День

Дадзай: Лиля, это я ЛиляВсегдаПрава: Ага, вижу Дадзай: Лиль, а ты точно всё мне о Фёдоре рассказала? ЛиляВсегдаПрава: Ну да, я больше ничего не знаю. Дадзай: Правда-правда?) ЛиляВсегдаПрава: ДА. Осаму решил, что в этой истории «психа» и его убийствах, а именно одном – Алексея Кедрова, было что-то такое, что не совсем вязалось с логикой. Во-первых, сам факт взаимоотношений Достоевского и так называемой жертвы почти неизвестен. Допустим, это так, что Кедров его полюбил, но что насчёт самого Фёдора? Как-то не особо верилось в его взаимность. Хотя... всё может быть. В любом случае это ещё не вся история, и это неоспоримо. Во-вторых же, стоит заметить саму способность Достоевского, а то есть возможность убивать одним касанием. Не должны ли здесь быть какие-никакие ограничения? Насколько известно, у настолько опасной способности должно быть хотя бы одно слабое место. Не считая полной нейтрализации, конечно. Так что? Знает ли Лиля о нём? Или умалчивает, потому что иначе будет слишком всё для меня легко? Но, кажется, я могу кое-что предположить... Жёстко проебавшись в истории в туалете, Дадзай решил, что, как бы это сложно для него ни было, остаток учебной недели, а то есть целых два дня: четверг и пятницу не будет доставать Фёдора своим навязчивым присутствием и мельканием перед глазами слишком близко и слишком часто. И вместо этого займëтся решением важных вопросов. Такое себе наказание, подзатыльник самому себе за то, что смел переступать неотвратимую черту, не разобравшись толком, как обстоят дела у его ненаглядной любви. Наказан за легкомыслие, излишнюю напористость и эгоистичность. «Так будет правильно. Тем более у меня ещё есть кое-какие планы, которые, если сломать, будет очень грустно». То и дело на протяжении этих тяжёлых двух дней одиночества (компания из Филиппова и Шалаева не считается) Осаму ловил себя на том, что при любом случае останавливает свой взгляд на Достоевском, который, как и обычно, что-то читал, настолько низко опуская голову над книгой, что концы его смольных волос касались шуршащих страниц книги. Ужасно сильно хотелось подойти, поздороваться, разговориться на какую-нибудь философию, посмотреть и оценить новый объект его чтения, просто послушать ровный, всегда спокойный голос. Но нельзя. Однако его личные запреты действовали только до субботы. Не включительно. Осаму нагнал его по пути из кабинета истории, остановил в коридоре у окна и, чтобы точно не косячить, сразу вытащил всемогущий словарь и стал строчить записки. Кстати говоря, прелюдия этого действия выходила донельзя комичной: разрозненные и явно ничего толком не значащие жесты руками, сопровождаемые странными выражениями лица, соединялись в последовательные предложения, на удивление имевшие какой-никакой смысл. Дадзай во всё время своих деяний посматривал на Достоевского. Он раскаивался и хотел просить прощения и в сердцах написал лаконичное: «239-1# ” 915-3¢ 182-3&» Это его «Извини. Я дурак», полученное Достоевским, никак не отразилось на лице брюнета. Казалось, он не то чтобы не простил, ему было всё равно, а это страшнее любого презрения. Осаму прямо сейчас захотелось приложиться головой об стенку да так, чтобы как можно больнее. «Как можно было поступать так опрометчиво? Я больше, чем просто дурак», – чуть ли не в отчаянии думал он, пока Фёдор неспешно выводил красивые знаки и цифры на вырванном из блокнота листочке. «414-1! 737-1.! (а) 66-3@ 239-1∆ ’(ях)», – пришёл ответ. У Дадзая даже ладони вспотели от мысли, какими матами его сейчас пошлют в сообщении. Однако, пришлось выдохнуть спокойно, ибо расшифровывалось оно как: «Нет смысла в извинениях». Но так ли на самом деле спокойно думал об этой ситуации Фёдор? Осаму внимательно всмотрелся в уже приевшуюся к прекрасному лицу отрешëнность, делавшую строгими острые черты, так и говорящие о крайней неприступности. Тусклый красный оттенок глаз выражал ровно то же самое. «У меня был шанс. Кажется, я его проебал», – обречённо повесил голову шатен. Но вот в чём прикол: сдавать назад уже бессмысленно. Так и получается: ни вперёд ни назад. Стоять на месте невыносимо. Значит, надо двигаться хоть куда-нибудь. Хоть куда-то... В той самой решительности, какая возникает обычно тогда, когда партия проиграна и ничего другого не остаётся, кроме как съеденным королём красиво упасть на клетчатое поле, Дадзай вновь взялся за ручку и словарь, быстро отыскивая слабыми от нахлынувших эмоций пальцами нужные страницы. «Можно ли мне прийти к тебе домой?» записал как: «361-3√ 325-3¢ *** 592-1& 257-3~ **** 174-1~ (ой) ?» Сию наглость он осознавал, но иначе совсем было нельзя. «Это единственный козырь, что у меня есть», – думал парень, пока его невербальный собеседник с неким даже вниманием читал записку. Больное ожидание окупилось коротким и ясным ответом: «Нет» (конечно, шифрованным). Поникшая душа Дадзая чуть ли не оборвала связь с жизнью от подобной содержательности. Осаму расстроился. По-настоящему расстроился. Обычно же у него такие эмоции выказывались на лице только маской и шутовством. Сейчас же всё было вполне натурально. Это в какой-то степени удивляет. В главном случае самого Дадзая. «Настоящий демон, – мысленно с улыбкой произносил он, качая головой от собственного бессилия в этом вопросе. – Он творит со мной такое, а самому вообще до лампочки. Чёрт, я почти потерял себя!» Но как обухом последовала за этим и другая, более пугающая глубиной и зрящая в корень сознания мысль: «А был ли я вообще до этого момента?» Однако внутренний мир не столь важен, когда во внешнем на кону стоит будущее как самого человека, так и, конечно, его внутреннего мира. Подумать только, как изящно сплелись эти две вселенные, как удачно воздействуют они друг на друга! Любое волнение в одной отдаётся эхом в другой, и так же наоборот. Это осознание некоего единства с окружающей действительностью прямо-таки поднимало разум на высшем духовном уровне. Но всё же было больно. Дадзай неосознанно поднял полный печали взгляд с листка на Фёдора, который был всё так же неприклонен. Осаму вздохнул. Так ничего не добиться. «Извини, – думал он, решительно глядя в красные глаза напротив, – я снова должен поступить бестактно». «Как бы ты ни поступил, – мысленно отвечал тем временем Достоевский, – я бы всё равно не хотел, чтобы ты был со мной»

***

Красивый юноша семнадцати лет уверенно пересекал бесчисленные одинаковые дворы серых хрущёвок, в которых то и дело попадались куда-то целенаправленно идущие люди, назойливо тем самым маячащие на периферии видения. Мрачные в сгущающейся тьме вечера лесенки и горки – фигуры детских площадок – являли собой поистине трогающие эмоции, ужасающие декорации, какие совершенно точно бы могли использоваться в каких-нибудь стереотипных хоррор-фильмах. В глухих районах вообще лучше всего не бывать, когда становится темно. Только те, кто тут живёт, умели беззаботно разгуливать ночью по дворам и подворотням независимо от того, насколько он приличный человек и имеет ли криминальные цели. Чужак-мечтатель и охотник за будоражащей атмосферой держались бы здесь как на экскурсии, осматривая каждый обшарпанный уголок, каждый покосившийся карниз под ярким или тёмным окном, каждую стену с облезлой краской, каждую вывороченную из земли заснеженную асфальтную плиту и другие подобные вещи ландшафта, бросающиеся в глаза тому только, кто на них смотрит. Свежий снег мягко похрустывал под ногами, облеплял подошву берцев. В свете мерцающих фонарей тихо и угрюмо под стать окружающей действительности пролетали мелкие снежинки, тут же уносимые во тьму дворов. Та же облезлая краска и тот же невзрачный бетон. Маленькое крыльцо подъезда. Всё это Дадзай помнил ещё с прошлого своего посещения этого места. Тогда, правда, он был не один. В одиночку же он рисковал вообще заблудиться в этих одинаковых серых районах, однако, Осаму ещё в тот день, когда ходил тут за своим сопроводителем, на будущее постарался досконально запомнить дорогу, чтобы обязательно прийти сюда ещё раз. Но конечно, он тогда не предполагал, под каким предлогом это может случиться. Юноша остановился у железной двери, нехотя вынул руки из тёплых карманов пальто и, достав телефон, набрал уже начавшими замерзать пальцами номер. — Ма, я уже на месте. Ты помнишь, что я могу сегодня долго домой не приходить? – ласково спросил он, когда гудок остановился и на другом конце провода послышалось автоматическое «алё?» — Да, помню, хорошо вам провести время! – радостно защебетала она. – Как я рада, что у тебя так быстро появились друзья! Ну, не задерживаю. И Танэ, донельзя счастливая за сына, отсоединила провод. По правде говоря, Осаму было немного совестно за эту вынужденную ложь. Однако по-другому бы всё равно нельзя было сказать. Ну, а какие из них с Фëдором друзья? Один любит, второй отвергает. Тогда Дадзай задумался: а кто они, собственно, друг другу были? В этих раздумьях он ушёл с холодного крыльца, продуваемого зябким ветром, в относительно тёплый подъезд. Не такой уютный, кстати, как тот, в котором они были, когда