Неизвестный

Просторный кабинет администрации, погружённый в утренний полумрак, был пуст за исключением нового ученика и его теперешнего классного руководителя. — Так, ну, здесь всё есть, замечательно, – говорил себе под нос, разбирая бумажки, классный руководитель и по совместительству заместитель директора по воспитательным работам. – Так, – повторил он снова, но уже громче, обращаясь к стоящему, как прилежная струночка, ученику, – все документы собраны, проверены, и посему можешь отправляться на занятия. У вас сейчас алгебра, не стоит слишком долго задерживаться. — Игорь Дмитриевич, – обратился ученик к классному руководителю, – а вы меня разве не представите классу? Не знаю, как в России, но у нас в Японии представление нового лица занимает значительное место. Игорь Дмитриевич перевёл усталые глаза на ученика, который в меру своего возраста, конечно, был весьма своенравным и прямолинейным даже с такими взрослыми солидными дядьками, как он, заместитель директора по ВР. Вот не хотелось, а придётся теперь показывать этому шкету дорогу до нужного класса. — Ладно, ладно, пойдём, – проворчал он, поднимаясь с кресла и выходя за дверь кабинета администрации. Всю дорогу с первого этажа до третьего он слышал позади себя весёлые лёгкие юношеские шаги, что могли знаменовать только хорошее настроение и полную уверенность как в себе, так и в новом классе. Тук-тук-тук. Дверь отворена, дорога к знаниям свободна, и вот они, новые люди, с которыми хочешь-не хочешь, а придётся учиться оставшийся учебный год. Класс алгебры погружен в едкий электрический свет, на доске накаляканы какие-то символы, вероятно, цифры, и где-то на задних партах пикирует летающий бумажный самолёт. Картина идиллии, если очень сильно зажать уши. Ну, а если не зажать... — Да сколько можно? Я вам что говорила, а? Никаких самолётиков! Шалаев, выкинь ты этот мусор! – надрывалась учительница, коротенькая женщина лет за тридцать. Казалось, никто даже не заметил открывающейся двери и вошедших лиц. Игорь Дмитриевич громко кашлянул в надежде привлечь внимание публики, что получилось весьма неплохо. По крайней мере, учительница оставила в покое юного авиаконструктора и перевела вмиг успокоенный взгляд на вошедших. — Здрасьте, Игорь Дмитриевич, – сказала она совершенно спокойно. — Здрасьте, Мария Владимировна, – ответно поприветствовал тот и, не долго думая, выставил перед собой нового ученика, чуть похлопав его по плечу со словами «ну, представляйся, давай». Ученик, вновь вытянувшись в струнку, но делая это так, как будто это было его всегдашнее положение, а потому выглядя абсолютно расслабленно и вальяжно, произнёс свою только что придуманную речь перед затихшими ребятами: — Меня зовут Дадзай Осаму, и я ваш новый одноклассник. Здесь я совсем недавно. Мой прежний дом находился в солнечной Йокогаме, крупнейшем порту Японии. Так что, – тут его не сходившая подмигивающая улыбка с красивого, даже чуть смазливого, лица стала будто ещё ярче, хотя, казалось, куда уж больше, – если захотите услышать истории о море и солнце прекрасной Йокогамы, рад поболтать с каждым из вас. Я очень надеюсь влиться в ваш замечательный коллектив! Слегка прифигевший класс сначала недоумевал от такого напора любезностей и информации, а потом вдруг взорвался аплодисментами и громким свистом, каким обычно приветствуют звезду на концерте. Дадзай раскланялся, положив руку на сердце в глубоком жесте признательности. Игорь Дмитриевич, усмехнувшись про себя, а вслух сказав лишь: «Ну-ну, не паясничай, садись за третью парту, там свободное место есть», подтолкнул новенького в гущу его будущих собутыльников, с коими придётся распивать и расхлëбывать горько-кислую бражку одиннадцатого класса. Дадзай ещё не успел как следует развалиться на указанном ему стуле, как со всех сторон к нему стали перегибаться через парты ребята, приветствовать и спрашивать всякую дребедень: — Эй, японец, а правда, что у вас на родине собак едят? – спросил сидящий позади него веснушчатый парень, тот