Fluctuations, Reconciliations

Изуку Мидория не использует свою актерскую причуду перед классом 1-А до второй пятницы после начала тренировок с Айзавой, и все же изменения становятся очевидными, когда он наконец это делает. Он не говорит о своей подготовке, не говорит о самой тренировке, но он рассказывает о результатах. О временных рамках, о том, насколько сильна его уверенность в себе. Он говорит об ограничениях, рисках и возросших способностях, выносливости, которой теперь хватает надолго, прежде чем он чувствует, что начинает ломаться и терять контроль. И все же, когда Изуку снова начинает играть перед своими одноклассниками, ему не до тренировок, не до героизма. (Не то чтобы кто-то мог его за это осудить, ведь его сердце было так потрясено, а самоощущение подверглось такому вихрю, который никто другой и представить себе не мог.) Тренировка начинается с того, что учеников 1-А класса отправляют переодеваться, а затем они направляются на одно из тренировочных полей. Это одно из самых больших помещений, в нем много открытого пространства, и все замечают то, что Айзава и Мидория стоят дальше всех остальных, мальчик одет в свою спортивную форму, а мужчина небрежно держит свое оружие захвата. Все замечают это, но ни один из них не говорит об этом. Никто не осмеливается сказать ни слова, чтобы не нарушить планы Мидории, не подорвать его уверенность. В конце концов, они верят в него, и вопрос только в том, доверяет ли он самому себе или нет. Они не станут рисковать тем, что он потеряет веру в свои способности, даже если их собственное любопытство не угасает, а рвется наружу. Потому что, да, у его одноклассников могут быть вопросы в глубине души, а также множество опасений по поводу того, почему его причуда проявляется так странно, почему он снова застрял в борьбе за контроль над тем, что должно было быть его собственной силой. Они задаются вопросом, не было ли это результатом того, что его причуда появилась так поздно, раз она могла проявляться так странно, с таким четким разделением между силой и актерским мастерством, но никто не высказывает своего мнения на эту тему. Не тогда, когда и так понятно, что Мидория, похоже, тоже задавался этими вопросами, о том, как его прошлое могло измениться, если бы у него был замечен хотя бы один аспект его аномальной причуды. Так что никто не произносит ни слова, никто не беспокоит зеленоволосого мальчика во время тренировки, даже когда он начинает менять обличия с тем, что они могут назвать относительной легкостью. Относительной, потому что это выглядит не так гладко, как когда Мидория дрался с Мирио Тогатой, оставаясь последним из 1-А, но это так близко, что впечатляет, учитывая тот факт, что мальчик теперь не просто использует лишь копии приемов, а буквально воспроизводит их, как свои собственные. И это именно то, что происходит, игра становится реальностью, Мидория перевоплощается в своих персонажей, и каждый может видеть происходящие изменения. Они наблюдают, как он начинает с малого, осанка становится вялой, руки засовываются в карманы, глаза начинают краснеть, волосы поднимаются вверх, когда он оглядывает поле, причуды пропадают под его пристальным взглядом. Мидория остается в таком состоянии довольно долго, он явно чувствует себя комфортно в роли их учителя, и только когда Айзава прочищает горло и что-то говорит – «Пришло время для нового задания», — позже расскажет Джиро, подслушав эти слова с помощью своей причуды, – Мидория меняет роль, переходя к новой. Изуку выпрямляется, улыбаясь так, что это видно всем, независимо от того, где они стоят, а затем проваливается под землю, исчезая, и 1-А почти впадает в панику, пока он не возвращается, хлопая рукой по земле и заставляя цементный купол подняться, немедленно окружая его. Но затем цемент крошится, осыпается вниз, и Мидория встает во весь рост, с поднятой рукой, прижатой к одной из стен. Именно так