ходили на крышу. Пахло здесь сыростью и куревом, а не свежей ароматной выпечкой. Что уж скрывать, пахло среднестатистически для русских подъездов. Поднявшись на нужный этаж по широкой лестнице, Дадзай уставился на дверь, за которой находилась обитель его демона. Небольшое отделение в углублении подъезда скрывало её тенью от тускло горящей лампочки над щитком. Шатен подошёл ближе, протянул руку, трепетно прикоснулся кончиками пальцев холодной поверхности. Шагнув ещё, он осторожно уткнулся в дверь лбом. Глубоко вздохнул. Поправил спавшие с плеча лямки сумки. Вспомнил, как в прошлый раз его встретил смачным ударом в лицо белый голубок по имени Коля. Понял, что птицы в темень не летают. Успокоился. Усмехнулся своей нерешительности. Позвонил в дверь. Звонок резкий. Слышно его снаружи хорошо. Обитателя, правда, не услышать. Он, скорее всего, сейчас тихо-тихо подходит посмотреть в глазок, дабы убедиться в логичном предположении, и также тихо уходит обратно в комнату, читать, оставляя человека за дверью совсем одного. Осаму кучу раз прокрутил в голове эту сцену и каждый этот чёртов раз придумывал совершенно разные фразы, которыми он может предотвратить своё игнорирование. Сейчас он, не вспомнив от внезапного волнения ни одну из них, просто крикнул в скважину для ключа: — Давай чай попьём? Я купил пирожные с клубникой! Дадзай со своей стороны абсолютно не врал. В сумке у него было положено ровно два пирожных в пластиковой упаковке. Он специально зашёл за ними в пекарню после школы. За дверью оставалось всё также тихо. Да и в принципе... почему Фёдор должен обязательно быть сегодня дома? Вдруг он ушёл в библиотеку или просто гулять? Однако Осаму чувствовал, что за дверью есть живая душа. И он не ошибался. Достоевский действительно находился у себя дома. Хотя, по правде сказать, как раз собирался уходить во избежание встречи с его новым надоедливым одноклассником. Фёдор хотел уйти на улицу и зайти в какую-нибудь подворотню, в чужой подъезд, двор – неважно где, главное затеряться в этом мире так, чтобы Дадзай его не нашёл. По крайней мере, сегодня. «Пришёл, несмотря на отказ. Ожидаемо, – думал Достоевский, – но рано ты пришёл. Теперь придётся объясняться. Тебе правда этого хочется?» Неудавшийся побег, однако, не отозвался досадой. Даже наоборот. Стало легче? Легче от этого звучного красивого голоса за дверью. Мягко, чуть касаясь, Фёдор положил ладонь на ручку, как будто собираясь открыть. Однако не открывал, невесомо охватывая её длинными пальцами. — Пожалуйста, – уже полностью совладав с мыслями, продолжил Дадзай, – Фёдор, открой. Я чувствую себя пиздец как паршиво из-за случая в туалете! Я раскаиваюсь. Не надо было вообще туда идти. И нарушать наш уговор тоже. Прости. Я не знаю, что нашло на меня тогда. Обещаю, что подобное между нами больше не повторится. Фразы эти, хоть и были сущей банальщиной, исходили от сердца и были искренними. Осаму всё ещё прижимался к уже нагретой его лбом поверхности тёмной двери. «И зачем столько извинений? Боже, ты же ничего не сделал! Так зачем накручивать?» – думал Достоевский по ту сторону двери произнеся вслух менее эмоциональный пересказ своих мыслей, выдавая тем самым своё и так ясное присутствие в квартире: — Я же сказал, что в извинениях нет смысла. Почему бы просто не забыть этот инцидент? – брюнет сказал по-обыкновению тихо, но так, чтобы его точно услышали. «Ты выглядел тогда так, что любому на моём месте стало бы совестно» – хлопнул Дадзай ладонью по двери. Не со зла, конечно. Просто выражая эмоции. Достоевский слегка дёрнул рукой, но в целом никак больше не обратил внимания на неожиданный жест. — Если ты действительно хочешь забыть, я не возражаю и мешать не буду, – начал строго шатен. – Но сейчас я прошу, умоляя и стоя на коленях, дать возможность мне перед тобой извиниться. А потом я обещаю, что дам нам забыть этот эпизод. Будто его и не бывало никогда. Твёрдые слова скользили стальным тоном. В одно мгновение Осаму даже одумался, мол, кто же так извиняется, но потом услышал, как с той стороны очень-очень тихо, почти неслышно заскрежетал в скважине ключ. Дверь легко открылась на щëлочку примерно в сантиметров двадцать. Заблаговременно отлепившись от двери, юноша стоял прямо напротив щели. Он наконец-то увидел того, ради кого сегодня шёл по тёмным дворам и узким переулкам, ради кого, наверное, впервые за всю жизнь искренне извиняется. — Получается, я как раз вовремя, – сказал Дадзай, оглядев с ног до головы одетого явно не в домашнюю одежду