал Эйрион. — Почему это? — Во-первых, они по-рабски преданы нашему с принцем Эймоном отцу. С них станется умереть, но не выдать тайну, даже если допустить, что она им известна. Такая преданность заслуживает уважения, но для нас она бесполезна. Конечно, можно попробовать их разговорить, но, если позволите, особые методы бесед быстро вызовут ненужные сейчас подозрения. — А во-вторых? — Во-вторых, я не уверен, что Драконье Логово подходящее место для свиданий, — усмехнулся Эйрион. — Я, конечно, не был внутри, но если там несёт также, как в конюшнях… — В стенах есть комнаты для драконоблюстителей, — нахмурился Эйгон. — Они могут встречаться там. — Мне кажется это маловероятным. Предположим, королева могла заглянуть туда из любопытства один раз, но устраивать из казарменных комнат гнездо? Сомневаюсь, что ей вообще в голову придёт туда заходить. — Зато капитан Драконьей Стражи может счесть это удобным местом, — вставил дед. — Милорд, мой брат наглец и изменник, а не идиот. Как раз потому что эти места так легко для него доступны, он не станет их использовать – уж слишком это очевидный вариант. У них должно быть иное место. — Или вы хотите, чтобы мы так думали, — сурово заметил лорд Отто. — Милорд, неужели вы правда считаете, что после того, как я сдал Его Милости собственного брата, я стану вдруг его выгораживать? Вот ещё, только внутренних склок и подозрений им не хватало! — Всё, хватит! — оборвал их Эйгон, и деду пришлось заткнуться. — Раз нужны иные доказательства, так собирайте их! Допрашивайте слуг, драконоблюстителей, хоть саму Красную Плясунью! — Едва ли она что-то скажет, — улыбнулся Илилеон. — Так вы заставьте! — Мы займёмся свидетелями, — пообещал лорд Отто. — К другим фрейлинам подобраться не так просто, их верность королеве не так слаба, как у леди Киллии, — добавил мастер над шептунами. — Но на леди Киру можно повесить обвинение в заговоре тирошийских архонтов-недобитков. Это ложь, разумеется, все это понимают – Велгарисы после захвата города получили от принца Деймона едва ли не больше всех. Но это можно использовать как относительно логичный предлог. Леди Лиза Ланни совсем другое дело: её семья богата, так что её не купить, а чтобы обвинить её лорда-отца в нелояльность королю Тироша нужно быть полным идиотом. — Так найди крючок, на который она клюнет! — скривился король. — Можно её просто соблазнить – это будет несложно, особенно, если ей по нраву валирийцы. До леди Ланни Эйгон так и не добрался: пока думал, как бы к ней подступиться, чтобы не вызвать подозрений у Алиссы, лорд Боррос подсунул ему Кассандру, а уж та была лучше глуповатой подружки жены во всём. Как бы то ни было, предложение мастера над шепутнами, судя по похабной улыбочке уже предвкушавшего все особенности близкого знакомства с фрейлиной, к удивлению короля вызвало у него недовольство. Да, он не успел трахнуть леди Лизу сам. Да, после измены самой Алиссы соблазнение очередной её фрейлины казалось бессмысленной и по-детски беззубой местью. Но всё-таки такой кусок проносили мимо него! И тем не менее нужно было смириться. — Вперёд, — буркнул он. — Прежде, чем вы ринетесь выполнять приказ короля, милорд, — поспешил сказать лорд Отто, — я бы хотел затронуть ещё один вопрос. Я обратил внимание, что в вашем докладе нет ни слова о том, когда началась связь королевы и принца Эймона, только допущения покойного Юстаса. — Ответ прост, милорд, — откликнулся Эйрион. — Мне это достоверно неизвестно. Леди Киллия допускает, что королева вступила в интрижку с моим братцем ещё до того, как доверила ей свою тайну. Королева-де порой вела себя скрытно и странно, возможно, она встречалась с любовником. Возможно, это был принц Эймон, возможно, это был кто-то другой. Это отчасти согласуется с подозрениями септона Юстаса: измена королевы могла начаться гораздо раньше, чем мы узнали