проходит тренировка: Мидория каждые несколько мгновений переключается с персонажа на персонажа, и у него появляются новые способности, которых у него не должно было быть, но они все же есть. Из его ладоней исходят взрывы, а волокна одежды слушаются его команд так, что это должно противоречить реальности, но это не так, потому что Мидория сам по себе – аномалия, на которую 1-А может смотреть только с восхищением и волнением. Потому что это новая глава, для них, для него, для всех, но 1-А знает, что она необходима для роста, и что они будут поддерживать своего друга на протяжении всего этого периода. Но они не могут не быть любопытными. У них возникают вопросы и выводы, в их головах бродит множество мыслей. Они могут желать, чтобы Мидория подражал им, выдавал себя за них, пробовал использовать их причуды по-новому. Но они отбрасывают все это в сторону, потому что сейчас не время для всего этого. Сегодня день роста, и это сильно отличается от того, что было в начале прошлой недели, но Мидория всегда быстро учился, поэтому никто по-настоящему не удивлен. Они просто гордятся. Они горды и терпеливы, и поэтому они будут ждать и наблюдать за тем, как их одноклассник двигается со скоростью, намного превышающей их возможности, будут наблюдать, как Мидория снова двигается вперед, сохраняя контроль и уверенность, как это было во время первого семестра, когда он изучал силу своей причуды. Они будут наблюдать и увидят, что произойдет. И поэтому, когда ученики 1-А видят, как Мидория улыбается, когда они видят, как он издает радостный возглас, когда раздается звонок, и когда он остается самим собой, они радуются, потому что это означает, что его обучение было полезным, что оно помогло их местному солнышку и позволило ему снова стать более уверенным в себе. И этого достаточно для его одноклассников. Достаточно для всех, кроме троих, двое из которых знают гораздо больше других, а один делает свои собственные выводы. Но это не та мысль, которая приходит им в головы сразу после звонка. Нет, единственная мысль – удовлетворение. (День продолжается сразу после его окончания.)

-----

Изуку Мидория вздыхает и проскальзывает в свою комнату, тихо закрывая за собой дверь. Пожав плечами, он бросает рюкзак на пол рядом со своим столом, а блейзер через несколько секунд падает на спинку стула. Дальше идет галстук, и следующее, что Изуку помнит – это то, что он растянулся на своей кровати, обводя глазами фотографии, которые он и его друзья повесили на стене, фотографии, хранящие воспоминания, которые вызывают улыбку на его лице, несмотря на недавние события. Они доказывают, что Изуку может быть хорошим актером, и он не позволит себе забыть об этом факте. Изуку позволяет своему взгляду оторваться от фотографий и вместо этого смотрит на другие новые дополнения к своей комнате, на вещи, которые появились здесь только благодаря его актерской игре Красные крылья прислонены к стене, механические уши и хвост стоят на полке, которая когда-то была заставлена фигурками героев. Запасная кожаная куртка Ямады висит в его шкафу, а запасное оружие для захвата Айзавы сложено и лежит на краю стола. Больше символов. Больше доказательств того, что Изуку может получать удовольствие от своей игры и помогать другим получать удовольствие от нее. Изуку делает глубокий вдох и встает. Может, сегодня у него и нет тренировки, но ему нужно сделать домашнее задание. И это то, чем он займется, или, по крайней мере, попытается заняться. . Стук в дверь прерывает ход его мыслей вскоре после того, как он покидает свою метафорическую мысленную станцию, и Изуку моргает, прежде чем встать, подойти к двери и открыть ее, обнаружив за ней два знакомых лица. — Ох! Тодороки, Шинсо! — Изуку улыбается своим друзьям, рад их видеть, — Ребята, вам что-то нужно? — Мы можем войти? — спрашивает Шинсо, и Изуку кивает. — Да, конечно! Я как раз работал над эссе для