Шоколад

...Вопреки. Ибо сегодня их встреча всё же состоялась. Достоевский, не обращая внимания на внешние и так не многочисленные раздражители спокойствия, глубоко ушёл в свои какие-то раздумья, тихонько покачиваясь на одной из качелей на детской площадке. «Судьба, на что ты намекаешь? – усмехнулся про себя Дадзай, медленно и будто в нерешительности подбираясь ближе. – Явно хочешь, чтобы я нарушил ещё одно правило. Что ж, на то твоя воля...» Наконец добравшись до качель, он уселся на вторую сидушку и легко оттолкнулся ногой, отправляя себя в мерное покачивание маятника. Впереди блестели глянцем окна домов и давно облупившаяся краска являла свету серое нутро. Парень знал, что всё внимание Достоевского приковано к нему. Может быть, Осаму даже немного наслаждался этим небольшим триумфом. А впрочем сам же первым и понял, как было бы славно начать сейчас разговор. Однако этого было сделать нельзя. Всё, что он мог – только сидеть рядом на качельке и ловить признаки его присутствия. Дадзай подумал, что это довольно романтично: вот так вот молчать и качаться на качелях. Волосы развевал ветер, немного холодный и острый, но всё равно приятный. Уши ловили тихий скрип шарниров и пошаркивания ботинок по земле, где под самой качелью снега почти что не было. Где-то далеко слышались людские голоса, смех и песни из автомобилей. Хлопали двери подъездов, чирикали воробьи и ворковали голуби у люка. «Вот оно, жерло жизни, – Дадзай закрыл глаза и откинул голову назад, ещё больше предаваясь порывам ветра, – спокойствие». — Тебе бы что-то с рукой сделать, – услышал Осаму голос Достоевского и в тот же миг открыл глаза, переводя их на юношу, который ему так нравится. – Кровь на снегу больно заметна. Дети играть придут, а родители кипиш наведут, мол, что случилось. Уже будет не так спокойно. Фёдор говорил безразлично и размеренно, как всегда. Вечная апатия не выдавала беспокойства на его лице. Но всё же Осаму очень льстило, что с ним начали диалог. Просто от этого уже даже не так сильно болели раны. Но Дадзай был бы не Дадзаем, если бы не съязвил, в шутку прикопавшись к совсем не важному. — Даже без церемонно-официального «вы»? – шатен усмехнулся, считая свои почему-то горящие щёки за обычную реакцию на холод. — «Церемонно» здесь только ваше появление, – подколол Фёдор, иронично улыбаясь. Осаму искренне рассмеялся. Надо же, взяли на слабо. — Вообще, мне нравится любое твоё обращение, – чуть ли не утирая слёзы от смеха, проговорил он. – Я знаю, что большинство случаев на «вы» были прикола ради, а сейчас я немного в замешательстве даже, – его захлестнул новый порыв насмешливости. – Ты буквально ставишь перед выбором. Так что ж, как думаешь, что я выберу: официально-деловые приколы или дружеское «ты»? Дадзай, наконец, немного умерил своё веселье, которое он сам даже не в курсе, откуда взялось. Достоевский смотрел на него с какой-то снисходительной улыбкой. Так обычно на ребёнка смотрят, когда он вдруг выдумал очередную хрень. — В данный момент ты явно не успеешь выбрать, – брюнет указал куда-то за спину Осаму. Тот почти машинально обернулся. Ну, что и следовало ожидать: вся его компания из полицейских и пойманных воров оказалась тут как тут. Если они пришли так поздно, значит Лиля остальным его не сдала. Сами дотумкали. Однако... сейчас надо что-то делать. Дадзай вскочил с сидушки и, не выпуская из вида своих друзей, потащил прятаться ещё и Фёдора. Место отыскалось сразу. На детской площадке вообще много всяких штуковин, подходящих для подобных целей. Двум взрослым парням прятаться тут, конечно, слегка проблематично, но всё же нашлось неплохое место, куда они вдвоём успели занырнуть, скрываясь от глаз преследователей. Машина, пусть и детский аттракцион, была довольно большой, и, если пригнуться, можно отлично спрятаться за её боком. Так юноши и поступили. Восприятие чувств у Осаму обострилось до предела. Он отлично ощущал адреналин, бивший в голове так, будто он был диким зверем, скрывающимся от охотников. Хищник, что сидит в засаде, дабы его не поймали люди. Дадзай мысленно осклабился. Даже тот, кто прячется, может быть необязательно найденным. А между тем эти странные и ни к чему толком не относящиеся мысли прерывала ноющая боль от глубокой раны на руке. Вмиг во всегда какой-то