Глава 2. Пепел и пламя

      Блондинистого билета в Алфею пришлось ждать почти месяц — долгих, тягучих недель, которые растягивались, как резиновая лента, готовая вот-вот лопнуть. Блум обладала терпением, в этом её нельзя было упрекнуть. Она умела ждать, умела терпеть, умела делать вид, что всё в порядке. Но изводить себя — это уже было нечто иное, нечто патологическое. Она подозревала, что за последние события заработала какое-то тревожное расстройство.       Подозревала, но не стремилась убеждаться. Знание иногда хуже неведения — хотя бы потому, что знание требует действия.       Каждый раз, когда Блум уходила в этот дурацкий парк, она минимум двадцать минут стояла у двери, судорожно дёргая ручку. Это вызывало бессильное, липкое раздражение — идти против себя было невозможно. Она буквально прирастала к полу, не в силах сдвинуться с места даже на сантиметр, словно невидимые корни проросли сквозь подошвы кроссовок и вцепились в доски.       Ванесса и Майк были бы плохими родителями, если бы не заметили перемен. Они были бы безответственными, если бы не отвели дочь к специалисту.

К счастью, они не были ни теми, ни другими.

      Так каждый вечер субботы Блум приходила к подростковому психологу — в кабинет с мягким креслом, приглушённым светом и запахом лаванды, который должен был успокаивать, но лишь раздражал. Они беседовали о жизни. Блум считала эти разговоры бессмысленными. Профессор считала, что у рыжей явное генерализованное тревожное расстройство и, возможно, депрессия. Только вот причина оставалась неясной. Но где-то в глубине сознания Блум понимала: причина — она сама. Она стала для себя триггером.       Это только в сказках герой быстро и без последствий просыпается в новом теле, а потом спешит всех спасать. Блум на такие истории лишь покрутила бы пальцем у виска. Вот где действительно и смех, и грех.       Блум просто не представляла, что будет делать дальше. Все эти сложности медленно убивали, травили душу, разъедали изнутри, как кислота. Поздно ночью она садилась перед открытым окном и молча плакала — беззвучно, без рыданий, просто позволяя слезам течь, пока не высохнут.       Это была своеобразная молчаливая истерика, эдакий протест против реальности нового мира. Истерика — это же вытеснение проблемы эмоциями. Человек видит перед собой проблему и пытается вытеснить её из психики бурным проявлением чувств. Проблема при этом так и остаётся нерешённой.       Было бы глупо не понимать этого, но что-то сделать самостоятельно Блум не могла. Это как видеть развязанные шнурки, но не иметь возможности даже прикоснуться к ним — руки связаны невидимыми нитями, пальцы не слушаются.

Проблема ли это?

Определённо.

      Но сказать психологу девушка так и не смогла.

Глупо?

Да.

Самонадеянно?

Да.

      И ситуация была бы невероятно идиотской, если бы не ещё одна выявленная проблема. Блум не могла принять помощь. Никакую.       Уметь принимать помощь от других людей так же важно, как и оказывать её. И если со вторым всё было замечательно, то с первым — явная, зияющая проблема.       Всё человеческое общество построено на взаимопомощи. Нас с самого раннего возраста приучают принимать помощь от родных и близких безвозмездно и с радостью — меняют пелёнки, кормят из бутылочки, подкладывают поближе погремушку, когда мы её уронили. Но потом начинаются странные изменения — у ребёнка возникает внушённое чувство долга и вины за всё, что для него делают. С одной стороны, это необходимо, чтобы он стал самостоятельным и усвоил общественные моральные нормы. С другой — это заставляет его чувствовать себя неудобно всякий раз, когда приходится взаимодействовать с кем-то по вопросам взаимопомощи.       В прошлой жизни она была одна, сама по себе, как кошка. Сама решала свои проблемы, сама себя кормила и одевала. Сама. Все свои семнадцать лет девушке никогда не помогали по-настоящему, поэтому и сама всё делала. А кто вместо неё?       Это стало стилем жизни, и Блум находила множество рациональных доказательств для правильности своего поведения. Она не принимает помощь от других, потому что сама всё знает и лучше всех разбирается в своей проблеме. Никто не поможет, потому что она — главный специалист в собственной жизни.

Настойка подорожника и книга «Исцели свои душевные раны сам» помогут лучше докторов и психологов.