самый авиаконструктор бумажного самолёта. — Шутки про собак актуальны не для всей Азии, – с той же улыбкой отвечал Осаму, – Япония, кстати говоря, здесь ни при чём. — А правда, что японским школьницам разрешено ходить в очень коротких юбках? — Ну, с этим ты угад- — ТАК! – снова возвысила голос Мария Владимировна, спокойно вздохнувшая после ухода Игоря Дмитриевича. – Разговоры все на перемене, сейчас учебное время! Степанов, пожалуй к доске, решать сто второй номер. — Ну Марья Владимировна, почему я? И почему всегда всё самое большое решать мне? – большой, под стать заданию, Степанов вышел к доске и, страдальчески сгорбившись, взял мел и коряво начертил номер. — Давай, давай, решай, умнее будешь. Там всего восемь примеров, не обломишься, – говорила на то Мария Владимировна. — Эй, японец, – сказали тихо, с левой стороны парты. Дадзай повернулся. Ему только сейчас подвернулась возможность хорошо рассмотреть своего соседа по парте. Нескладный, среднего роста, русый паренёк с добрыми глазами обратился к нему с очень простой и даже детской просьбой: – Давай дружить. Осаму, удивлённый подобной неожиданностью, согласился. — Здорово! – просиял русый паренёк. – Меня зовут Борис Филиппов. Для друзей просто Боря. — А я и для друзей, и для врагов Дадзай, – ответил в том же духе красивый юноша с тёмно-коричневыми немного кудрявистыми волосами. Боря коротко рассмеялся, сказав: «Ну и прикольный же ты, японец!» К сожалению, Осаму не пришлось спросить, что в нём такого прикольного, ибо злая Мария Владимировна с ушами не только на затылке, но и, как оказалось, на всём кабинете, злобно рявкнула и заставила всех молчать до конца урока. — Та-ак! Звонок для учителя! Никого не отпускала! Сидим, записываем домашнюю работу, чтоб потом не говорили, что у вас слетел электронный дневник! – проорала она, пытаясь заглушить звонок, что, кстати, отлично получилось. – Итак, параграфы тридцать пять и тридцать шесть читать, решить номера сто четыре и сто пять. Обратите внимание: в сто пятом задача, увижу списанное – пеняйте на себя. Сами будете объяснять родителям, почему в журнале двойки. И не забываем прорешивать варианты ЕГЭ! Ну, записываем! Синицына, тебя это тоже касается! Записали? Теперь свободны. Ребята, как прилежные псы, поспешили исполнить команду и посрываться с насиженных мест. Вот только вся эта орава не вытекла, как обычно, в коридор, а пробилась к третьей парте, за которой тихо-мирно собирали вещи Боря и Осаму, в ту же секунду сделавшиеся самыми многоуважаемыми людьми. — Японец! Как там тебя, Дад-... Доз-... — Дадзай, – перебил нескончаемый поток фраз, вычленив оттуда то, на что хотя бы можно ответить, Осаму. — Вот, точно! Где ты там жил? В Токио, кажется? — В Йокогаме. — Точняк! Так как там в этой вашей Ëнокаме? И Дадзай рассказал всякие абсолютно ничего незначащие вещи про свою далёкую родную сердцу Ëнокаму. Все им интересующиеся одноклассники слушали его красноречивые рассказы о море, мостах, небоскрёбах, пляжах и всём прочем. Но одна девочка слушала его лучше всех. Она, затаив дыхание и вылупив огромные голубые глаза, смотрела на новенького безотрывно и очень внимательно, не пропуская ни одного слова. Дадзай тоже на неё смотрел, отмечая красоту её милого личика и пушистые светлые локоны в двух объёмных хвостах. Вот только спокойная беседа продлилась недолго, ибо Мария Владимировна сочла своим долгом побыстрее выкурить всех из своего кабинета в коридор, где одноклассники также продолжили общение. На следующем уроке Боря уже успел поведать Дадзаю обо всех секретах, каких только помнил, и рассказать про всех учителей, разделяя их по уровням злобности, щедрости и наивности. Так в конце урока Осаму уже точно знал, что у какой-то Светки роман с каким-то Мальковым, что Игоря Дмитриевича втихую шипперят с Марией Владимировной, и что та же Мария Владимировна находится на самом высоком уровне по шкале злобности. А после нужно было идти в столовую, где Дадзая затащили в самую гущу класса и опять заставили рассказывать