Фёдора. Подозрения о том, что он мог просчитаться и не успеть прийти, когда нужно, вновь всплыли в сознании достаточно ясно. «Ещё минуты две, и всё бы пошло коту под хвост». Осаму с облегчением вздохнул. Достоевский, коротко и машинально поздоровавшись, толкнул от себя дверь, отворяя ту шире, и чуть отошёл в сторону, предоставляя место в прихожей для гостя. Обрадованный гость слегка поклонился радушному хозяину за то, что тот всё же соизволил впустить его в сию обитель. Когда ритуал по снятию верхней одежды, обуви и мытью рук был содеян, шатен прибыл на кухню, где Достоевский, уже поставив чайник, сидел на одном из стульев за круглым узорчатым столом. На который сразу по прибытии Дадзай поставил жёлто-солнечный пакет из пекарни, только что вынутый из сумки. Сразу же как-то посветлело в изысканной, но очень уж тёмной и мрачной кухне. Фёдор лицезрел картину трепетной распаковки прозрачного пластикового контейнера. Ведь Осаму не хотел, чтобы тот распаковывался слишком громко или у него поломались бы края. По правде, он мог выбрать какой-нибудь торт, а не пирожные. Это бы было чуть более канонично для такой ситуации, но воспоминания, всплывшие в нужный момент, остановили его на полпути к покупке творожника. Помнится, именно клубничные пирожные тогда упоминал в весьма странной фразе Достоевский. Вот она, если дословно: «Подайте, пожалуйста, одну слойку с сыром, два кусочка пирога с яблоком и три пирожных с клубникой. Наличка. Сдача от пятисот». Осаму эта фраза ещё тогда засела в голову и выучилась сама собой. Она определённо должна что-то значить. Неспроста же та милая женщина за кассой так отреагировала, как будто испугалась заказа? Но именно сейчас совсем не время об этом размышлять. Подождёт, не убежит, так ведь? В общем, в память о чём-то неизвестном, но точно имевшим прошлое, Осаму и купил эти пирожные. Не три штуки, конечно, а всего две: на их маленькую компанию. «Вспомнил-таки про них, – Фёдор про себя усмехнулся. – Ты не мог пропустить этот случай мимо ушей. Заинтересовался и решил, что будет неплохо меня проверить? Как жаль. Ты не получишь какой-либо реакции. В конце концов, это просто пирожные, да?» Достоевский нацепил на лицо совершенно обычную свою демоническую улыбку, которая, как бы ни думал парень, всё же скрывала некоторое волнение души. Отдавая должное, – скрывала мастерски. — Не знал, что вы тоже любите клубничные пирожные, – сказал Фёдор, вытягивая буквы с лукавой интонацией. Нужно было как-то разбавить ничем не занятое молчание. — О, ну, я знаю, что они вкусные, почему бы и нет? – Осаму поддержал точно такой же тон, переставая шуршать упаковкой. На самом же деле слова его были ложны. Он не сомневался в замечательном вкусе десертов, но, так получилось, что он никогда не пробовал именно эти пирожные и именно из этой пекарни, поэтому судить не мог. Однако ж в шутку можно всё. Даже навалиться на стол, облокачиваясь ладонью одной руки на его середину, а вторую руку безапелляционно протянуть вперёд, к собеседнику, кладя её прямо на чёрную аккуратно зачëсанную макушку. А волосы, кстати, очень мягкие. Так приятно они ложатся под пальцами. Достоевский поднял ошеломлëнные вишнëвые глаза на Дадзая, молча спрашивая, какого, собственно, фига он делает. А юноша и сам не знает, что делает. Просто делает. Ведь шутили же, значит, можно. Такая логика привела Осаму не к действиям, а к словам. И вот он, с видом совсем не относящимся к шуткам, сказал, напоминая о цели своего прихода: — И всё же я прошу у тебя прощения, – его пальцы заскользили ниже, зарываясь в пряди наподобие гребешка. Фёдор чувствовал, как тревожно забилось сердце. Или, может, всё же не тревожно, а совсем наоборот?.. — Чайник, – Достоевский сглотнул, пытаясь выгнать из головы всё то, что мешало здравомыслию. Лучшим вариантом было бы не думать вообще. Так намного легче. Осаму же тоже был бы рад избавиться от своих мыслей. Потому что сейчас его мозг неумолимо ловил моменты из воспоминаний. Помнится, всего неделю назад при подобных обстоятельствах он слышал ту же самую фразу, сказанную лишь для того, чтобы корректно и красиво уйти в закат. «Я скоро выкину этот чайник!» – в сердцах мысленно воскликнул юноша. Но тут же тихонький голос разума напомнил о том, что без этой необходимой для жизни штуки уж совсем нельзя. В конце концов, нужно ещё и чай попить. Как и в тот раз, Фёдор оборвал весь физический контакт, встал со стула и подошёл к газовой плите, на которой вовсю уже заходил паром пышащий чайник. Выключив его, брюнет