странно-восприимчивый мозг полез мотив песни Наутилуса про загнанного в угол мифического зверя. Шатен отвернулся от двора, на краю которого стояли его друзья, и взглянул на Фёдора, коего до сих пор держал за руку. Обычно холодные его ладони сейчас были на удивление тёплыми. Хотелось как можно дольше хранить это тепло и мягкое прикосновение подушечек пальцев. Фактически заворожëнно глядя в глаза Достоевскому, юноша произнёс, не выводя слова за пределы своего разума: «Если брать песню Наутилуса, то ты – охотник, меня нашедший и покоривший. Или... это я нашёл тебя. Хотя разницы нет и результат один и тот же. Я рад, что сейчас мы вместе». Фёдор, казалось, в точности прочёл всё это в его не скрытом влюблëнном взгляде, и отвернулся от него с какой-то странно-нежной усмешкой. «Ты слишком много по-настоящему улыбаешься и даже не останавливаешь меня от всяких противоречивых действий. У тебя сегодня хорошее настроение, не правда ли?» – проницательно заметил Осаму, ощущая, как уголки его собственных губ тянутся в точно такую же улыбку, как и у его невербального оппонента. «Правда, Осаму, у меня хорошее настроение», – так же беззвучно ответил ему Достоевский. ...Борька, Лиля, Шалаев и Степанов, покрутившись немного во дворе, не стали осматривать его дальше и ушли, что-то бурно и обеспокоенно обсуждая. Дадзай даже всерьёз подумал, что пора начинать верить в гороскопы, что обещали ему удачный день. Если бы его нашли, то, вероятно, он бы не смог остаться с Фёдором наедине. От этого поворота судьбы как-то по-особенному теплилось в душе. Но мгновение непроизвольной эйфории резко прервалось, и Осаму подумал, что рано поверил в гороскопы, ведь там ни слова не говорилось о неожиданном нападении белого голубя, который впридачу ещё и попытается выцарапать тебе глаза. Дадзай отчаянно отмахивался в тщетной попытке отвязаться от этой дикой птицы. Закончил он тем, что, лёжа на земле, весь в снегу, практически выбился из сил от своих бессмысленных брыканий и бесчисленных нападок со стороны голубя. — Коля, успокойся. Коля, слышишь? – Достоевский честно предпринимал попытки не смеяться. Которые, ожидаемо, провалились. Однако птичку всё равно надо было как-то остановить. – Николай! – сквозь улыбку позвал его Фёдор. В этот раз голубь услышал, послушно отлетел и, усевшись на оградку детской площадки, невозмутимо повернулся на зрителей невидящим глазом. Не забыл на прощание и крыльями Осаму хлестнуть, чтоб наверняка. Дадзай, всё ещё закрывая лицо на всякий случай, взглянул на Достоевского. Как бы Осаму ни хотелось сейчас от всей души проклясть Николая, он не мог отделаться от этого возвышенного счастливого чувства в груди, что появлялось каждый раз, когда он видел положительные эмоции своего любимого человека. Ему настолько нравилось это ощущать, что даже не хотелось омрачать момент мысленным четвертованием кое-какого летучего куска агрессивности. — Пойдём. Тебе надо руку обработать, – Фёдор указал на окрашенный в красный снег, на который Осаму случайно поставил раненую ладонь, когда падал. Выведенный из задумчивости Дадзай не сразу понял, к чему вдруг это было сказано, и практически в недоумении посмотрел на свою рану. – Хочешь получить заражение крови? Вставай. Дадзай радостно схватился за предоставленную ему для опоры руку Достоевского и вскочил с земли, кажется, совершенно здоровый. Они так за ручку и пошли к подъезду. Пока Фёдор набирал нужный код, шатен оглянулся назад, на детскую площадку. На оградке чинно восседал явно оскорблённый голубь. «Выкуси! – Осаму по-ребячески скорчил рожицу, высунув язык. – Федя мой!» Немедленно свершить месть у Николая не вышло: дверь подъезда с грохотом скрыла за собой двух парней и была такова. ...