      И, наверное, это так и не стало бы препятствием для жизни, если бы Блум не была в растерянности. Если бы могла глушить свои психологические проблемы. Если бы была гениальной актрисой. Но не судьба. И если она не переживала за себя, то за окружающих...       Девушка не могла видеть расстроенные и обеспокоенные лица Ванессы и Майка, не могла выносить сочувствия в глазах заботливого психолога. И это бесило. Желание обрадовать их всех рушилось о невозможность принять помощь, а понимание проблемы добавляло лишь злобы и агрессии — направленной на себя, всегда на себя.       Идеальным снятием стресса оказалась медитация. Особая техника дыхания и концентрация погружали медитирующего в необычное состояние: организм расслаблялся, будто во сне, но сознание оставалось ясным. Медитирующие люди менее тревожны, легче переносят жизненные удары и в целом воспринимают жизнь оптимистичнее.       Но кое-чего люди не знали. Если глубоко уйти в себя во время медитации, можно почувствовать свою энергию, даже увидеть её. С феями было чуть иначе — они видели не только энергию, но и очаг своей силы.       У Блум это был самый настоящий пожар — яркий, почти кроваво-красный огонь с тьмой вокруг. Безжалостный. Опасный. Кровожадный. В сериале цвет был мягко-оранжевый, тёплый и уютный. Значит ли это, что эта реальность не соответствует канону вообще? Или это она изменила силу?       О, это было наименьшей проблемой Блум.

Настоящая проблема началась позже.

***

      Духи, призраки — называйте как хотите, суть одна. Они чувствовали магически одарённых, приходили к ним, а вот что дальше было с молодыми феями и ведьмами, никто не знал. И Блум не исключение.       Началось всё с кошмаров. Странных, порой пугающих до икоты своими сюрреалистичными пейзажами. Кладбища, утонувшие во тьме леса, старые особняки стали почти родными для девушки, а вот феи, появляющиеся там, — нет.       Однажды, во время особенно глубокой медитации, Блум увидела её — высокую женщину в платье из сплетённых лунных лучей и теней. Её волосы были цвета ночного неба, а глаза светились, как далёкие звёзды. — Ты думаешь, мы злые, — сказала женщина, и её голос звучал одновременно везде и нигде. — Но это не так. Мы — необходимые. — Что вы? — спросила Блум, понимая, что говорит с кем-то древним, старше самого времени. — Мы — земные феи. Хранительницы баланса. Но лучше увидеть один раз, чем услышать тоже самое тысячу раз.       Женщина подняла руку, и воздух затрепетал, как поверхность воды. В нём возникли образы — древние, туманные, но отчётливые. — Когда мир был молод, магия текла свободно, как река. Но люди становились всё больше, всё плотнее заселяли землю. Их вера в старое исчезала, уступая место железу и камню. Магия начала угасать, как огонь без дров.       Тогда мы, земные феи, заключили договор с самими Высшими силами. Мы стали посредниками между мирами — забирали жизненную силу у людей и превращали её в чистую магическую энергию. Да, это звучит жестоко. Но без этого магия исчезла бы полностью, и все миры, которые она питает, рухнули бы.       Образы сменились — теперь Блум видела фей, склонившихся над колыбелями человеческих детей. — Всем земным феям свойственна особая заинтересованность в произведении на свет потомства, и они обычно весьма благосклонно относятся к любовникам. Не важно, человек это, эльф или ещё кто-то. Как бы то ни было, в тех немногих известных случаях, когда у фей рождались дети от немагических существ, они были хилыми и слабыми.Поэтому у земных фей наблюдается скверная привычка воровать из колыбелей человеческих младенцев, а вместо них оставлять своих подменышей — уродливых и тупых детей. Блум почувствовала, как по спине ползёт холод. — Это... чудовищно. — Это необходимо, — отрезала женщина. — Ребёнок, рождённый от феи и человека, не выживет. Но ребёнок, выросший среди людей, впитывает их жизненную силу, как губка. Когда он достигает определённого возраста, мы забираем его — и эта сила питает магию на десятилетия вперёд. — Вы говорите об этом так, будто это... нормально. — Для нас — да. Для вас, людей, — нет. Но пойми: мы не монстры. Мы — садовники. Иногда садовнику приходится обрезать ветви, чтобы дерево выжило. Жестоко? Возможно. Но без этого дерево погибнет.       Образы сменились снова — теперь Блум видела фей, сражающихся с чем-то тёмным, невообразимо древним. — Есть силы, которые страшнее нас. Силы, которые хотят уничтожить саму ткань реальности. Мы сдерживаем их. Ценой чего угодно.       Женщина приблизилась, и Блум увидела в её глазах не злобу, а усталость — бесконечную, древнюю усталость. — Земные феи не любили брать учеников и учениц, но они ненавидели, когда огромная сила лежала нетронутой. Между ненавистью и нежеланием брать ученицу, победила ненависть. — Почему я? — спросила Блум. — Потому что ты — редкость. Ты — мост. Человек с душой феи. Фея с сердцем человека. Женщина протянула руку, и Блум почувствовала, как что-то тёплое и тяжёлое перетекает в её грудь. — Ты станешь ученицей Мелины — феи сна. Она с лёгкостью может заставить сойти человека с ума, лишь одним движением руки перемешав реальность и сон. Ужасает ли это тебя? Блум кивнула, не в силах вымолвить слово. — Это хорошо. Страх — признак разума. Но помни: без этого страха мир, который ты знаешь, перестанет существовать.