достал с полки две позвенькивающие стеклом кружки. В этот раз, правда, с кофе он экспериментировать не стал. В этом Дадзай точно убедился, подойдя к Достоевскому и заглянув ему через плечо. Надо заметить, абсолютно его не касаясь. — Слушай, ты вообще помнишь про уговор? Помнишь условия? – Фёдор в лёгком раздражении стиснул ручку чайника. — Ну да, – Осаму растянул буквы в своей обычной вальяжной интонации. – Один разговор вживую и одно касание в день. Кажется, я всё использовал на сегодня, – псевдо печальная интонация не вязалась с тем, что он сделал после. Шатен чуть больше наклонился вперёд, всё ещё никак не дотрагиваясь до своего оппонента, и прошептал ему на ухо донельзя сладко и душевно: – Я до сих пор честно выполняю уговор, который сам когда-то и выдумал, чтобы быть с тобой хоть немного. Возможно, ты не обратил внимания, но в прошедшие четверг и пятницу я с тобой не контактировал. Простая арифметика, само собой, говорит то, что у меня в запасе есть ещё два разговора и два касания. Ведь копить дни не запрещалось. «Надо ли напомнить о том, что тогда в туалете он правила нарушил, а значит, день из этих двух вычитается?», – думал Достоевский, держа на весу горячую ручку чайника полотенцем. Он не мог отделаться от странного ощущения тепла как физического, так и ментального, которое, к слову, отнюдь не от чайника исходило. Наверное, этого-то как раз и не надо было ощущать. Да, точно не надо. — И я знаю, почему ты меня отвергаешь и избегаешь, – продолжал Дадзай. – Всё дело в том, что... – он замолчал, выдерживая терзающую ум паузу. Его дыхание всё ещё опаляло чужое ухо. Тепло начинало набирать обороты, давить в какой-то степени на психику, мешать трезвому взгляду жизни. Голос томностью и загадочностью завораживал сознание. – ...Убей своих любимых. Тихо проговоренные слова рикошетом отскочили от роя других судорожно мечущихся в голове мыслей. — Что? – переспросил Достоевский, только сейчас осознавая, что из-за мелко трясущихся рук чуть не перелил кипяток за борт кружки. Вовремя остановился и поставил чайник на место. — Убей своих любимых, – повторил Осаму и вдруг в одно мгновение отодвинулся, сказав уже совсем другим тоном, более повседневным, обыденно-беззаботным: – Название фильма, – это пояснение он подтвердил копошением в своей сумке, которую не снял по приходе в дом. Фёдор обернулся к нему. Всё же было важно знать и видеть, что на уме у этого человека. А человек этот тем временем вынул из сумки какую-то пластиковую плоскую упаковку с цветным изображением на обложке. – Я ещё в прошлый раз, когда у тебя был, заметил одну вещь. У тебя же телевизор подключен к видику? Осаму, в охапку взял кружки и пирожные разом, при этом всё ещё зажимая пальцами упаковку от диска. Без лишних слов Фёдор забрал какой-то случайно бывший на кухне поднос и пошёл за Дадзаем в комнату, в которой царила абсолютная темнота, сгущающаяся чёрными, как смоль, обоями. Температура здесь была на удивление приемлемая для проживания. Не минус тридцать хотя бы. — Видик – редкая вещь в современных домах. Вот я и обратил внимание, – оправдался Осаму, опасно помахивая рукой с кружками, широко шагая по коридору. – Я не был уверен, работает ли он до сих пор. Но телевизор у тебя, кстати, тоже старого образца. Я на это понадеялся, зашёл в магазин с двд-дисками и купил этот фильм. Он мне когда-то очень нравился. Конечно, можно было бы беспрепятственно посмотреть его в интернете, но, согласись, атмосфера будет не та, – шатен обернулся и подмигнул. Его болтливость благо никак не отразилась на его ловкости. Дадзай почти вслепую, основываясь только на свете из коридора и окна, аккуратно положил диск на тумбочку с телевизором, не выпуская из рук других вещей, зацепил поднос, как раз предложенный Фёдором, и умудрился поставить на него всё, что было в руках, ничего не разлив и не уронив. Поистине удивительно. — Тебе б в официанты, – усмехаясь заметил Достоевский, наблюдая за тем, как Осаму ногой пододвинул стул на колёсиках к дивану, держа поднос на вытянутой руке, другую отставив в сторону для баланса. — Эй, не надо мне льстить! – закончив все махинации, он успешно поставил яства на привезëнный стул. Улыбался он лукаво, словно кот, которому оставили миску сметаны. – Так. Он же правда работает? – Дадзай указал на видеомагнитофон. — Я его давно не использовал. Проверь, – Фёдор с неким равнодушием к происходящему расселся на диване, изящно закинув ногу на ногу и взяв кружку с чаем, от которого неприкаянной извилистой струной