о первых её проявлениях. — Насколько раньше? — Сложно сказать. Может, пара месяцев? Полгода? Пара лет? Мне нужно опросить больше свидетелей, чтобы ответить определённо. Дед недовольно свёл брови на переносице: — Если всё зашло настолько далеко, то это ставит под сомнение законнорожденность принца Эйниса. Да, срок велик, но всё-таки… — Что? — неверяще переспросил Эйгон. — Какого Пекла ты несёшь?! Сама мысль о том, что его сын мог оказаться вовсе не его, нагулянным от кузена или Пекло знает от кого, казалась ему абсолютно абсурдной, а человек, предполагавший такое, не мог быть никем иным, кроме как выжившим из ума. Деду перевалило за шестьдесят, старческое слабоумие уже могло его настичь – умники ведь ему подвержены ещё больше, чем неграмотные крестьяне, об этом кто-то недавно упоминал… Нет-нет-нет, этого просто не могло быть! Эйнис – его сын, его и больше ничей! Алисса не могла понести от кого-то ещё, она ведь тогда даже дверь в свою спальню ещё не запирала. Эйнис похож на него, как сыну надлежало походить на отца: у них глаза одинакового оттенка фиолетового, и волосы серебряные, а не соломенные, как у Алиссы, и не рыжие, и не русые, и не чёрные, а ещё матушка говорила, что щёки у него точь-в-точь, как у самого Эйгона в детстве… В конце концов, если бы Эйнис не был его сыном, то в его колыбели не проклюнулось бы драконье яйцо, и Шрикос бы его не слушалась! — Нет, — решительно повторил Эйгон, — нет-нет, это бред! Эйнис не может быть бастардом, у него же есть дракон! Если бы она прижила его от какого-нибудь конюха или рыцаря, яйцо бы не проклюнулось, да и волосы – он чистый валириец! Эйрион деликатно кашлянул: — Осмелюсь заметить, что Ваша Милость сами андал как минимум наполовину, как и королева Алисса. Не будем сейчас считать капли крови и серебряные волоски на чужих головах, но если вашей крови достаточно, чтобы повелевать драконом, то почему разбавленной крови бастарда должно на это не хватить? Мы ведь уже говорили с вами об этом… — Мой сын на меня похож! Понимаешь ты это или нет?! Я вижу, что он от меня, и все это видят! — Но ведь и братец мой на вас похож. — Как кузен походит на кузена – это другое! — Но разве Эймон не сребровлас? И разве не фиолетовые у него глаза? Если судить по этим чертам, то в отцы Эйниса можно записать почти любого валирийца. А если учесть, что королева сама наполовину валирийка, то цвет волос его отца и вовсе теряет значение – всеми чертами, по которым мы определяем валирийца, ребёнка могла наградить его мать и её родня. — Я знаю, что это ещё страшнее, чем узнать про измену жены, — вмешался Отто. Он старательно подбирал слова, тон его был близок к отеческому сочувствию, что для него было большой редкостью, но Эйгон едва его замечал. — Однако мы не можем исключить такой вариант. По крайней мере до тех пор, пока не получим иные показания, которые исключат его. — Если наследник престола – бастард, то тем больше у нас оснований требовать расторжения брака, — безжалостно произнёс Эйрион. — Мне сложно судить о том, как расторгаются браки в других землях, где вы побывали, милорд, но здесь это отнюдь не простое дело. Вера в Семерых считает брак нерасторжимым до смерти одного из супругов, если только не было оснований считать брак несовершённым или недействительным с самого начала. Ни то, ни другое здесь не применимо: консумация брака короля и королевы Алиссы была подтверждена, а браки между кузеном и кузиной Вера признаёт без всякой доктрины исключительности. — Дорогой лорд Отто, я не собираюсь спорить с вами о браках и правах, — поднял руки Илилеон. — Мне просто показалось, что кто-то должен был произнести эти слова, пусть они и звучат для нашего государя страшно и кощунственно. Эйгон зажмурился, лишь бы не видеть этих семижды проклятых советников, льющих кипящее масло своих слов в его открытую