Глава 1. Отражение, которого не должно быть

      Присутствие чуда в жизни ребёнка — это не просто утешение, а точка опоры, на которой держится его понимание мира. Сказки, единороги, феи, Дед Мороз, волшебные палочки — всё это не обман, а необходимый язык, на котором ребёнок учится говорить с реальностью. Вера в чудо — это вера в доброжелательность мира, в надежду, в мечту, в себя.       Но однажды приходит день, когда эта вера трескается. Если Деда Мороза нет, значит, и другие чудеса невозможны? Взрослые — это вчерашние дети, которым когда-то запретили ждать чуда. И Вселенная, словно желая напомнить о себе, вмешивается в тот момент, когда человек уже почти готов сдаться.       До совершеннолетия оставался жалкий месяц, когда она, как истинный взрослый, перестала верить в чудо. Но Вселенная, видимо, не собиралась отпускать человечество без напоминания о том, на что способна. — Дорогая Вселенная, у тебя специфическое чувство юмора, — тихо произнесла она, стоя перед ростовым зеркалом.       Отражение было чужим. Огненно-рыжие, прямые пряди волос, бездонные голубые глаза, светлая, почти фарфоровая кожа, маленький вздёрнутый нос и фигура, которую можно было бы назвать идеальной, если бы не ощущение, что всё это — костюм, надетый на чужое тело. Помимо узнаваемой внешности, милое имя в паспорте в придачу.

Блум МакКенна.

      Комната в пастельных тонах давила уютной фальшью: наклоняемый письменный стол, заваленный рисунками и чистой бумагой, фигурный ковёр в форме сердца — дурацкого розового цвета, полки с книгами о феях и творческий беспорядок. На стенах — постеры с улыбающимися персонажами, гирлянды из бумажных звёзд, баночки с блёстками, которые, видимо, должны были создавать «волшебную атмосферу».                   Чужие воспоминания отдавались в голове тупой, навязчивой болью. Одиночество. Слишком много этого чувства за размытыми образами прошлого. Отвратительно. Мысли о том, почему в прилегающей к комнате ванне на плитке застыли кровавые разводы, а на раковине лежит станок со следами крови, заставляли подавлять рвотные позывы. Воздух в ванной всё ещё пах металлом и чем-то сладковатым, тошнотворным. Она отвернулась, судорожно сглотнув.       Она могла бы посочувствовать героине знаменитого мультсериала, но получалось из рук вон плохо — особенно когда вспоминала, как оказалась здесь.

***

      Пробуждение оказалось похожим на возвращение из небытия — мучительным, медленным, невыносимым. Тело ныло так, будто по нему действительно прокатился тяжёлый грузовик, раздавив каждую кость, каждый сустав. Любое движение отзывалось острой болью, словно мышцы и связки протестовали против самой мысли о жизни. Кисти покрылись неприятными мурашками, будто кровь в них застыла, отказываясь циркулировать.       Голова кружилась с такой силой, что комната вокруг казалась размытым пятном, теряющим очертания. Во рту стояла горькая, противная муть — привкус чего-то испорченного, тошнотворного. Живот скручивало болезненными спазмами, заставляющими сгибаться пополам.

Так плохо ей не было никогда в жизни.

      Открыть глаза оказалось почти невозможным подвигом, особенно когда смотреть на свет сравни полоснуть ножом по лицу. И чем больше она приходила в себя, тем острее становились эти ощущения — боль, тошнота, невыносимая тяжесть во всём теле.       Дышать было трудно. Воздух казался слишком густым, слишком тяжёлым для лёгких. Сердце колотилось где-то в горле, гулко отдаваясь в ушах, словно пыталось вырваться из грудной клетки. По телу разливался холод, пронизывающий до костей, и одновременно горела кожа — озноб и лихорадка сплелись в мучительный танец, от которого хотелось сбежать даже в небытие.       Она попыталась приподняться на дрожащих, непослушных руках. Получилось с трудом — тело предательски подгибалось, мышцы отказывались слушаться. Мысли путались, ускользали, как песок сквозь пальцы, не желая складываться в нечто осмысленное.       На тумбочке у кровати виднелись упаковка лекарств и стакан с водой. Она механически потянулась к ним, выпила, надеясь на облегчение. Но стало только хуже — будто отравление усилилось, будто желудок сжали невидимые тиски.       Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: это не её комната. Но она тут же растворилась, не успев оформиться, утонув в волнах боли и дурноты.       Желудок продолжал свои мучительные кульбиты, настойчиво требуя освобождения. Думать было почти невозможно, хотя отчаянно хотелось вспомнить — что привело к этому состоянию, что стало причиной такого адского недомогания. Но общее бессилие пригвождало к постели, а дрожащие, похолодевшие конечности не держали вовсе.       Во рту стояла невыносимая горечь, тошнота подступала к самому горлу. Казалось, её тошнит от одного лишь дыхания — от воздуха, от запаха, от самого существования в этом теле. На глаза накатили слёзы — от бессилия, от отвращения к собственному организму, от осознания собственной хрупкости.       Она схватилась за живот, сильно согнувшись, стиснув зубы до боли в челюстях. Разогнуться было невозможно — живот крутило с такой силой, что дыхание перехватывало. К гортани быстро поднималась рвотная волна, горячая, жгучая, неумолимая.       Она успела закрыть рот ладонью, сильно прижав её, чувствуя, как тёплая жидкость устремляется наружу. Это было отвратительно — ощущать, как собственное тело извергает из себя всё содержимое, как мышцы горла и пищевода непроизвольно сокращаются, выталкивая эту мерзкую массу.       Почему ей так плохо? Другого слова просто не подобрать, чтобы описать это состояние — между жизнью и смертью, между сознанием и обмороком, между желанием выжить и мечтой никогда больше не просыпаться.       Кровать манила. Не в силах сопротивляться, она заснула, поджав ноги к груди.