Образы исчезли.

Блум осталась одна в темноте своей комнаты, с тяжёлым знанием в груди.

***

      Обучение началось на следующую ночь.       Мелина появилась без предупреждения — просто возникла из тени в углу комнаты, словно всегда там была. Она была моложе, чем Блум ожидала — на вид лет двадцать пять, с серебристыми волосами, собранными в сложную косу, и глазами цвета утреннего тумана. — Готова? — спросила фея сна, и в её голосе не было ни приветливости, ни угрозы. Просто вопрос. — А у меня есть выбор? — Всегда есть выбор. Можно отказаться — и забыть всё, что узнала. Можно согласиться — и изменить свою жизнь навсегда.       Блум молчала несколько долгих секунд. — Я согласна.       Мелина кивнула, словно ожидала этого ответа. — Тогда начнём. Первое правило: твоя сила — это не ты. Это инструмент. Как молоток. Как нож. Можно построить дом, можно убить человека. Всё зависит от того, кто держит.       Она подняла руку, и комната вокруг них изменилась. Стены растворились, пол исчез, и Блум оказалась парящей в бесконечном пространстве, усеянном звёздами. — Второе правило: энергия не создаётся и не уничтожается. Она только перетекает. Из одного в другое. Из жизни в магию. Из смерти в жизнь.       Мелина сделала движение рукой, и звёзды вокруг закружились, образуя сложные узоры. — Твоё пламя — особенное. Оно не просто сжигает. Оно трансформирует. Превращает одно в другое. Это редкий дар. И опасный. — Почему? — Потому что трансформация требует жертвы. Чтобы создать что-то новое, нужно уничтожить старое. Ты готова к этому?       Блум не ответила. Она не была уверена. — Хорошо. Уверенность — для глупцов. Мудрые сомневаются.       Мелина опустила руку, и они вернулись в комнату. Быть сложно, особенно понять, как пропускать энергию через себя «на улицу», то есть в окружающий мир. Но результат всегда поражал и радовал до дрожи в коленях. Потом стало легче — энергия спокойно циркулировала по организму, даруя более хорошее самочувствие и чувство свободы. Будто вам спустя сотню лет развязали руки и ноги — невероятное ощущение.       Обучение включало в себя множество практик, изучения информации и возможностей начинающей феи. Если говорить о возможностях Блум, то земные феи в один голос твердили: «Будущая жрица!» На вопрос «Кто это?» девушка получила очень красноречивый взгляд — тяжёлый, древний, словно Мелина видела сквозь неё что-то гораздо большее, чем просто плоть и кровь. В тишине комнаты Блум услышала далёкий шум — будто ветер, гуляющий по бескрайним полям, или прилив, набегающий на древние камни. — Слушай, ученица. Я расскажу тебе легенду, которую земные феи передают из века в век.— Жрица... — начала фея сна, и её голос изменился, стал глубже, старше, будто говорила не она, а кто-то через неё. — Это не титул. Это призвание. Это бремя. Это дар, который даётся не всем.       Мелина сделала паузу, и в тишине комнаты Блум услышала далёкий шум — будто ветер, гуляющий по бескрайним полям, или прилив, набегающий на древние камни. — Слушай, ученица. Я расскажу тебе легенду, которую земные феи передают из века в век.

***

      В начале времён, когда мир был ещё молод и магия текла, как река, Высшие силы создали два сосуда для своей энергии. Один — для принятия, другой — для воплощения.       Первый сосуд назвали Жрицей. Она — врата, через которые созидающая энергия входит в мир. Её дар — трансформация. Она берёт грубую, необработанную силу и превращает её в чистый свет, в саму суть творения. Но у этого дара есть цена: Жрица не может остановить поток. Она — канал, а не хранилище. Энергия проходит сквозь неё постоянно, днём и ночью, и если она не найдёт выхода — начнёт сжигать её изнутри.       Второй сосуд назвали Магом. Он — рука, которая направляет энергию, данную Жрицей. Его дар — воля. Он берёт чистый свет и превращает его в форму: в города, в заклинания, в миры. Но у этого дара есть ограничение: Маг не может создавать энергию сам. Он — проводник, а не источник. Без Жрицы он обречён питаться крохами, воровать силу у других, становиться паразитом.       Так они были созданы — две половины одного целого.

Жрица и Маг.

Принятие и действие.

Свет и воля.