Ямады-сенсея, вам, ребята, нужна помощь? Хотя я был уверен, что у тебя все хорошо с английским, Тодороки... — Так и есть, — соглашается тот, а затем наклоняет голову, встречаясь взглядом с Изуку, — Мы хотели проведать тебя. — Проведать меня? — повторяет Изуку, и Тодороки кивает. — Да. Изуку медленно моргает, но Тодороки не стал ничего объяснять. Шинсо, в свою очередь, смеется, прежде чем объяснить. — Ты использовал свою причуду сегодня на тренировке. Я имею в виду актерскую игру. Ты не использовал ее с тех пор, ну... — Со времен Курогири, — бормочет Изуку, и Шинсо кивает, выражение его лица меняется на недовольную гримасу, прежде чем выровняться, и Изуку видит, что Тодороки рядом с ним смотрит точно так же. — Да. И это, должно быть, было... тяжело, я полагаю. Я знаю каково это потому, что мне было неудобно использовать свою причуду перед всеми, когда я только присоединился к 1-А. — Как ты себя чувствуешь? — добавляет Тодороки, и Изуку хмыкает, обдумывая вопрос. — Я... я думаю, я в порядке, — признается Изуку, — Я имею в виду, я никому не причинил вреда, так что... К тому же, это только начало. — Но тебе комфортно? — спрашивает Тодороки, — Я никому не причинил вреда... моим огнем, когда впервые начал тренироваться с ним на занятиях, но прошло довольно много времени, прежде чем я почувствовал, что могу пользоваться им, чувствуя себя достаточно комфортно. Изуку улыбается этой фразе, тому, как Тодороки поправляет себя, а затем сосредотачивается на самом вопросе. Ему комфортно? — Мне... Мне кажется, что да? Я чувствую, что теперь у меня больше контроля над этим, и теперь, переключаясь между персонажами, я не чувствую, что тону в них... Хотя, возможно, это было из-за того, что я не проводил много времени в роли каждого человека. Мы с Айзавой чередовали быструю смену, чтобы максимально использовать причуду, и работу только с одной ролью, чтобы увеличить лимит времени, который у меня, кажется, есть. Это очень помогло. — Это хорошо, — говорит Тодороки, выглядя довольным его ответом. — Это странно? — спрашивает Шинсо, — Приходится заново учиться управлять своей причудой? Тебе уже приходилось делать то же самое в этом году, когда твоя причуда наконец появилась. Паршиво проходить через это дважды, да? И тут Изуку смеется, потому что Шинсо затронул более раздражающую сторону этого вопроса. — Я имею в виду, было довольно странно получить первую причуду, но... — Получить? Изуку замирает. Изуку знает, что это просто сорвалось с языка. Правда сорвалась с языка, потому что его мысли были слишком быстрыми, чтобы он мог за ними уследить. Эта фраза не должна была прозвучать, но она прозвучала, и теперь Шинсо и Тодороки смотрят на него странно, не совсем оценивающе, но определенно испытующе, ожидая, что он продолжит, объяснит свой выбор слов. И часть Изуку хочет солгать. Часть его кричит, что Один За Всех должен быть секретом, что он не может никому рассказать, чтобы они не стали мишенью, каким-то образом, чтобы они не подвергли слишком большой опасности свое собственное благополучие. Какая-то часть его кричит, что Один За Всех не должен быть известен больше никому, что у него уже есть поддержка в лице Яги, в лице Айзавы, в лице людей, которые уже знали об этом до него. Часть его кричит, что он больше не должен привлекать в это дело никого. Но это не просто кто-то. Это Тодороки и Шинсо. Это два человека, которым, как знает Изуку, он может доверять, двое из его близких друзей, если не самые близкие на данный момент. Это Тодороки, который изо всех сил старается провести время с Изуку, даже если это означает просто бегать с ним по поручениям. Это Шинсо, который услышал часть правды, услышал о том, что Изуку "поздно расцвел" – и, о, это именно то, что действительно является правдой, не так ли? – и понял его. Это Тодороки и Шинсо. И это те люди, которым Изуку хочет рассказать, потому что он знает их и доверяет им, и он