В квартире светло от дневного света и всё так же темно от обоев. Фёдор отправил Осаму промывать рану, а сам пошёл искать медикаменты. Кровотечение уже остановилось. Повреждение оказалось не таким уж и глубоким. Тёплая струя проточной воды била на рану из крана, прошибая такой болью, к которой быстро привыкаешь и автоматически считаешь приятной. Никаких осколков в тканях не обнаружилось. «Жить буду», – с иронией заметил парень сам себе, закрутил обратно кран и аккуратно вытер ладонь предоставленным ему полотенцем. Фёдор раскладывал аптечку, когда юноша наконец-то завалился на кухню. Осаму даже засмотрелся на эти стерильные бледные пальцы, с осторожностью разматывающие бинты. Дадзай уселся на кухонный диванчик, послушно протянув пострадавшую руку вперёд, как у врача на уколе в вену. Достоевский на всякий случай спросил, не нужен ли пинцет. Шатен помотал головой, пошутив про то, что смерть его не любит так же, как не застрявшие в коже осколки. После промывания перекисью водорода, Фёдор выудил из недр аптечки какой-то кусочек чисто белой ткани, свернул его в плотный квадратик и невесомо приложил его к ладони Дадзая. Боли тот не чуял. Так, щекотка. На глаза Осаму попал один инородный предмет, которому в аптечке точно было не место. Был он замотан в кусочек марли, но марля от всех махинаций с медикаментами размоталась и случайно явила свету красный мелок, который Дадзаю был очень хорошо знаком. Помнится, он спёр его в кабинете русского языка и позже рисовал им классики и полусердечки на стене школы. А потом отдал этот мел Достоевскому с небольшой и наглой просьбой: если тот всё же надумает ответить на его чувства, то пусть нарисует к сердечку вторую половину. Это было не так давно, но Осаму всё равно уловил в душе некую ностальгию. Помнится, именно в тот день они придумали это дурацкое соглашение, которое одновременно и позволяло и не позволяло им быть вместе. Дадзай до жути хотел отказаться от своих слов. Но тогда они были необходимы. В принципе... что изменилось сейчас? Почему он, Осаму, думает, что у него появилась надежда? Это иррациональные выводы, только и всего. — Слушай, а может... – начал шатен, толком не разобравшись в том, что он хочет спросить. В итоге он стушевался под внимательным вишнёвым взором и скомкал невразумительное предложение: – А, не, ничего. Фёдор аккуратно наматывал бинт. Конечно, он заметил этот сначала пытливый взгляд, направленный в сторону аптечки, который сразу после этого сделался слишком уж сильно задумчивым. Дадзай знает, что, наверное, проебался. Не с тем человеком он говорит, чтобы можно было обрывать фразы и отнекиваться. И он почти уверен, что Достоевский сейчас либо поднимет эту тему, либо решит тактично проигнорировать. Однако... — Нейтрализация, – произнёс Фёдор, как бы случайно задевая пальцем голый участок кожи. — Что? – не понял Дадзай. Нет, он правда в замешательстве, и это его пугает. — Нейтрализация, – повторяет лукаво брюнет и пускается в пояснения: – Главное свойство перекиси водорода. Чтобы обеззаразить рану, следует промыть ей нужный участок всего один раз, ибо бытует мнение, что это средство при многоразовом использовании раздражает кожу и способствует весьма медленному заживлению. Поэтому я предостерегаю вас, если вы вдруг захотите, придя домой, повторно обработать рану. «Вот же чёрт, – думал про себя Дадзай. – Припомнил мне вчерашнюю завуалированную фразу, пока я находился в расслабленном состоянии. Это месть? Явно да. Наверное, мне стоит каяться за тот поступок. Да, я так же сначала прошептал как можно более загадочно двусмысленную фразочку, а что это название фильма сказал только потом. Ха... Зато мы квиты». — Да ты заботливый, – Осаму съязвил без зазрения совести. Всё равно на него зла держать не будут. — Ты даже не представляешь насколько, – Достоевский потуже затянул бинт и крепко его закрепил. «Звучит угрожающе. Мне нравится», – вслух Дадзай этого не сказал, но его абсолютно влюблённая и предвкушающая лыба выдавала даже больше. И тут... зазвонил телефон. Осаму зажмурился так, будто его очень сильно ударили. Он не хотел считать, сколько раз про себя сматерился и проклял тех, кто придумал мобильники. Шатен вытащил из своего кармана надрывающийся телефон и, не смотря на номер, вырубил звук к чертям собачьим. Он и так знал, кто и зачем ему звонил. — На твоём месте я бы наплëл им что-нибудь про то, что тебе вдруг резко понадобилось уйти домой, – сказал на это действо Фёдор, складывая все медикаменты со стола обратно. Дадзай, всё ещё раздражённый тем, что его друзья прервали такой момент, грубо схватил запястье Достоевского, пригвоздив к столешнице. Секунду назад Фёдор хотел спрятать аптечку в шкаф. Теперь же он чувствует, как горячие сильные пальцы сжимают его руку, совсем никуда не давая двинуться. — Сейчас я хочу слышать только тебя и говорить