      Но со временем мир изменился. Люди забыли о Высших силах. Магия стала уходить, как вода, уходящая в песок. И тогда Жрицы и Маги начали исчезать — одни сгорали от избытка силы, другие сходили с ума от её недостатка.       Остались лишь легенды. Легенды о Великом Союзе — о Жрице и Маге, которые нашли друг друга и вместе создавали миры. О Жрице, чья энергия была безгранична, и о Маге, чья воля была несокрушима. О них, кто мог построить дворец из света и удержать его в небе, не давая упасть.       Но таких союзов было мало. Очень мало. Потому что найти свою половину — это не то же самое, что найти любовника. Это не про чувства. Это про резонанс. Про то, когда две души настроены на одну частоту, как два колокола, звонящих в унисон.       И если Жрица найдёт Мага — они смогут создать что угодно. Город. Царство. Новый мир. Но если Жрица останется одна...       Мелина замолчала, и в её глазах Блум увидела что-то вроде жалости. — Что тогда? — спросила девушка, хотя уже боялась ответа. — Тогда она становится пожаром, который сжигает всё вокруг. Себя в первую очередь. Обычный мужчина не может принять и пропустить через себя огромный объём энергии, который даёт Жрица. Он не делает ничего значительного, что требует большого количества энергии. Он — как чашка, в которую пытаются влить океан. Чашка лопнет. Океан даже не заметит.       Мелина подошла ближе, и Блум почувствовала, как воздух вокруг феи стал холоднее. — Если рядом с Жрицей нет Мага, она не знает, куда и как энергию воплотить. Условно говоря, она будет отмывать и обвешивать занавесочками старенький домик, но не может построить новый. Она будет тратить свою силу на мелочи — на уют, на красоту, на сиюминутные чудеса. Но великое — создание миров, изменение судеб, перекраивание реальности — останется недоступным. — И что мне делать? — тихо спросила Блум. — Если я... если это правда?       Мелина пожала плечами — жест, который был одновременно и человеческим, и бесконечно чужим. — Ждать. Искать. Или научиться жить с тем, что ты — сосуд, который никогда не будет полон. Но помни: дар к трансформации магии — это не подарок. Это испытание. И оно либо сделает тебя сильнее, либо сожжёт дотла.       Фея сна отвернулась, и её голос снова стал обычным — мягким, почти ласковым. — А теперь, ученица, покажи мне, что ты запомнила. Направь энергию. Не в себя. В мир.

***

      Блум закрыла глаза и почувствовала, как внутри неё разгорается тот самый пожар — кроваво-красный, безжалостный, живой. Она протянула руку, и на ладони возник маленький шарик пламени. Он дрожал, пульсировал, словно сердце. — Хорошо, — кивнула Мелина. — Но это ещё не всё. Энергия должна не просто выйти. Она должна что-то создать. Попробуй.       Блум сосредоточилась. Пламя на ладони вспыхнуло ярче, и из него начал расти цветок — тонкий стебель, листья, бутон. Он распустился прямо в воздухе, алый, как её волосы, с лепестками, которые светились изнутри.       Мелина улыбнулась — впервые за всё время. — Видишь? Ты уже создаёшь. Но это лишь начало. Жрица может создать целый мир. Вопрос лишь в том, будет ли у неё Маг, чтобы удержать этот мир от распада.       Цветок на ладони Блум дрогнул и рассыпался на искры, которые растворились в воздухе, как утренний туман. — А если не будет? — спросила девушка.       Мелина молчала долго. — Тогда мир сгорит. Вместе с ней.       На такой ноте произошло прощание духов земных фей и Блум. Не сказать, что они многому научили, но это был необычный опыт, от которого девушка не отказалась бы никогда.       Легенда о Жрице и Маге осталась с ней — как заноза в сердце, как вопрос без ответа, как тень, которая будет следовать за ней всю жизнь.       И где-то в глубине души Блум понимала: это не просто история.

Это предупреждение.

Или пророчество.

***

— Милая, спускайся завтракать! — донёсся из-за двери голос Ванессы, такой звонкий и будничный, что на мгновение Блум даже показалось, будто всё это — сон. Обычный, ничем не примечательный утренний сон. — Иду, мам! — откликнулась она, стараясь, чтобы голос звучал легко, без натяжки.       Одевалась быстро, почти на автомате: расклёшенные джинсы с высокой талией, мягкий топ, больше похожий на укороченную футболку, белые кеды, которые уже успели стать любимыми. Выскочила из комнаты, на ходу поправляя ремень.       Что поделать? Ещё в прошлой жизни она ненавидела короткие юбки — эти бесконечные, навязчивые, «ты же девушка, ты должна» — которых в гардеробе рыжей было навалом. И любила голубой цвет. Тихий, спокойный, как небо перед рассветом.       На кухне пахло ванилью и свежими ягодами. Американский завтрак для русского человека был, конечно, необычен — ничего горячего, ничего «основательного», — но Блум действительно нравился. Мягкие, слегка хрустящие вафли, усыпанные малиной, черникой, клубникой, доставляли не только вкусовое, но и эстетическое удовольствие.       Ванесса умела даже из простого блюда сделать шедевр. Ягоды были разложены по кругу, как лепестки экзотического цветка, струйка сиропа тянулась от центра к краю — как роса на утреннем бутоне. Казалось, она не готовит, а рисует. — Дорогая, мы знаем, что ты отлично закончила учебный год и хотели тебя чуть-чуть порадовать, — начала мама, нервно закусывая губу. Она всегда так делала, когда волновалась, — подбирала слова, как пазл, боясь сложить не так.       Майк приобнял супругу, притянул к себе и счастливо улыбнулся — той широкой, открытой улыбкой, от которой у Блум всегда теплело на душе. — Мы купили тебе велосипед, надеемся, тебе понравится.       Блум замерла на мгновение. Велосипед. Простой, обыденный подарок, который в любом другом контексте не вызвал бы ничего, кроме вежливой благодарности. Но сейчас — сейчас это было что-то большее. Знак того, что она — часть семьи. Что её видят. Любят. Не за что-то, а просто так. — Спасибо вам большое! — выдохнула она, и голос дрогнул. — Не стоило, правда...       Она благодарила смущающихся родителей, чувствуя, как тепло разливается по груди — не от еды, нет. От их заботы. Такой искренней. Такой... настоящей. Не той, что в прошлой жизни — редкой, скупой, всегда с оговорками. А этой — щедрой, безусловной, не требующей ничего взамен.       Ванесса мило покраснела, как девочка, и застенчиво улыбнулась: — Ну всё, всё, хватит. Лучше иди покатайся, солнышко.       Блум рассмеялась — звонко, искренне, впервые за долгие дни — и выскочила на улицу, почти не помня, как добежала до двери.