***

Ей хотелось перестать бояться ошибок, которые были неизбежны на всём жизненном пути. Она мечтала быть идеальной, прекрасно понимая всю эфемерность этого слова. Её детская душа хотела гордости родителей, чтобы те перестали сравнивать её с занозой Митси, хотела быть лучшей. Но не получалось. Чтобы она ни делала, лучшими были другие.

***

      Утро следующего дня началось с уборки ванной и выноса из дома отвратительных таблеток. Её организм слишком остро реагировал на тонкий запах медикаментов — девушку начинало бить ознобом, дрожью, холодной лихорадкой. Ей становилось до слёз плохо, трудно было дышать, а сердце гулко стучало по рёбрам.       Воспоминания бились где-то на задворках сознания. Блум завидовала — завидовала по-чёрному каждому, кто был хоть в чём-то лучше. Ничего общего с принцессой Домино из мультсериала. Она не ценила никого вокруг, шла по головам, портила отношения, обманывала, предавала, а когда ей ответили тем же — тут же покончила с собой.

Слабая. Озлобленная. Пустая. Гнилая.

Такой была Блум.

      Воспоминание о прошлом владельце тела заставило скривиться. Не хотелось иметь ничего общего с бывшей принцессой. Так девушка пришла к тому, что убирала комнату, выкидывая все рисунки, книги о феях, убирая всю ложь из дома. Блум не была милой и доброй, но исправно играла роль хорошей девочки. Мерзость.       В голову закрались мысли, которые терзали её с самого утра. Что делать дальше? Куда податься? Кого позвать на помощь? Где её тело? Что с ним случилось? Можно ли вернуться в прежнюю жизнь? Неизвестность убивала, а решений всё не было. Она пыталась собрать себя воедино, откинуть панику и мыслить рационально — бесполезно.       Она не была смелой. Она была семнадцатилетней девочкой-подростком, оказавшейся в другом месте. Не зная, что происходит с её семьёй. Ей было страшно от мысли, как убиваются родители. Как рыдает мама, как расстроился папа. А ещё боялась, что у бабушки и дедушки просто не выдержит сердце. Она не понимала, для чего попала в это тело. У неё не было никаких особых талантов — да, умная, но и только.       Со временем она привыкла. Привыкла убираться в доме, привыкла к новому имени, привыкла, что третья ступенька снизу у лестницы скрипит, привыкла, что бесконечный запас чая хранился в верхнем правом кухонном шкафчике. Она свыклась. Смирилась. Дни текли медленно, как густой мёд. Она научилась не смотреть в зеркало слишком долго — отражение всё ещё казалось чужим, но уже не вызывало паники. Научилась готовить простые блюда, не вызывающие тошноты. Научилась слушать тишину дома, которая раньше давила, а теперь стала фоном, почти уютным.       Вечерний воздух ударил в лицо, как только Блум высунулась из окна на улицу. Закутавшись посильнее в нежно-голубой кардиган, она аккуратно села на пожарную лестницу, растирая заледеневшими пальцами вмиг покрасневшие костяшки рук. Ветер был холодным, но свежим, пахнущим чем-то далёким и неуловимым — то ли дождём, то ли свободой. — У меня есть еда, крыша над головой, люди, которые меня любят просто за то, что это я. Может, всё не так уж плохо?       Чистое небо было ответом. Облака медленно текли к солнцу, которое дарило оранжево-розовые лучи людям, возвращавшимся с работы. Где-то внизу гудели машины, слышались обрывки разговоров, смех детей. Жизнь текла своим чередом, и она была частью этого потока — странной, чужой, но всё же частью. — Худшее, что я могу сделать — это потонуть в жалости к себе и проебать и эту жизнь. Мне нужно начать строить планы на будущее. Надо начать выбираться из своей скорлупы, в которую я залезла. Интересно, а какое сейчас число вообще?       Оказывается, с момента попадания в это тело прошло две недели. Наверное, скоро вернутся родители принцессы, а значит, не за горами и события сериала. — Блум, мы дома! — снизу послышался хлопок двери, шум шагов и шуршание пакетов. Вспомнишь лучик — вот и солнце. — Иду, мама! — улыбка сама по себе оказалась на лице.

Жди, хранительница огня Дракона, Магикс.