верит, что они отнесутся с пониманием, потому что так было всегда. И вот Изуку решает снова поделиться всей правдой, потому что он верит, что они сохранят ее в своих сердцах, это будет их общая тайна. — До дня вступительных экзаменов у меня не было причуды, — говорит Изуку, и оба мальчика кивают, это знание не ново ни для кого из них, — Я получил причуду, которая сломала мне кости в то утро. Всемогущий передал ее мне. Они оба моргают, глядя на него, но ничего не говорят. По крайней мере, пока. — Всемогущий и я... мы оба предполагали, что у меня на самом деле нет причуды. То, что я поздно расцвел? Это должно было быть просто прикрытием... Передаваемая причуда – это не то, чем можно просто поделиться, понимаете? — Это сделало бы тебя мишенью, — бормочет Тодороки, и Изуку кивает. — Так и есть. Вы помните злодея, который положил конец карьере Всемогущего, Все За Одного? — они оба кивают, и Изуку улыбается. Это пустая, но, тем не менее, улыбка, — Он создал эту причуду. Двести лет назад он навязал ее своему брату. Она передавалась из поколения в поколение, от одного человека к другому. Всемогущий был восьмым. — Ты девятый, — заканчивает Шинсо. — Да. И, Ками, Один За Всех был моим счастливым шансом. Для меня это был шанс один на миллион. В конце концов, мне поставили диагноз – Беспричудный! У меня лишний сустав на пальце ноги, у меня не должна была появиться причуда! И все же это произошло, и, может быть, это из-за причуды, которая у меня была все это время, а может, и нет, но я никогда не думал, что окажусь здесь, пытаясь понять причуду, которая на самом деле моя. — Изуку смеется, но это совсем не помогает, — Вот почему это так странно. Потому что Один За Всех... это не моя причуда. По крайней мере биологически. Я все еще оставался беспричудным Деку, несмотря на наследие. — Но я не беспричудный. И никогда таким не был. Просто она... никак себя не проявляла. Изуку смотрит на Тодороки и Шинсо и на мгновение задумывается, почему они выглядят такими расплывчатыми. И тут он чувствует, как что-то мокрое стекает по его щеке, и понимает. Он плачет. — Это... Это глупо, — бормочет Изуку, — Я не должен плакать, у меня есть причуда. У меня было время осознать, что я больше не беспричудный, я должен был отпустить это. Почему он до сих пор не отпустил? Чья-то ладонь касается его плеча, и он, моргая, смотрит на владельца этой руки. Тодороки мягко улыбается ему, и Изуку не нужно вытирать слезы, чтобы увидеть беспокойство в глазах друга. — Это нормально, когда тебе нужно время, — говорит Тодороки, — Прогресс не наступает в одно мгновение, особенно когда ты осознаешь, что что-то принадлежит тебе, после того, как ты много лет думал иначе. — Потому что это именно так, — соглашается Шинсо, — Обе эти причуды твои. Не имеет значения, когда и как ты их получил, Мидория, никто другой ими не управляет. Это делаешь ты. А потом Изуку заключают в объятия, и он плачет, но все в порядке. В конце концов, это его причуда. Они обе принадлежат ему. (И Изуку получит необходимую поддержку, чтобы принять это.)

-----

И через несколько часов после того, как Мидория, Тодороки и Шинсо поговорили, после того, как закончился ужин и большая часть класса разошлась по своим комнатам, возвращаясь к домашним заданиям и индивидуальным планам, один светловолосый мальчик направился в комнату, которая принадлежала не ему, а зеленоволосому мальчику. Мальчику, которого он когда-то, совсем недавно, знал как своего лучшего друга. Мальчику, которого он бросил из-за чего-то неконтролируемого, из-за веры, которая изначально даже не была верной. Кацуки Бакуго стучит в дверь, и Изуку Мидория открывает без промедления. А потом он делает паузу, наклоняет голову и широко раскрывает глаза (почему они красные по краям?), когда спрашивает: — Каччан? Что ты здесь делаешь? — Нам нужно... — нет, это слишком агрессивно. Слишком требовательно для такого разговора — Мы