отходил пар. Осаму включил телевизор и послушно стал разбираться с видиком, пока на фоне на минимальном звуке шептала всякую неинтересную белиберду какая-то передача. Видеомагнитофон, на котором ни пылинки, несмотря на то, что долго стоял без дела, всё же поддался на очередные махинации и выдвинул узкий ящичек со специальной выемкой для дисков. «Включился. Заработал. Теперь разгуляемся». — Ставлю на то, что это кино про геев, – сказал с усмешкой Фёдор, рассматривающий от нечего делать обложку с аннотацией фильма. — Буду должен, – Дадзай подтвердил подозрения поворотом головы и коротким смешком. А потом, продолжая стоять у магнитофона, внёс некую долю просвещения: – Однако это не дешёвая мелодрама. Здесь есть философия и мысль, очень мне импонирующая. Когда в телевизоре все настройки были доработаны, Дадзай с чувством восторга от выполненной работы приземлился рядом с Достоевским на диван под аккомпанемент красивой музыки начавшегося фильма. Озвучивающий герой говорил, стоя по пояс в красной от крови воде: «Некоторые вещи, если ты полюбил их однажды, навсегда становятся твоими. А если попытаешься их отпустить, то они, сделав круг, снова возвращаются к тебе...» — Начинается со спойлеров. Уже сейчас можно выстроить точную цепь сюжета, – брюнет с прежним скептицизмом наблюдал весьма странную и эмоциональную для героев сцену. — Просто смотри и наслаждайся происходящим, – проговорил Осаму, заговорщицки наклонившись к Фёдору, вдохновенно следя за сменившейся локацией на экране, где уже объявились все главные герои. На заставке с названием резко вспомнил про пирожные. Предложил одно Достоевскому. Тот, конечно, не отказался. За чаем, сладостями и молчанием прошли первые минуты фильма. Сливочный крем пирожных таял на губах, смешиваясь с клубничным джемом. Хрустящая корзинка печеньем разбавляла мягкий вкус сладости. Чай без сахара, потому что имеются десерты. Покончив со всем кушаньем первым, Дадзай, растягивающий, насколько мог, удовольствие пожрать под интересное кино, увалился спиной на широкий диван, повторяя за неким Лу, экранным героем, который точно таким же образом улëгся, правда, на ступеньки. Фёдор, обращая на сие действие внимание, неспешно допил остатки чая и, наклонившись вперёд, поставил на поднос пустую кружку. И тут же почувствовал невесомое и осторожное прикосновение чужих тёплых пальцев к запястью. Повернулся к Осаму, вопросительно подняв бровь. Тот, будто так и надо, продолжал невозмутимо смотреть фильм, подложив под голову согнутую в локте свободную руку, аки подушку. Достоевский, практически не осознавая того, что делает, лëг на диван, так и не поняв, кто тому способствовал – Дадзай или второй герой на экране по имени Аллен, также последовавший примеру Лу и уместившийся на ступенях дома. Фёдор почувствовал, как пальцы на его запястье скользнули ниже, сплелись с его собственными. Сердце как будто сначала настороженно замерло, а сразу после забилось сильно-сильно. Странное ощущение снова дало о себе знать. Крепкий замок сплетённых вместе пальцев отвлекал от происходящего в телевизоре. Чужие разговоры слышались через призму сознания, доносясь до ушей мутными приглушëнными звуками. Это ощущение было до того сильным, что становилось, само собой, неуютно. Хотелось отдëрнуть руку и снова уйти. Защитная реакция, хрен пойми отчего. Даже досадно. Брюнет открыл зажмуренные было глаза и повернулся в сторону. Оказалось, что теперь Осаму не смотрел телевизор, а внимательно наблюдал за ним какое-то время. Непроницаемое выражение настораживало, и острые карие глаза будто проникали в душу. Тут Достоевский осознал, что мелко, но заметно дрожит его собственная рука и на лице, вероятно, в какой-то степени отражаются все душевные перевороты, испытываемые его болезненным сознанием. Стало стыдно вкупе с пониманием, как это выглядит в глазах Дадзая, – и отвернуться было лучшим решением проблемы. Однако всезамечающий Дадзай чуть расслабил пальцы, правильно предполагая, что дело может быть в этом. Дрожь немного унялась. Дыхание отпустило. Сердце восстановило обычный ритм. Фёдор так и не отвернулся. Чтобы скрыть эмоции и как-то разбавить молчание и переглядки, он сказал, как будто даже спокойно и равнодушно, как всегда: — Ты в курсе, что только что используешь своё последнее касание за сегодня? Нарушение уговора в среду идёт в минус за четверг. Может быть, в настоящий момент было бы не лишним напомнить то происшествие в туалетной кабинке, хотя и не очень-то хотелось, учитывая то, при какой ноте они