***

      Прямо перед домом, в брусчатке, змеилась длинная трещина — тонкая, извилистая, будто кто-то провёл остриём ножа по камню. И из неё робко, почти неуверенно выглядывал росток. Крошечный, бледно-зелёный, с двумя листочками, которые ещё не расправились до конца.       Ещё вчера его не было. Блум точно помнила — проверяла, проходя мимо. Значит, прошедший пару дней назад ливень пробудил спящее семечко, которое лежало в трещине, возможно, не одну неделю.       Она присела на корточки, разглядывая росток. Воображение услужливо нарисовало захватывающую картину: как из этого слабенького, почти невидимого росточка вырастает огромная яблоня. Её раскидистые ветви защищают от полуденного зноя их дом, дают тень, в которой можно сидеть вечером с чашкой чая. Весной яблоня цветёт — белыми, розоватыми цветами, от которых пахнет чем-то сладким, почти детским. Летом на ней созревают яблоки — сочные, хрустящие, с кислинкой. Блум протянула руку и осторожно коснулась листочка кончиком пальца. Тот дрогнул, но не сломался. — Расти, — прошептала она, и в голосе было что-то, что она сама не могла назвать. — Расти, маленький. У тебя всё получится.       Солнце наконец выглянуло из-за облаков, и его лучи осветили окно дома напротив. Видимо, свет проник сквозь неплотно закрытые ставни и разбудил кого-то — окно с глухим стуком распахнулось, и взору Блум явилась маленькая девочка. Протерев заспанные глазёнки, девочка заметила рыжую, смущённо ойкнула и скрылась в глубине дома.       Блум невольно улыбнулась.       Велосипед стоял у крыльца — белого цвета с голубыми вставками, именно такими, какие она любила. От этого стало невероятно тепло на душе. Родители... они такие замечательные. Не идеальные, нет. Но свои.       Город начал оживать. Все спешили на работу, машины гудели, где-то вдалеке лаяла собака, и на мгновение — всего на одно короткое, драгоценное мгновение — всё казалось простым и понятным.       Блум села на велосипед, оттолкнулась и поехала к главному парку города. Ветер трепал волосы, солнце грело лицо, и где-то внутри — глубоко, под всеми слоями страха, боли, растерянности — шевельнулось что-то, что она почти забыла.

Надежда.

***

      Тормознув у ворот парка, Блум спешилась и перевела дыхание. Воздух здесь был другим — более влажным, насыщенным запахами травы и сырой земли после недавнего дождя. Она огляделась по сторонам, и на мгновение ей показалось, что деревья смотрят на неё. Где-то здесь всё должно было начаться. Или закончиться. Это зависело лишь от точки зрения. — Чёрт, мне страшно уже просто от своих мыслей, — хихикнула она сама себе, и звук собственного голоса прозвучал странно — слишком громко в этой тишине.       Состояние было противоречивым, разрывающим её надвое. С одной стороны — абсолютное, почти пугающее безразличие ко всему происходящему. С другой — ледяной, ползущий по спине страх, от которого сводило желудок. Убеждения о том, что всё идёт по канону и вообще всё супер, помогали слабо. Как пластырь на открытой ране.       С не самым радужным настроением Блум протолкнулась вглубь парка, оставив велосипед на стоянке — тот жалобно скрипнул, будто протестуя против одиночества.

      Она пришла определённо вовремя.