можем поговорить? Деку моргает, услышав перемену в тоне, но, тем не менее, отодвигается в сторону, не раздумывая, пропуская Кацуки внутрь. Тот заходит и позволяет Деку закрыть за ним дверь. Он молчит, по крайней мере, сначала. И, возможно, это делает его трусом из-за всей этой нерешительности, но тишина помогает, давая возможность собраться с мыслями и отдышаться, пока он осматривает комнату, осмысливая все. Это комната, которая кричит о Деку и в то же время не совсем, на стенах висят его фотографии в костюмах, некоторые с другими людьми, другие без, и Кацуки нужно быть слепым, чтобы не заметить разбросанные по комнате фрагменты костюмов. И все же полное отсутствие постеров и статуэток напоминает ему о переменах, через которые прошел Деку. Через которые ему пришлось пройти. Кацуки сосредотачивает свое внимание на одной конкретной фотографии, на которой Деку изображен в его костюме. Снимок немного размытый, как будто он был сделан, когда Деку и тот, кто его сфотографировал, прогуливались, и все же на нем видна уверенность в походке зеленоволосого, свидетельствующая о том, что тот знал, что у него все хорошо получается. Его первое задание. На что намекал Айзава в тот день, меняя их характерами? Он думал, что для Деку будет непросто стать похожим на него? Однако Кацуки знает, что это не так. Это напоминает ему о том, зачем он здесь, и поэтому он открывает рот и говорит, впервые в жизни предпочитая слова действиям. — Я пришел извиниться, — говорит Кацуки, переходя прямо к делу, даже если это пугает его. — Тебе... тебе не нужно... — Нет. Нет, вот тут ты ошибаешься, — перебивает его Кацуки, потому что ему нужно это сделать, даже если Деку не понимает того, что понимает он. И совершенно очевидно, что Деку, блядь, этого не понимает, судя по тому, как ботаник наклоняет голову, такой растерянный и озадаченный, и, черт возьми, это больно. Потому что именно из-за Кацуки Деку не понимает, что заслуживает извинений после всего, не так ли? Именно так. И он продолжает, потому что Деку заслуживает услышать эти слова, особенно если учесть, что он не заслуживал того, что сделал Кацуки в прошлом. — Я был мелким говнюком. Нет, черт возьми, я был ужасен. Я годами издевался над тобой, Деку, разрушил твою жизнь. Помыкал тобой, насмехался над тобой... Я использовал свою причуду против тебя, блять! Ты не должен был мириться ни с чем из этого, с причудой или без нее, или с чем угодно еще! Мне жаль. Деку улыбается, но затем улыбка сходит с его лица, и все, что мальчик может сделать, это пожать плечами и отвести взгляд. — Ты был не один, Каччан. Ты всегда был не один, так что не делай вид, будто это так. — Но я был их лидером, — возражает Кацуки, — Я начал это, а они... они следовали за всем, что я делал, как будто я, блять, был прав. — В этом виновато плохое окружение, — тихо говорит Деку, — Учителя никогда не помогали, им было все равно, что кто-то делает нечто подобное... Ты не мог знать, что это неправильно, тебя никогда никто не останавливал. — И это еще больший пиздец! — говорит Кацуки, и Деку смеется. — Да. Да, теперь я тоже это понимаю. Сенсей помог с этим. — Деку улыбается, на мгновение отводя взгляд, а затем моргает и пожимает плечами, — Но ты не можешь вести себя так, будто все, что произошло в прошлом, было твоей виной. Ты не единственный причинял мне боль, Каччан. — Но я... — Ты многое сделал. Да. Ты причинил мне боль. Ты был моим лучшим другом, Каччан, и ты причинил мне боль. Но никто не говорил тебе остановиться и бесчисленное множество других людей без колебаний делали то же самое, что и ты. Никому не было дела до беспричудного парня, с чего бы тебе думать о нем? — И кто бы мог подумать, — не удержавшись, пробормотал Кацуки, — что у тебя все это время была причуда. — Похоже, все было напрасно, да? — иронично спрашивает Деку, но Кацуки только качает головой, потому что... — Ничего подобного. Только потому, что