о жизни в Японии. Параллельно с этим, он успевал наворачивать лапшу не только на уши, но и на вилку, и знакомиться с самыми активными участниками беседы, пропуская ненужные имена мимо ушей. Даже успел спросить имя той голубоглазой блондинки, которая теперь села с ним рядом на лавочку. Она жутко смутилась и даже спрятала своё лицо за кусочком хлеба, но, взяв себя в руки, сказала, что зовут её Лиля Синицына. «Имена красивых девушек надо запоминать сразу», – думал между тем Осаму, без зазрения совести разглядывая стройную девушку в клетчатой юбочке чуть выше колена. Примерно так и прошёл весь его первый день в новой школе и в новом коллективе. Или... ещё не прошёл? — Эй, японец! – окликнул его грубый мужской голос, когда Дадзай, уже полностью одевшись, стоял на школьном крыльце, дожидаясь замешкавшегося в раздевалке Борю, чтобы, как настоящие друзья, вместе пойти домой. – Новенький! Я к тебе обращаюсь! Осаму обернулся и узрел перед собой четырёх рослых парней хулиганского вида, в которых узнал одного из своих одноклассников – Степанова, большого не любителя математических наук. — У меня вообще-то имя есть, – съязвил Дадзай, поняв, что тут вежливость и любезность – дело десятое. — А? Ну тогда давай знакомиться, – с неприятной усмешкой сказал предводитель шайки, протянув для знакомства огромную пухлую руку. – Михаил Степанов. — Дадзай, – с натянутой улыбочкой пожал он предложенную ладонь. — Вот и славно, – Степанов заржал, оглянувшись на свою свиту, которая, конечно, рада была поддержать смех, не зная даже, по какому такому поводу веселье. – А теперь, Дадзай, прогуляемся-ка мы немножко. Правда ведь, погода в ноябре отличная? Осаму с грустью смотрел на двери школы, из которых вот-вот должен был выпрыгнуть добрый и радостный сплетник Боря, пока его самого уводят всё дальше и дальше от центрального крыльца в направлении, о котором он не мог знать и знать не хотел. Наконец, его остановили примерно на заднем дворе школы, перед каким-то сараем. Место было тихим, безлюдным и тёмным, в общем, именно таким, каким и было нужно для известных хулиганских дел. С минуту Степанов бураваил своим заплывшим от злобы и обиды взглядом совершенно спокойные карие глаза, в коих пестрела чуть заметная искра интереса. Дадзай выжидал первого слова и объяснений. — Ты, – начал Михаил, – ты чё, думаешь, раз новенький, то всё можно, да? И чужих девушек уводить тоже можно, да? «Ах, вот оно что! Всего лишь ревность. Неужто этот увалень может быть с такой-то красавицей Лилей?» — Ты за всё ответишь! – задыхаясь от злобы прорычал Степанов. — Да я-то что сделал вообще? – беззаботно сказал Осаму, сунув руки в карманы бежевого пальто. – Я только узнал её имя. Это преступление? — Не юли! Я видел, как ты на неё смотрел, и как она смотрела на тебя! Ну, какие речи ты ей наговорил, чёртов Донжуан? – выкрикнул Степанов, хватая своего оппонента за выглядывающий синий воротник школьной рубашки. — Тихо-тихо, – зашикал на него Дадзай, вынимая руки из карманов в жесте сдающегося преступника. Но преступник ли, нет ли, но сдаваться Осаму не привык, и потому со всего размаху ударил зачинщика ссоры первым. Тот отшатнулся, закрывая ладонью глаз. Боковым зрением Дадзай успел заметить стремительно приближающихся к нему шестёрок Степанова. Одного успел оттолкнуть ногой в живот, отчего тот сразу согнулся напополам. Второй нападающий ударил его в правое плечо, что в данном случае было более чем хреново: из полностью рабочих рук осталась только левая. Впрочем, второй успел поплатиться за это в смятку разбитым носом. Пока Осаму разбирался с двумя, третий нападающий подошёл сзади и с ловкостью капкана обвил его шею, беспощадно начиная душить. Перед глазами Дадзая заиграли звёзды, заслоняя чернотой картинку внешнего мира. Но Осаму смог высвободиться от смертельного захвата, со всей дури наступив на чужой ботинок. Третий нападающий получил удар левой в висок. Но триумф великого преступника Дадзая Осаму длился недолго: он свалился на твёрдую землю от удара