тогда расстались. Однако предположение, что напоминание послужит отрезвлением, конечно, не сбылось. Дадзай, не отводя острого взгляда и не убирая лукавой улыбки, которой бесповоротно хотелось верить, невозмутимо ответил: — Не-а, на самом деле, есть ещё воскресенье. Завтра мы вряд ли встретимся. Вот поэтому есть ещё одно касание и разговор. Сердце снова как-то болезненно сжалось тревогой. Достоевский пытался уверить себя в том, что ничего не произойдёт. Что ничего не будет так, как было с другими. Это ведь Дадзай – сплошной комок противоречий и загадок. Но именно поэтому было ещё более тревожно. А Осаму тем временем нежно провёл подушечками пальцев по тыльной стороне ладони Фёдора и шёпотом произнёс успокаивающе: — Вернёмся к фильму? Он правда замечательный. Просто смотри. И они действительно вернулись к фильму. Изображения на экране бежали с какой-то нереальной скоростью за вдруг ни с того ни с сего начатым диалогом между Достоевским и Дадзаем. Пусть каждый уже знал, чем закончится эта история, но обсудить развернувшуюся неординарной философией мысль было интересно. Ох уж эти рассуждения о жизни и смерти, любви и отчаянии, Новом Видении и изжитой литературе, обывательстве и стремлении к неизведанному, просерательстве таланта и его выявлении! «...В своём неведении и пустоте найди, где прячется любовь, возьми её и поделись и потеряй. Умей сходиться, чтобы не умирать, не зная цвета», – эта и другие мысли бурно обсуждались в этой тёмной комнатке, где единственным источником света служил телевизор, красивыми картинами рассказывающий о довольно несчастной судьбе героев, умудрившихся не поддаться нечестному удару жизни, выкарабкаться из плена правил и, гордо подняв голову, начать творить ради собственной цели. — Мы должны умереть, чтобы снова родиться. Эта мысль тебе нравится, ведь так? – обратился Фёдор к Осаму, продолжая увлечëнно наблюдать за героями. Дадзай же, видевший кучу раз этот фильм, предпочитал больше смотреть на Достоевского. Этот аристократический профиль действительно притягивал взгляд. Невозможно было оторваться от того, как на бледном спокойном лице бегали тусклые отблески экрана. «Ничего, если я дотронусь до его лица? Нет, нельзя. У меня другие планы». Шатен не сразу понял, что ему задали вопрос. Только когда уже Достоевский оторвался от просмотра, чтобы вопросительно на него взглянуть, Осаму опомнился и, слегка стушевавшись, скривил безмятежную улыбку, мол, не он любовался им всё это время. — Ну, это, на самом деле, напоминает, мне феникса. Вечность привлекательна. Но я любил в этих птицах то, что если они и умрут, то обязательно возродятся. Иногда мне нравилось представлять, что я феникс. Что если я умру, то восстану из пепла и начну свою жизнь так, как я этого хочу. Без всех проблем и того, что тяготит. Если душа такая же вечная, как и феникс, то почему бы этому бренному телу просто не сдохнуть? Почему бы не дать свободу душе? Ведь такая свобода должна происходить только посредством полного уничтожения. Новое создаётся тогда, когда искореняется старое. Просто повернуть свою жизнь в какую-нибудь другую сторону мне казалось недостаточно. Но я человек, а не феникс. И это осознание ещё хуже на меня подействовало. Тем не менее я хочу умереть. Это ли не безумие от отчаяния? Осаму замолчал. Почему он это рассказал теперь? Ведь никто это от него не слышал до сих пор. Дадзай посмотрел прямо в эти красивые, непроницаемые глаза, в которых, однако ж, тёплым блеском телевизора отражались немые понимание и поддержка. И все сомнения, если они даже и были, разбились в прах. «Нет, я не жалею, что сказал. Определенно. Я хочу делиться с ним всем, что я думаю». Осаму почувствовал, как от этих мыслей у него краснеют щëки. Благо темно. Не видно волнения. Хотя... какого фига ему нужно скрывать волнение? Никакого. Абсолютно никакого. С этим человеком не имеет смысла играть лживые роли. Дадзай с облегчением выдохнул. Фёдор за ним внимательно следил и прекрасно видел, что эту тему лучше не развивать, чтобы не дай бог не подорвать чужое доверие. Он с извечным спокойствием произнёс, не разъясняя и не требуя особого ответа: — Ты мне кое-кого напоминаешь. — Жизнь циклична. Вдруг мы уже встречались ранее? – конечно, Дадзай знал, что они совершенно точно не встречались. Он бы запомнил. Но в шутку можно сказать всё. Достоевскому, однако, шуткой это не показалось. «Если жизнь циклична, то эта моя карма. Вполне может быть...» – Фёдор отвернулся, прерывая разговор и возвращаясь к просмотру фильма.