теперь у тебя есть причуда не значит... Это не значит, что ничего не произошло. В любом случае, это не должно было происходить! Я был неправ, Де... Изуку. Я был чертовски неправ. — И теперь ты это знаешь... Так что я прощаю тебя, Каччан. За все. Какое-то время было тяжело, но твои извинения помогли. Спасибо. И Кацуки не может не признать, какое облегчение принесли эти слова, как это единственное заявление смогло снять напряжение и тревогу, которые накапливались с тех пор, как он вошел в комнату. Он знает, что ему предстоит пройти долгий путь, чтобы по-настоящему заслужить прощение, которое ему так щедро даровано, но он добьется своего, запомните его гребаные слова. — Отлично. Отлично. Тогда я просто... я собираюсь уйти. Чтобы ты... вернулся к своим делам. Пока. Кацуки поворачивается, берется за дверную ручку и открывает ее. — Хей. Кацуки останавливается, оглядывается на своего соперника, своего... друга, который смотрит прямо на него. А потом он улыбается, как-то нежно, но ярко, как звезда в ночном сумеречном небе. — Ты можешь называть меня Деку, знаешь... Теперь это звучит иначе, тебе не кажется? И Кацуки не может не улыбнуться в ответ, и это грубовато, но искренне. — Да, я думаю, ты прав, Деку. И мир не идеален, когда Кацуки выходит из комнаты Изуку... но это лучше, чем было раньше. — Медленными шажками, — бормочет Кацуки и укрепляет свою решимость. Он добьется своего. (Рука протягивается, а другая берет ее. Мир поворачивается вокруг своей оси и успокаивается, удовлетворенный.)

-----

И пока Кацуки Бакуго извиняется перед Изуку Мидорией, Шота Айзава сидит в знакомом конференц-зале не только с Наомасой Цукаучи и Незу, но и с Хизаши Ямадой и Немури Каямой. Дополнительные лица не просто для галочки, а по гораздо более важной причине: эти два ума и сердца тоже вовлечены в текущую дискуссию. Обсуждаемая тема – Курогири. Цукаучи прочищает горло, остальные четверо участников собрания без колебаний уделяют ему внимание, о котором он просит. — Спасибо вам за ваше терпение, — говорит Цукаучи, и формальность, передаваемая утомленным голосом, усталыми глазами и сутулыми плечами, выдает, что он допоздна корпел над документами, искал зацепки и пытался опередить события в игре, более известной как жизнь, — Мне жаль, что мне пришлось отложить это обсуждение, другим людям нужна была моя помощь с их подозреваемым. Сотрудники UA, конечно, принимают извинения, потому что есть гораздо более важные вещи, из-за которых стоит переживать, чем из-за небольшой задержки в их рабочем дне. — Вы просили, — начинает Цукаучи, залезая в свой портфель и доставая папку, — любую информацию о Лиге Злодеев и их местонахождении. В своем письме, Незу, вы уделили особое внимание последнему вопросу, и именно этому я взял его в приоритет. Раскрыв папку, Цукаучи начинает говорить, едва взглянув на содержимое, прежде чем произнести что-либо, как будто детектив знает всю информацию наизусть. Учитывая, что Лига приобрела дурную славу, скорее всего, так оно и есть. Цукаучи перечисляет известных на данный момент участников и информацию о них, не отрывая глаз от героев. Он замечает, как они вздрагивают, когда он упоминает пользователя причуды варп-врат – Курогири. Он не спрашивает, не делает паузы, пока нет. Нет, мужчина просто продолжает говорить, пересказывая то, что он читал, и то, что запомнил. — Нам удалось получить информацию об их текущем местоположении, по крайней мере, в общих чертах, — говорит Цукаучи, закрывая папку, — Есть несколько второстепенных вариантов, в которых члены Лиги были замечены. Неясно, являются ли они резервными убежищами, их ключевыми точками, укрытием союзников или просто местами, которые им нравятся. Если мы будем действовать достаточно быстро и оставаться вне поля зрения Лиги, мы сможем определить правильное местоположение и предпринять атаку. — Это замечательная новость, — хвалит Незу, и Цукаучи