рану. Мейстеры-философы, как учил дядя Эйгон, считали, что король – это отец всей державы, а королева – её мать. Разве может быть так, что мать неверна отцу, а отец – никакой, в сущности, не отец и детей не имеет? С другой стороны, за последние недели слишком многое утратило прежний смысл. Он и в измену Алиссы отказывался верить, но доказательства ведь нашлись и будут находиться. — Лорд Эйрион прав, — сказал король; собственный голос слышался ему сухим и безжизненным. — Если будет доказано, что Эйнис – бастард, брак будет расторгнут немедленно. — Наличие бастарда, как и неверность жены не является основанием для развода, — напомнил дед. — Можно иметь хоть выводок незаконнорожденных сыновей и самые ветвистые рога во всех Семи Королевствах, но каждый септон скажет, что брак твой будет действителен, а жену надо любить и воспитывать. — Что позволено быку, то не позволено дракону, милорд, — усмехнулся Эйрион. — Пусть голозадые крестьяне терпят изменяющих жён, пусть глупые лорды воспитывают чужих бастардов, но ведь сейчас дело идёт о короле и наследнике Железного Трона. Уверен, в седой древности Вестероса найдётся пара примеров, подтверждающих мои слова. Отто открыл было рот, чтобы возразить, но вдруг нахмурился. — Прецеденты, конечно, найти не сложно, но… — Но? — заинтересованно подался вперёд мастер над шептунами. — Последствия у них были довольно кровавыми. — Насколько кровавыми? Бросив недовольный взгляд на Илилеона, как будто наслаждавшегося тем, куда зашёл разговор, дед ответил: — Вам, конечно, ничего не известно о Годах Увядшего Сада, кровавой междоусобной смуте, сотрясавшей Простор по вине Гарта Десятого, но я лично убедился в том, чтобы моим внукам о ней поведали. — Дядя Эйгон очень любил эту историю, — припомнил король. — Он говорил, что из всех ошибок, которые только мог совершить король, Гарт Седобородый не упустил ни одной, не использовав при этом ни единой возможности спасти себя и свою державу. — Могу догадаться, почему принц Эйгон так жалует эту часть истории дома Гарднеров, — сухо заметил дед. — Суть её такова, милорд. Мейстеры говорят, что Гарт Десятый долго не имел детей. Двух дочерей ему родила лишь вторая супруга, и из соперничества их мужей, лорда Пика и лорда Мандерли, и выросла та кровавая усобица. Однако у Гарта была и первая жена: Бетани Хайтауэр. Она слыла редкостной красавицей, которую на каждом турнире провозглашали королевой Любви и Красоты, и она не увяла даже после того, как родила Гарту двух сыновей. Но в один злосчастный день при всём дворе, когда её король-муж восседал на своём Дубовом Троне, королеву Бетани обвинили в супружеской измене. Обвинение было по большей части голословным, и многие мейстеры Цитадели потом склонялись к тому, чтобы считать это следствием заговора. Дескать, королеву несколько раз замечали в обществе одного из рыцарей ордена Зелёной Руки, тот оказывал ей знаки внимания, а она позволяла ему слишком много вольностей в свой адрес. До определённой степени Гарт Десятый ещё мог это терпеть, ведь красавица-королева была лучшим цветком в его саду, и восхищение ею было естественным, но это обвинение оскорбило его до глубины души. Впав в безумную ярость и не слушая советников, он бросился в покои королевы и собственными руками задушил её. Того рыцаря схватили и, хотя он клялся, что не тронул королеву и пальцем, оскопили, четвертовали, а имя вымарали из всех орденских книг и хроник. Юных принцев объявили бастардами и заточили в темницу, из которой они не вышли. Советники Гарта не успели ни возразить, ни воспрепятствовать ему, а большинство вассалов и вовсе одобрило эту бессудную расправу, посчитав, что обманутый муж был в своём праве. Вера тоже предпочла закрыть на неё глаза: возгордившаяся грешница, нарушившая священные супружеские обеты, оказалась очень удобным примером в проповедях против