***

— Довольно-таки обличающая поэзия о любви, которая порождает зависимость и вдохновение. А после опускается до отчаянных желаний. Безрассудно, – Фёдор, закатив рукава выходной чёрной толстовки, стоял в светлой кухне среди тёмного гарнитура. Шумела вода. Он мыл кружки, в которых они пили чай, и продолжал разговор о фильме. — В этом вся прелесть любви, не считаешь? – Осаму честно спëр какую-то конфету из тех немногочисленных, что каким-то неестественным образом оказались в этом доме. Вальяжно привалился к холодильнику, разглаживая пальцами фантик. Подумать только, ещё минуту назад вот эта самая рука сжимала руку любимого человека. – Когда ещё, собственно, можно будет осознанно творить безрассудства? — Это законный наркотик, – вода выключилась. Стеклянные кружки, позвенькивая, отправились в верхний шкафчик. — Или даже... — Незаконный наркотик, как можно убедиться на примере героев, – Достоевский, ловко ухватив полотенце, вытер руки, повернувшись к Осаму. — Точно, – тот подмигнул и в утверждение сделал узнаваемое движение рукой с зажатым в ней фантиком. Вечер подходил к концу. Дадзай уже довольно много времени провёл здесь для того, кого в гости не звали. Да и на часах уже было порядка восьми часов вечера. Не стоит испытывать судьбу, так что лучше добровольно, пока не выгнали, уходить. Хотя откровенно не хотелось этого делать. Такие мысли ещё преследовали его в коридоре, пока он неспешно, пытаясь растянуть время, натягивал на себя верхнюю одежду. Они уже не говорили о фильме. Молчали. Осаму не хотел смотреть на Достоевского. Потому что ему казалось, что, если посмотрит, опять будет ломаться и совершит какую-нибудь глупость. Вообще-то глупо было так думать. Но он думал. И понимал, что это глупо. Фёдор стоял, прислонившись к арке (небольшому выступу из стены), разделяющей часть коридора. На душе было странно. Будто бы тяжело и легко одновременно. Часть сознания испытывала какие-то невероятно приятные чувства, мягкие и воздушные, как сладкий сливочный крем на пирожных. Другая же тянула всю эту воздушность и лёгкость вниз привязанным за шею камнем. Камнем воспоминаний. Так и не определившись, какая часть сильнее, сознание выбрало третий вариант: грусть. Да, наверное, это чувствуют нормальные люди, когда уходит дорогой им человек. Фёдор нахмурился, широко раскрыв глаза. «Дорогой человек?» — Ну, я пошёл, что ли... – шатен по привычке похлопал свою куртку по карманам и ещё раз осмотрел прихожую. Всё же здесь слишком много тëмных тонов. — Ага, – Достоевский опомнился, отошёл от арки и, шумно повернув ключ, открыл входную дверь. Они обыденно попрощались. Осаму уже собирался выходить. Но нет. Это не всё. Он развернулся и, склонившись над Фёдором, поцеловал его в щëку. Дадзай не знал, можно ли это делать. Но так, чёрт возьми, хотелось! Губы пересохли от волнения. Быстрота и неловкость действий обуславливались настойчиво звенящим колоколом, отдающим удары во имя всего святого остановится. Ведь он же обещал ему больше не творить чего-то, что может вызвать страх. «Прости. Я опять нарушил твоё доверие», – Дадзай отстранился и взялся за ручку двери. Наконец взглянул в вишнëвые глаза, выражение которых прочесть было нереально даже ему. — Кстати, с днём рождения, Федя, – Осаму нежно улыбнулся и выбежал из квартиры, умчавшись вниз по лестнице. Только и видно было, как за пролëтом скрывается его длинный развевающийся шарф. Достоевский, проводив Дадзая ошарашенным взглядом, прикоснулся к тому месту, где всё ещё трепетной теплотой витал призрак его поцелуя.

Сегодня было 11 ноября.