в шею и отключился. Впрочем, что есть один человек против всех? Голова ещё продолжала нещадно гудеть, перед глазами всё ещё танцевали яркие звёздочки, веки слиплись от стекающей крови с раны на лбу. Ноги были как безжизненное дополнение к телу, а само тело жутко болело. Кажется, хулиганы уж точно не скупились на побои даже для лежачего. Дадзай попробовал почувствовать свои руки, немного пошевелив пальцами. Ничего не чувствовалось. Тогда он всё же сделал усилие – разлепил глаза и чуть приподнял голову. Убедившись, что все руки-ноги у него имеются и его ещё не расчленили, он слегка даже обрадовался и попытался встать. И только тут он заметил, что на заднем дворе школы он не один. «Ещё один хулиган? Не, не похож». — Ты кто? – спросил он у неизвестного. На вид тот был такого же возраста, что и он сам, и худощавого, даже слишком, телосложения. Парень сидел на белом поребрике, на тонких его коленях лежала настолько увесистая книга, что было не понятно, как они ещë не обломились под таким весом. Сам он одет в обычную чёрно-белую школьную форму, что виднелась под накинутой на плечи теплой шубкой. Тёмные его волосы, чуть длинноватые для мальчика, спрятаны под белой шапкой-ушанкой. Его школьный полураскрытый рюкзак валялся неподалёку, на уже давно пожухлой холодной сухой траве. По всей видимости, этот незнакомец уже давно за ним наблюдал. — Я? Да собственно, никто, – ответили тихим спокойным голосом. Осаму внимательнее уставился в глаза собеседника, в которых вместе с темнотой сливался какой-то странный нечеловеческий оттенок. Впрочем, этот человек и без того казался странным. А ещё слегка даже откуда-то знакомым. — Ну, в смысле – никто? У всех людей есть имя. Или же ты не человек? – попробовал он отшутиться, лукаво подмигнув. — Может, и так, – сказал неизвестный на полном серьёзе. Дадзай хмыкнул и, как бы проверяя целостность костей и эффективную работу мышечной системы, согнул одну ногу и слегка похлопал по коленке кулаком с избитыми костяшками пальцев. Почти не больно, но пара десятков синяков от ударов Степанова и его шайки всё же найдётся. — Знаешь, а я на самом деле ненавижу боль, – проговорил он, дабы хоть кому-то это сказать, – а в драку с этим неотëсанным куском ревности полез первый, прекрасно зная, что мне достанется, и достанется много, – он замолчал, пусто глядя в уже угасающее небо, горевшее светло-синим отблеском раннего вечера. Но, вдруг вспомнив, что разоткровенничался с человеком, о котором знает ровным счётом нихуя, решил вновь обратить на него внимание и выпытать хоть один вразумительный ответ: – Вот ты, неизвестный, что тут сидишь? Тот помолчал, отложил закрытую книгу рядом на поребрик, закинул ногу на ногу и, наконец произнёс: — Хотел посмотреть, очнëтесь ли вы, и сможете ли подняться после драки. — И всего? – улыбнулся Осаму и молодцевато вскочил на ноги, ударяясь подошвами сапогов и мёрзлую землю с видом человека, собирающегося плясать вприсядку. Но тут же согнулся от боли в спине. – Как видишь, вот он я, живой и относительно здоровый, – он медленно выпрямился и даже не забыл руки на груди сложить для большей солидности. – А если бы не очнулся, что бы ты сделал? – сказал он страшным голосом, выделяя слова. — Но вы же очнулись, – ответил улыбкой незнакомец. — Ну да, – согласился Осаму, как бы только что это осознавая. Что-то неожиданно вспомнив, он поднял руку, взмахом стягивая рукав пальто, и посмотрел на часы, ремешок которых охватывал запястье в бинтах. Полпятого вечера. – Впрочем, извиняйте, а я пошёл, дела ждать не будут, – он совершенно искренне улыбнулся и подмигнул на прощание странному своему собеседнику. Развернулся на каблучках ботинок и широким шагом направился в сторону дома. — До свидания, Дадзай Осаму, – послышался со спины тихий спокойный голос, чуть приглушëнный подувшим холодным ветром. Дадзай остановился на половине шага. Он ясно помнил, что своё имя он сообщал только ребятам при знакомстве и, если те не болтали о нём кому-то ещё, то оно не должно было выйти