сладострастия и похоти. Король вскоре после этого женился вновь, но новая жена так и не родила ему сыновей. Писали, что, когда дорнийцы захватили Хайгарден и пришли по душу Гарта, к тому моменту давно выжившему из ума, тот, перемазанный собственным дерьмом, звал на помощь своих отвергнутых сыновей. Ревность, даже обоснованная, лишает мужчину разума и может привести к непредсказуемым, гибельным последствиям. Вот почему я так настаиваю на осторожности при расследовании и тщательно подготовленном суде. Я не хочу, чтобы мой внук повторил судьбу Гарта Десятого. — Теперь я понимаю, почему эта история нравится моему отцу, — рассеянно заметил Эйрион, но в тоне его Эйгон расслышал насмешку. Конечно, дядя не мог пройти мимо истории, в которой королева из дома Хайтауэров вольно или невольно стала источником бед целого королевства. — Вызовите в столицу Верховного септона, — приказал король. — Пусть он разбирается, действителен этот брак или нет. Тем более один из его предшественников уже как-то развёл дядю Деймона с этой его леди Ройс – пусть и этот поработает. Отто в ответ лишь покачал головой: — Во-первых, Верховный септон стар и не поедет через весь континент даже по такому важному делу, особенно в разгар зимы. Если он умрёт по дороге, а это весьма вероятно, то нас обвинят в том, что мы уморили Глас Семерых. — А хрен ли он торчит в Староместе, когда он нужен мне здесь?! — Во-вторых, — не отвлекаясь на королевское недовольство продолжал дед, — и принц Деймон, и леди Рея Ройс поклялись на Семиконечной Звезде, что никогда не были друг другу мужем и женой в полном смысле этих слов. Ты такой присяги дать не сможешь, а даже если вздумаешь соврать – все Семь Королевств поймут, что это лжесвидетельствование, ибо все помнят, как ты похвалялся своими успехами, и кровавые простыни демонстрировали всему двору. — Может быть, Верховный септон согласится прислать своего представителя? – поинтересовался Эйрион. — Пусть лично он присутствовать не может: старость и болезни – достойная причина. Но что мешает ему прислать Праведного или кого-то ещё? — В столице есть семеро Праведных. Думаю, он может наделить их необходимыми полномочиями для рассмотрения дела о браке короля. К тому же, в отличие от Верховного септона, они… не настолько принципиальны. С ними будет проще договориться. — Прекрасно, договаривайтесь, — мрачно подвёл итог Эйгон. — Если вам так нужны все эти пекловы формальности, все эти сраные представления – отлично, будет вам ярмарочный балаган. А теперь оставьте меня. Дед недовольно нахмурился, но подчинился. Из кресла он поднялся без стариковского кряхтения – следил за собой, старый плут; то, что он начал оглядываться, не могло не радовать. Стало быть, сообразил, что следующим после старших принцев избавиться могут уже от него самого. Если мастер над законами действительно собирался исполнить королевский приказ, то мастер над шептунами следовать его примеру не торопился. Илилеон встал со своего места неторопливо и не сразу; стоило Отто покинуть кабинет, он вкрадчиво поинтересовался: — Мой государь, вас разочаровал мой доклад? — Разочаровал? — Эйгон горько усмехнулся. — Нет, что ты. Всего лишь убил веру в ближних. — Правда режет нас острее всех клинков. Это какая-то святошеская истина, которую повторяют равно септоны и мой отец-язычник, но здесь с ними можно согласиться. Позвольте только прибавить от себя пару слов: на каждый клинок можно найти броню, которую он не возьмёт. — И чем же ты посоветуешь защищаться от правды? Ложью? — Это пустые философствования, Ваша Милость, я от них далёк. У каждого свой способ защиты, и вам придётся найти его самостоятельно. Сказано просто, но Эйрион прав – есть ноша, которую каждый должен нести в одиночестве. У короля она ещё тяжелее, чем у прочих, ведь на нём груз не только его собственной жизни и его семьи, но и всей