кивает. — Спасибо. С учетом сказанного, у меня тоже есть вопросы. — Какие у вас вопросы, детектив? Цукаучи хмурится, кладет руки на стол и наклоняется вперед. — Что вас так интересует в Курогири? И Цукаучи не упускает из виду, что трое из четверых замирают, только Незу остается бесстрастным. — Как ты узнал, что мы интересуемся именно Курогири? — спрашивает Айзава, не скрывая своего интереса, потому что на это не было намеков, особенно в последнее время, особенно для детектива, с которым он так долго работал бок о бок. — Ваши разговоры, — говорит Цукаучи, а затем признается, — И ваш выбор времени. Не так давно, пару недель назад, Тошинори прислал мне сообщение, в котором упоминалось, что актерское задание пошло не по плану. Что-то о том, что Мидория потерял сознание во время исполнения роли варпера. Меня заверили, что с Мидорией все в порядке, и что ты работаешь с ним, чтобы контролировать его причуду, я прав, Айзава? — Да, — соглашается тот, — Мы тренируемся вместе после школы каждый божий день. Это было его решение. Мы шли в том темпе, который он задавал, и благодаря этому он получил значительный контроль над изменениями в своей причуде. Он в безопасности. — Хорошо. Но у меня есть еще один вопрос, связанный с этим. — Цукаучи пристально смотрит на Айзаву, который, не дрогнув, без колебаний встречается с ним взглядом, — Что конкретно произошло с Мидорией, из-за чего ваш интерес к Курогири достиг пика? — Ты помнишь Эри? — спрашивает Айзава в ответ, и Цукаучи кивает. — Твоя приемная дочь, — отвечает он. — Да. Ее причуда позволяет ей отматывать время предмета, которого она касается. Эри случайно применила ее к Мидории, когда он играл роль Курогири. — Его причуда заблокировала его в роли другого человека, — добавляет Незу, — Того, кого эти трое хорошо знали. — Оборо Ширакумо, — тихо произносит Каяма. — Он умер на втором курсе. Нападение злодеев, обрушение здания... тело так и не было найдено, — заканчивает Ямада. — Вы верите, что Курогири – это Ному, созданный из тела Ширакумо, — скорее утверждает Цукаучи, чем спрашивает, и получает четыре кивка в ответ. — Это, безусловно, объясняет, почему Курогири, кажется, ничего не делает, если только не выполняет приказы Шигараки. Он, должно быть, более разумная версия, но, тем не менее, Ному, — объясняет Незу, и Цукаучи серьезно кивает. — Вы хотите поймать его, — понимает он, — Чтобы отмотать? — Мы не знаем, сработает ли это, — признается Каяма, — Но есть шанс, что это возможно. — Я понимаю, — говорит Цукаучи, — Но если вы хотите провести такой захват, как этот... Айзава, возможно, тебе придется вернуть Мидорию в качестве стажера. — Ты намекаешь, что... — Да, я хочу, чтобы Мидория участвовал в этом рейде. Айзава, он может стать решающим преимуществом, особенно учитывая то, как работает его причуда. Его помощь была бы полезной. Айзава хмурится, и Цукаучи разжимает руки, поднимая их вверх в знак капитуляции. — Я не прошу тебя заставлять твоего ребенка прогрессировать быстрее. Мы можем отложить рейд и сначала собрать больше информации, но нам нужно, чтобы Мидория помог нам, чтобы все прошло как можно более гладко. Каяма и Ямада смотрят на Айзаву, который вздыхает, опуская взгляд на стол, а затем поднимает его и смотрит в окно. — Отложите рейд, — говорит он, — По крайней мере, на несколько недель. Я не буду торопить своего ребенка, когда ему больше всего на свете нужно время, чтобы привыкнуть к своей причуде. — Конечно, — говорит Цукагучи, — Мидория будет тем, кто отмотает Курогири? — Вероятно, — говорит Айзава, — Эри тоже не очень хорошо справляется со своей причудой. Однако Мидория помогает ей. — Она добьется своего, — говорит Ямада, и Айзава кивает. — Они оба добьются. Я в этом не сомневаюсь... а еще я не сомневаюсь, что Мидория согласится на это. — Значит, через несколько недель, — кивает Цукаучи, и на этом все. А история продолжается, бесконечно расширяясь.