за пределы их класса. Значит... — ЭЙ, СТОЙ! – Осаму резко обернулся, надеясь продолжить разговор уже не с незнакомцем, а с одноклассником. Да, он вспомнил, где видел этого человека. Сегодня утром, когда заходил в кабинет математики, обозревая все лица. Вообще, память у него хорошая, но почему он так долго не мог понять, с кем он говорил? Оглядываясь по сторонам и всматриваясь вдаль, Дадзай уже нигде не мог найти того неизвестного. Как в воду канул. Он бы с радостью решил, что этот странный человек – лишь плод его ушибленной фантазии, но неопровержимым доказательством обратного являлась забытая или специально оставленная на поребрике книга. Чтобы убедиться в том, не мираж ли это всё же, Осаму подошёл к поребрику и взял в руки книгу. Та и правда была очень уж тяжёлой. Твёрдая синяя обложка, золотые буковки: «С. И. Ожегов и Н. Ю. Шведова. Толковый словарь русского языка». Не самая лучшая книга, чтобы читать на досуге, надо сказать. Впрочем, рассуждать было особо некогда, и Дадзай решил сложить словарь к себе в рюкзак (всё ж такое добро не должно пропадать на холодном поребрике), и с чистым сердцем отправился домой. Было целых три причины, почему Осаму так спешил вернутся в своё обиталище. Первая: его мать придёт с работы к шести часам вечера, и к тому моменту нужно быть во все оружии. Вторая: оружием, следуя из первой причины, является сковородка, в которой надо приготовить фунчозу с овощами. И третья, самая главная: успеть обработать все полученные раны, заклеить их пластырями или обмотать бинтами. Начать Дадзай решил с главного. Побросав в коридоре вещи, он отыскал в шкафчике аптечку и зашёл в ванную комнату. Зеркало висело прямо напротив входа. И, ещё даже не открыв полностью дверь, Осаму понял, что дела его плохи. Разбитая бровь, кровоточащая губа, побитый правый глаз и синяк на всю щёку. И это только лицо, а тело ломило буквально всё. Удивительно, что никто из прохожих по дороге домой не обратил на него внимания. Хотя каждому такому прохожему абсолютно наплевать на всё, что не касается их жизни. Их можно понять, таковы люди. Дадзай включил тёплую воду. Долго сверлил взглядом своё отражение. В конце концов, он аккуратно умылся, достал перекись и стал обрабатывать. Перекись шипела, проходя по нервам противной болью. Поскорее покончив с обработкой, Осаму взял из аптечки пластыри, заклеил бровь, синяк на щеке и пару ссадин на руках и ногах. Оставалось только соорудить повязку на глаз из бинтов. «Пират, – подумал он, чуть улыбнувшись краем разбитой губы, когда повязка была сделана и надета. Дадзай уже хотел было убрать аптечку, но его взгляд зацепил бинты на собственных руках. Потом он опять поднял единственный глаз, не закрытый бинтовой повязкой, на своё отражение. – И снова я в бинтах». ...Чего Осаму ждал с замиранием сердца, и хотел бы, чтобы этого никогда больше не происходило, были обеспокоенные вопросы матери, которая, конечно, первым делом заметила бы все эти пластыри и повязки. — Привет, сынок, я дома! – послышался из коридора радостный голос Танэ, его мамы. На сковороде шипело масло и жарилась с овощами уже отваренная фунчоза. Через минуту Танэ уже заходила на кухню. — М-м! Как же вкусно пахнет! – она подошла поближе к сыну, приобнимая его, дабы не слишком мешать готовке. Она уже хотела, как обычно, поцеловать Осаму в щёку, и тут заметила наклеенный на неё пластырь. Танэ подняла маленькую красивую руку, нежно проводя по щеке Дадзая и заводя выбившиеся пряди каштановых волос ему за ухо, оголяя бинтовую повязку. – Осаму, мальчик мой... Её голос немного дрожал и в нём слышались вопросы, коих так боялся Дадзай. Но он собрал все свои силы, чтобы нацепить всегдашнюю маску беззаботности и нагло соврать: — Мам, да ну что ты. У нас была сегодня физкультура, и я немного покалечился. Так вышло, что учителя не было в спортзале, а кабинет его был открыт. Мы с пацанами вытащили оттуда всякие интересные тренажеры, и стали их пробовать. Я прыгал через козла и немного не рассчитал свои силы. В итоге