державы, а уж с этим не смог бы помочь ему и десница, даже будь дядя Деймон в действительности его помощником и правой рукой, а не алчным властолюбцем, намеренным украсть Железный Трон. Однако одно дело заниматься политикой, когда никто не может или не хочет тебе помогать, а только виснет на руках, и совсем другое, когда тебе приходится становиться жертвой предательства собственной жены. Эйгон Третий не успел стать Гартом Десятым, но лучше он себя от этого не чувствовал. Руки Эйгона сами собой сжались в кулаки. Как эта шлюха только посмела… Теперь у него нет жены, да и сына, видимо, тоже нет! Но новую волну всколыхнувшегося гнева пресёк Илилеон: — Ваша Милость, если позволите, я выполнил и другое ваше поручение. — Говори. — Вопрос верности потенциальных драконьих всадников решён. — Кажется, я велел тебе заняться этим в первую очередь, — недовольно сказал Эйгон. — А ты перетряхивал бельё Алиссы. — Возможно, это было самоуправством с моей стороны, но это было гораздо менее затратно. — Не «возможно», а точно! Деда я вызвал сам, но ты должен был начать с другого. — Моя вина. В любом случае, я озаботился тем, чтобы семьи этих всадников оказались под опекой Железного Трона. — Взял их под стражу? — Нет, всё не настолько прямолинейно. Если говорить о вашей единокровной сестре-купчихе, то я скупил долговые расписки её родственников по матери и названному отцу. У неё самой дела идут неплохо, но вот родня живёт не по средствам. Её племянник проигрался в пух и прах, её дядя потерял два корабля с грузом в зимних штормах только с начала этого года, её дед по матери болен, её названный отец… — Я понял тебя, — оборвал его король. Знать про финансовые проблемы купчихи и её родни было ни к чему. — Если ты считаешь, что этого хватит, то будь по-твоему. — Бастард архимейстера Вейгона – горький пьяница, вечно испытывающий нужду в деньгах, выпивке и бабах. Бастард принца Деймона, тот, который кузнец, недавно стал отцом, и дочь его родилась слабой и больной. Потребовался всего лишь доверительный разговор с замковым мейстером, он на удивление смышлёный человек – сразу понял, что говорить заботливому отцу и как лечить его дочурку. У других всё также примитивно: долги, несчастные или порочные родственники – сплошная скука, если позволите заметить. Одной пришлось помочь избавиться от жестокого мужа, другому от заевшей его тёщи, третий хлопотал за сына-идиота, которого пришлось взять в замковую стражу, хотя он не отличит наконечник копья от конца древка. Есть ещё леди Крапива, но, полагаю, о ней Ваша Милость осведомлены не хуже моего. — Осведомлён, — кивнул Эйгон. Крапива давно вышла из тени вдовствующей королевы, став сперва его фавориткой, чтобы потом стать прислужницей Юстаса и любовницей бывшего пирата. Последнее король находил особенно забавным, а потому решил проверить мастера над шептунами: — Как тебе её сиськи? — Удобно ложатся в руку. — Как ловко ты обошёл слово «плоскодонка». — У всех свои вкусы, Ваша Милость. — Тоже верно. Стало быть, всё готово? — Со стороны людей – да. Дюжина бастардов драконьей крови разной степени густоты к услугам Вашей Милости. — А драконы? — Это другой вопрос. Я не стал лезть к ним слишком уж откровенно – это вызвало бы вопросы у драконоблюстителей, а значит и у моего папаши. Из того, что я сумел заметить, на Драконьем Камне достаточно молодняка, их хватит на всех. — Вот только нам не нужны змеёныши, которые не могут всадника на спине унести, — поморщился Эйгон. — Таких не выставишь против Караксеса и Вермитора. — Во-первых, когда я говорил о «молодняке», то имел ввиду и тех, кто сопоставим с Солнечным Огнём. Да, это не старики, как Вхагар, но драконы ваших кузенов меньше. — Вот только у моих дядей есть не только они. — Во-вторых, на Драконьем Камне есть и кое-кто покрупнее, — хищно, совсем по-драконьи улыбнулся Эйрион.