      Стелла уже успела отправить большую часть монстров смотреть сладкие галлюцинации — те лежали где попало, с блаженными улыбками на мордах, погружённые в какие-то радужные сны. Но, видимо, невнимательность принцессы сыграла недо-злодеям на руку, потому что буквально через несколько секунд Стелла уже лежала рядом с ними, а жёлтый огр, довольный, как кот, отбирал у неё скипетр. — Дорогой, как ты мог наброситься на эту милую девушку?! — раздался вдруг голос, и в нём звучала такая неподдельная, почти истеричная паника, что все замерли. — Когда я выходила за тебя замуж, ты был невероятно вежливым!

      Наступила тишина. Абсолютная, звенящая.

      Огр явно не ожидал, что станет во время нападения мужем какой-то странной девушки в блестящем наряде. Он даже скипетр на мгновение уронил от изумления. А принцесса времени зря не теряла — ловко, почти изящно выхватила свой скипетр из его ослабевшей хватки. Стелла взмахнула рукой, и огра отбросило заклинанием к ближайшему дереву — тот грохнулся о ствол с таким звуком, будто упало огромное бревно. — Взять их! — заорала махина, поднимаясь на ноги, и голос её был такой силы, что, казалось, земля действительно задрожала. Листья на деревьях затрепетали, птицы взмыли в небо испуганным облаком. Монстры мгновенно восприняли команду, практически всем скопом ринувшись к ним. — Блять! — вырвалось у Блум, и она отскочила в сторону, сделав кувырок на траве. Мимо неё пролетели мутанты — гусеница размером с мотоцикл и червяк на костлявых ножках, который, впрочем, тут же развернулся и ринулся за ней следом.       Вскочить и рвануть дальше она банально не успевала. Твари наседали, и в голове мелькнула одна простая, почти животная мысль: сжечь. Уничтожить. И эта мысль стала реальностью.       Пламя вспыхнуло из ниоткуда — не из рук, не из заклинания, а просто из неё самой. Треск, как от разгорающегося костра, запах палёной плоти и гари — и через пару мгновений мутанты отправились в мир иной, оставив после лишь обугленные пятна на траве.       Огр завыл — протяжно, болезненно, будто это его поджарили, хотя, вполне возможно, он и мутанты были связаны какой-то невидимой нитью. — ТЫ! — рыкнул он и двинулся на девушку. Оставшаяся позади него фея отбивалась от последних монстров и что-то кричала, но Блум уже не слушала. Она смотрела на приближающуюся махину, и слюна во рту стала вдруг вязкой, противной.       Огр побежал — быстро, слишком быстро для такой туши, — схватил Блум за запястья и поднял в воздух, словно она ничего не весила. — Я сломаю тебя так, что ни один тёмный маг обратно не соберёт! — прорычал он, и в голосе звучала такая ненависть, что по спине поползли мурашки. Он тряхнул девушку, и мир вокруг закружился. Мышцы во всём теле напряглись, запястья отдавали тупой, нарастающей болью. Блум замерла. Как вкопанная. Задержала дыхание, прижала голову к груди, глядя на землю.       В этой неподвижности была не покорность — нет. Это была пауза. Мгновение перед бурей.       Желание освободиться было настолько сильным, настолько всепоглощающим, что она не почувствовала, как за спиной развернулись крылья. Она просто — получила доступ к силе. И на чистой, первобытной злобе вывалила на огра столько энергии, что того прижало к земле, словно невидимой рукой.       По парку пронеслась звуковая волна — низкая, вибрирующая, от которой зазвенели стёкла в окнах близлежащих домов. — Ого... Мощно! — Стелла уже победила последних мелких мутантов и теперь стояла, широко раскрыв глаза. — Не думала, что на земле остались феи. Ты как? — Как после похмелья, сил даже подняться нет, — Блум обречённо посмотрела на принцессу и вздохнула, только сейчас заметив, что на ней — другая одежда. Эх, даже весёлой музыки не было. Никакого «Винкс, трансформация!». Просто боль, ярость и внезапное превращение. — Тогда сверни лучше превращение, я сейчас, — посоветовала Стелла, пока сама открывала портал — куда-то в достаточно неприятное место, судя по доносящимся оттуда звукам, — и пнула заклинанием врагов навстречу приключениям. — Серьёзно?! Так можно было? — Блум смотрела на это с немым изумлением.       Один из монстров, впрочем, успел урвать кусок штанины, который оторвался в ходе битвы. Блум лишь тяжело вздохнула. — Кажется, канон, — пробормотала она.       Но тут Стелла подозрительно покачнулась, глаза её закатились, и она упала на землю — уже в странном оранжевом наряде, который явно не был частью плана. — Класс, — вздохнула Блум, глядя на бесчувственную принцессу. — Самой разбираться с превращением, так ещё и принцессу тащить. А день ведь так хорошо начинался... Птички поют, ветерок дует...