ударился об угол футбольных ворот. Слегка не повезло, но, как видишь, меня сразу подлатали, – и Осаму с весёлой улыбкой указал на лицо, на которое без слёз и не взглянешь. Танэ на это только покачала головой, очевидно, не поверив ни одному слову, но решившей из чувства «подруги» не расспрашивать и не читать нотаций. Эта её черта очень нравилась Дадзаю. Но в подобных ситуациях всегда от этого молчаливого понимания становилось укоризненно больно. Впрочем, мать его решила сделать вид, будто ничего не произошло, будто бы это был всего-лишь обычный вечер, и начала рассказывать сыну о своих делах на работе, о которых говорить она действительно любила. — А у тебя как прошёл первый день в школе? – сказала она, сидя за столом напротив сына и уплетая фунчозу в перерывах от разговора. — Да так, всё более чем отлично, – ответил Осаму, накалывая на вилку брокколи. – Игорь Дмитриевич, наш классный руководитель, представил меня ребятам. Они замечательные, весёлые, с ними интересно. — Это классно, – Танэ украдкой улыбнулась. – Друзей себе нашёл? — Мам, ты же знаешь, у меня привычка общаться со всеми, так что, конечно, друзей у меня здесь будет много, – Дадзай продолжал держать беззаботный тон, чтобы не расстраивать мать. Да, сказанное им было правдой, но лишь отчасти. Привычка, о которой он упомянул, была ни чем иным, как избеганием и «шапочным знакомством». Он и раньше замечал подобное поведение за собой, но так и не смог от него избавиться. Впрочем, это ведь не так уж и плохо, да?.. — Ну а девочки? Есть красавицы в классе? Понравился тебе кто? – Танэ лукаво подмигнула, точь-в-точь, как это делал её сын. — Есть одна, которая мне понравилась, – Осаму сделал вид, будто слегка смущëн, показывая этим, что тему разговора надо срочно направить в другое русло. Мать его немую просьбу услышала и спросила, как обстоят дела с учителями. Дадзай поведал о том, что он совсем скоро заслужит их доверие, и что с этим трудности могут возникнуть только со злой математичкой. Танэ вновь начала с увлечением рассказывать истории, связанные со своими школьными годами, которые для неё были даже любимее, чем рассказы о работе. Каким бы ни был хорошим сыном Осаму, но в такие моменты он предпочитал почти не слушать и найти способ побыстрее свалить к себе в комнату. И вот, сказав о том, что ему нужно делать домашнюю работу, Дадзай закрылся в комнате, включил только настольную лампу (много света он принципиально не любил), надел наушники и засел листать соцсети. Всё же не зря он договорился с Борей Филипповым разделить письменную домашку на двоих. Теперь ему нужно было всего-навсего сделать алгебру, в которой Борис абсолютно не шарит, а тот, в свою очередь, должен скинуть добрую пятёрку готовых упражнений по русскому. А остальное, как говорится, пошло нафиг.

5 входящих сообщений от пользователя Бараш

Дадзай открыл переписку с Борей. Бараш: *отправил 5 фото* Бараш: ЕЕЕЕ Я ЭТО СДЕЛАЛ, БЛЯХВЗВЖВ Бараш: ЧУВАК, С ТЕБЯ АЛГЕБРА, НЕ ЗАБЫВАЙ! Осаму коротко усмехнулся. Быстро набрал ответ. Дадзай: Скину, как готово будет;) Бараш: Окей, не задерживайся слишком! Дадзай вышел из сети и направился к своему рабочему столу, уселся на стул с удобной мягкой спинкой. Взгляд его упал на чашку чая, что он не стал пить на кухне и принёс в комнату. Взял чашку, отпил. Чай уже давно остыл, но идти и наливать ещё желания не было, так что пришлось хлебать холодный. Осаму долго абсолютно ничего не делал, просто сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза, слушая звуки из открытого настежь окна. В конце концов, ему надоело бездельничать, и он решил разобрать рюкзак, вытащив оттуда все ненужные учебники и засовывая нужные. Он чуть не положил на полочку тот самый толковый словарь, который оставил на поребрике его неизвестный одноклассник. «Надо вернуть», – подумал Дадзай, складывая обратно увесистую книгу. Вдруг он заметил, как из неё плавно вылетает какая-то бумажка. Поднял. Обсмотрел с двух сторон. И единственное, что он понял, так это: «74-3! ’’’(ите) 279-1? ’(у) 200-3/ 280-2π 104-1! 