***

      Базовое превращение тоже не было канонным.       Вместо коротенького топа и юбки, которые Блум ожидала увидеть в зеркале, на ней красовалось тёмно-синее длинное платье с высоким разрезом от бедра сбоку. Ткань не блестела — наоборот, была приятной, словно бархат, матовой, поглощающей свет. Платье имело глубокий вырез на спине, будто специально для крыльев.       Крылья, к слову, тоже не были канонными. Они заострялись к концам, как у летучей мыши, и имели тёмно-фиолетовый оттенок, переливающийся при движении. На ногах, в тон к платью, красовались туфли на высоком каблуке, которые, к удивлению, не мешали стоять.       Чуть выше щиколотки правой ноги находились три серебряных браслета, словно парящих в невесомости — они не касались кожи, а висели в воздухе, медленно вращаясь. Такие же три браслета обвивали левое запястье. Чуть ниже талии, почти вокруг бёдер, парили две тонкие серебряные цепочки, переплетаясь между собой в сложные узоры.       А на голове, вместо короны, сверкали серебряные рожки — небольшие, изящные, соединяющиеся под чёлкой тонкой полоской металла.       Выглядело это действительно потрясающе — в стиле Земных фей, древних и опасных. — Ну и как это теперь снять? — пробормотала Блум.       Избавиться от потрясающего наряда она смогла только с пятой попытки. Дело было не в том, что свернуть превращение — сложная задача. Нет, проблема заключалась в огромном количестве энергии, которая бурлила внутри и которую девушка просто не могла направить. Приходилось возвращаться к медитациям.       Стелла к этому времени в себя не пришла, что начинало пугать. Пульс прощупывался, ровный и спокойный, но глаза не открывались. — И как с ней тащиться по городу? — вздохнула Блум, оглядываясь по сторонам в надежде, что никто не заметит бесчувственную блондинку в странном наряде посреди парка.       Пришлось заказать такси, загрузить в багажник новый велосипед и аккуратно уложить Стеллу на заднее сиденье. Водитель бросил на них один взгляд, но ничего не сказал — видимо, в этом городе видели и не такое.       Блум сидела рядом с принцессой, глядя в окно, и надеялась, что Ванесса и Майк не сдадут её с блондинкой в психушку.

***

      Разговор с родителями прошёл напряжённо. Майк ходил по комнате, сжимая в руках телефон, и явно рвался звонить психологу. Ванесса сидела на диване, держа в руках уже третью кружку успокаивающего чая, и смотрела на дочь глазами, в которых плескалось слишком много всего — страх, любовь, растерянность, надежда. — Я же... приёмная? — спросила Блум, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. Она стыдливо прятала глаза, нервно кусая губу до боли. — Дорогая... — у Ванессы дрогнули руки, и чай выплеснулся на колени. Она даже не заметила. В уголках глаз скопились слёзы. Сейчас её дочь, её маленькая радость, отвернётся от них, назовёт лгунами и уйдёт в новый мир, из которого нет возврата. — Мам, пап, давайте признаем, — Блум подняла голову, и в её взгляде было что-то новое — твёрдость, принятие. — Я не могу быть просто человеком. Иначе не обладала бы магией. Я сама шокирована не меньше вас, но свои силы надо контролировать. Как там говорится в твоём любимом фильме, пап? «Большая сила несёт большую ответственность»?       Майк замер. Медленно опустил телефон, посмотрел на жену, потом на дочь. И грустно улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась у него, когда он понимал, что его девочка выросла. — Наша малышка выросла, Ванесса, — сказал он, и в голосе звучала гордость, смешанная с печалью. Он подошёл к Блум и потрепал её по волосам. — Ты права, милая. Тебе действительно нужно контролировать свои силы, ведь это может навредить в первую очередь тебе. — Он сделал паузу, потом добавил мягче: — Ну, всё, всё, хватит так шмыгать носом, будто расплакаться хочешь. Лучше иди, свою знакомую проверь.       Ванесса вытерла слёзы, кивнула, пытаясь улыбнуться. И Блум поняла, что они — принимают. Не до конца, не сразу, но принимают.

***

      Стелла уже очнулась и тихо сидела на диване, осматриваясь по сторонам с любопытством ребёнка, попавшего в новый мир. — Эм, привет, — она подняла глаза на Блум, и в них читалась искренняя неловкость. — Извини, что доставила неудобства. И спасибо за помощь. — Принцесса Солярии была необычайно очаровательной, но при этом какой-то... грустной. Словно за её улыбкой скрывалось что-то тяжёлое. — Ой, прости, я не представилась. Стелла.       Блум чуть улыбнулась. Видимо, девушка не была такой активной и бесцеремонной, как в каноне. Здесь она была... настоящей. — Ничего, всё отлично. В каком-то смысле ты мне помогла. До этого дня я и не знала, что обладаю какими-то силами, — Блум нервно закусила губу, даже не заметив этого. — Меня зовут Блум. Рада такому необычному знакомству. — Ты правда не знала о силах и всё же кинулась мне помогать в драку? — Стелла покачала головой, и в её взгляде появилось что-то вроде восхищения. — Это, конечно, очень смело. Но и как-то безрассудно. Прости, если обидела своими словами. — Она мило поправила волосы за уши и смущённо улыбнулась.       Блум тихо рассмеялась. Стелла была невероятно милой и обаятельной, к тому же с трезвым взглядом на мир. С такими феями девушка бы точно сдружилась. — Ничего, всё нормально. Хочешь, я покажу тебе свою комнату? — Блум улыбнулась и посмотрела на блондинку с каким-то детским предвкушением. — Знаешь, давай, — принцесса Солярии мягко рассмеялась, и этот смех был похож на звон хрусталя.

***

— Заходи, — Блум распахнула дверь и пропустила Стеллу вперёд, хотя внутри что-то ёкнуло.       Комната встретила их тишиной. На стенах не было рисунков — только чистые, светлые обои, которые ещё не успели пожелтеть от времени. Полки, которые раньше ломились от книг о феях, теперь стояли почти пустые — пара учебников, блокнот, ручка. Никаких фигурок, никаких постеров, никаких следов той девочки, которая верила в сказки.       Блум выкинула всё. Каждую книгу, каждый рисунок, каждую глупую безделушку — всё, что напоминало о Блум, которая была до. О той, что играла в фею, рисовала крылатых существ, мечтала о Магиксе. Та Блум умерла — вместе с таблетками и кровью в ванной.       Стелла огляделась, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде удивления. — У тебя... очень минималистично, — осторожно сказала она, проводя пальцем по пустой полке. — Ни одной картинки, ни одного рисунка. Ты не любишь украшения? Блум пожала плечами, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным. — Не особо. Предпочитаю, чтобы ничего не отвлекало. На самом деле она просто не хотела видеть напоминания о той жизни, которую пыталась забыть. О той, что была ложью от начала до конца. — Понятно, — Стелла кивнула, хотя в её глазах читался вопрос, который она не решилась задать. — А можешь рассказать... какой он, мир магии?       Блум прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. Голос звучал ровно, без дрожи — она научилась контролировать его за эти недели. — Хм... — Стелла задумчиво провела пальцем по корешку единственной книги на полке — учебник по алгебре, который Блум оставила только потому, что он был нужен для школы. — Тебе лучше всё увидеть своими глазами. — А разве можно? — Блум постаралась скрыть своё удивление за мечтательной улыбкой. Вот уж неожиданность. Она думала, ей придётся медленно, осторожно подводить Стеллу к вопросу обучения, искать слова, намекать, играть в эту игру месяцами. — Ну, не совсем, — принцесса задумчиво провела пальцем по странице, хотя читать там было нечего — сплошные формулы. — Но ты мне сегодня очень помогла, а я не люблю быть неблагодарной. К тому же, я думаю, ты сама понимаешь, что твои способности стоит учиться контролировать. — Она мягко улыбнулась и неловко сжала запястья Блум в знак поддержки. — Для фей есть специальная школа — Алфея. Там, конечно, закончился период подачи документов, но я думаю, что для первой за несколько столетий земной феи сделают исключение.       Блум замерла. Сердце пропустило удар. — Спасибо большое! — выдохнула она, и голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Даже не знаю, что сказать тебе за такую помощь...

      Здесь Стелла была милой, тихой, эдаким тёплым солнышком, не та канонная болтушка. И девушка должна была признаться, что принцесса, как подруга, ей очень симпатизировала. Больше, чем она хотела бы.

— Хочешь, покажу Алфею? — блондинка заговорщически показала бездонную открытку, которая в её руках вдруг начала светиться изнутри — мягким, золотистым светом, как закатное солнце. Блум кивнула, не в силах вымолвить слово. Стелла схватила девушку за руку — тёплая, уверенная ладонь — и прыгнула в магическое пространство открытки. Мир вокруг закружился, завертелся, рассыпался на миллионы осколков цвета и света. — Это дворец Алфея! — восторженно кричала Стелла, пока сильный ветер почти сдувал девушек с невидимой площадки.       Блум смотрела на розовые шпили, башни, уходящие в облака, на фонтаны, бьющие в воздух струями жидкого света. И чувствовала... ничего. Кроме лёгкого отвращения к этому сахарно-розовому цвету, который резал глаза, как слишком яркий свет после долгой темноты. — А надо ли мне это магическое измерение вообще? — подумала она, и мысль эта была холодной, чёткой, как лезвие.       Всё это казалось... неправильным. Слишком ярким. Слишком искусственным. Как декорация к фильму, которую вот-вот уберут, и за ней окажется настоящая реальность — серая, сложная, настоящая.       Но как бы ни хотелось подольше рассмотреть чудо магической мысли, пришлось возвращаться обратно в комнату — как раз вовремя. Снизу донёсся грохот, звон разбитого стекла и чей-то рёв, от которого задрожали стены.

В дом вломились монстры.