61-3π ’’(ут) 66-3@ 275-3? (е)» — Шифр? Интересный же ты, неизвестный, – Осаму усмехнулся. Его глаз, что был виден, загорелся ясным признаком азарта, какой часто испытывают заядлые карточные игроки. На обратной стороне также были записаны символы и цифры: «1 - & 2 - ∆ 3 - ₽ 4 - # 5 - ! 6 - + 7 - * 8 - $ 9 - ~ 10 - @ 11 - ^ 12 - ? 13 - = 14 - π 15 - / 16 - ¢ 17 - √ 18 - ÷ 19 - € 20 - %» «Ух, ладно, – начал размышления Дадзай. – Значит так. На первой стороне более чем вероятно записано основное послание. На второй же – нужные для расшифровки определения. Вот же заботливый, однако, этот неизвестный! Так. Если разобрать первую записку по частям, то можно заметить закономерность: сначала идёт цельная цифра, потом дефис (или минус), потом опять цифра (всегда одна!) и знак. Далее большой пробел, и то же самое, только с другими цифрами и знаками. Кстати, дефис этот вечно остаётся неизменным. Возможно, он даже не выполняет свою обычную функцию и просто служит для чего-то разделением. Разделением, но точно не для слов, потому что слова разделяются пробелом, в этом я уверен. Значит, он нужен банально для того, чтобы правильно составить слово и не запутаться. Что касается знаков по типу восклицательного и вопроса, то как раз для них существуют цифры с обратной стороны. То есть если за ответ на уроке получил четыре, то тебя посадят за решётку, а если два, то сделают из тебя дельту. Хах, ладно, это не смешно, это серьёзная работа! Что там дальше? Та-ак, ага! У некоторых слов в конце приписаны верхние запятые и дописаны буквы. Логично, что запятые эти работают точь-в-точь как в ребусах и убирают последние буквы. В скобках же написаны правильные окончания. Ну, и последний момент: часть предложения написана на одной строке, другая ну другой. Могу предположить, что это заместо знаков препинания. Ведь нет же в самом конце точки, да? Короче говоря, принцип я понял, теперь нужен словарь. Дьяволу душу продам, если первые цифры в «словах» не обозначают страницы словаря!», – и Осаму потянулся за книгой. — Осаму, ложись спать, ладно? Не задерживайся допоздна! Уже десять часов вечера, – слышался нежный голос матери за закрытой дверью. Дадзай ответил с нотками даже неподдельного на этот раз веселья: — Хорошо, мам, обещаю завтра не проспать. Доброй ночи! — Доброй ночи, сынок! – были слышны шаги Танэ, отправляющиеся спать и выключающие свет. «Так. На чём я остановился? – Осаму взял в руки словарь и стал листать. – Да-да, страницы. Где тут семьдесят четвёртая? Вот. Нашёл. Теперь имеет смысл подумать, что значат цифры после дефиса. В записке они повторяются и бывают всего в значении одного, двух и трёх. Посмотрев субъективно на страницы словаря, можно заметить и то, где эти три цифры применяются. Да, это те самые столбики. Значит, знаки после этой цифры имеют место для обозначения строк. Почему? Потому что определений для них много, и строк тоже много. Тем более, это было бы логичным, не правда ли? Теперь расшифровка. Слово на «в», находится в пятой строчке третьего столбца. Ну-ка, ну-ка... «вернуть». Это слово «вернуть». Убирая последние три буквы и вставляя окончание из скобок, мы получаем «верните». Пока что всё логично». Действуя таким же образом и с остальными словами, он быстро расшифровал предложение: «Верните книгу завтра, когда все будут в классе». Дадзай на это только хмыкнул и написал тут же, на оставшимся в листочке месте, своё сообщение: «62-1? 526-3& - 791-1+ ’(ему) 406-1√», что расшифровывалось как: «Будь по-твоему, неизвестный». Решив, что просто цифры и знаки – вещь скучная и неэмоциональная, добивил сбоку лыбящийся до прозрачных ушей смайлик. В окно дуло холодом и неповторимым запахом ночи. В комнате стало донельзя зябко. Единственное, чего хотелось больше всего – это поскорее уснуть в тёплой кровати и, желательно, никогда уже не проснуться. «Интересный же ты, неизвестный», – думал уж в который раз Осаму, засыпая в эту ночь почти под утро от мыслей и бессонницы.