что-либо только тебе, – громким шёпотом сказал Осаму и, выждав драматическую паузу для своего же влюблённого взора, разжал пальцы, нежно проводя ими напоследок по бледной коже, на которой заметными пятнами выступили красноватые следы от крепкой хватки. Фёдор ответил на это резкое заявление изучающим взглядом. Длинные ресницы прикрывали красные глаза, коих из-под них почти что не было видно. Только тонкая щель размытой радужки внимательным огнём сверлила оппонента, который так бесстыдно на него смотрел. Осаму в этот момент ничуть не забавлялся. На него, когда он с Достоевским, действительно может нахлынуть весь широкий диапазон чувств от возвышенных до самых постыдных. Иногда ему удавалось ощущать всё и сразу, как например теперь. — Не хочешь заменить и старые бинты, пока я ещё не убрал аптечку? – спросил Фёдор, дабы хоть немного внести трезвости в его состояние. Осаму опомнился, но выражение глаз изменил мало. Ответил ожидаемо отрицательно: — Не. Там уже зажившие раны. А сказал так, будто не совсем о ранах шла речь. Брюнет с простым и безразличным «ладно» отошёл в сторону шкафчика и положил туда аптечку. Дадзай поднялся с диванчика и, обойдя стол, подошёл к окну. Солнце, как бы оно ни было ярко и высоко, всегда когда-нибудь должно садиться за горизонт. Вот и сейчас оно светилось на стёклах соседнего дома огненными факелами, совсем скоро собираясь уйти на покой. Отражение солнца – будто последний звучный аккорд перед окончанием пьесы. — А мне идёт, когда я умничаю? – весело возгласил шатен, хитро сузив янтарные глаза. И, не дожидаясь ответа от также подошедшего к окну Достоевского, стал разглагольствовать: – Если человек теряет много крови, ему обязательно нужно съесть шоколадку, чтобы восполнить глюкозу в организме. А так как я потерял о-очень много крови... — За шоколадками можешь сходить в ближайший ларёк, – сказал Фёдор, со скептицизмом наблюдая за тем, как страдальчески скривилось лицо Осаму от этих слов. И добавил, чтобы хоть немного скрасить сухость: – У меня правда нет ничего сладкого, кроме сахара. Это знание, однако, Дадзаю мало помогло. Он, изображая глубокую подавленность, скатился вниз и упал лбом на подоконник, демонстрируя свою скоропостижную смерть. — Не умирай, – Фёдор шутливо потрогал его волосы, расстрепав их больше обычного (Осаму очень расстроился, когда тот убрал руку), и потом как ни в чём не бывало подошёл к газовой плите и поставил чайник греться. Пламя зажглось пёстрым синим кругом. — О, мы чай будем пить? – оживился Дадзай, отнимая голову от подоконника и ловко подскакивая. — А за то время, пока он кипит, мы должны успеть сбегать в ларёк, – Фёдор на всякий случай проверил, сколько в чайнике воды. Удовлетворившись безмолвным, но показательным ответом от вещи, закрыл обратно звякнувшую крышку. И вот Осаму уже идёт торопливым шагом в прихожую за Достоевским, на ходу бросая замечания о том, что Фёдор действительно сегодня какой-то слишком добрый. Тот отвечал ему отнюдь не добрыми подколами. Так они и вышли из подъезда, шутя друг над другом. Даже устроили забег, кто быстрее добежит до ларька. Достоевский, кстати, выиграл, потому что, этакий он коварный, не рассказал Осаму короткий путь. — Вот те две шоколадки, пожалуйста. Да-да, они самые. Сколько с нас? Продавщица подала через окошечко в витрине две шоколадки, назвав, честно говоря, небольшую сумму. Дадзай приложил к аппарату карту. — Не хватает, – отозвалась ровным тоном продавщица. — Не хватает? – переспросил тот в недоумении. Утром же была нормальная сумма. По крайней мере, хватило бы на... Точно. Не хватило бы. Осаму чуть по лбу себя не стукнул. Конечно, он же перевёл Степанову деньги за горе-лимонад. Вот теперь и не хватает. Чёрт. Дадзай хотел сказать продавщице что-то типа: «Подождите, ща пополню», но увидел, как Достоевский прикладывает к автомату свою карту, как проходит оплата, и как две законные шоколадки уже находятся у того в руках. Всё это, казалось бы, произошло настолько быстро, что Дадзай даже не сразу понял, как так могло случиться. Фёдор ответил на его невысказанный вопрос: — Время – не деньги, а чай, – и усмехнулся так весело, что сразу захотелось забыть неприятное стечение обстоятельств по поводу неоплаты. — Цитаты великих людей? – поддержал настрой шатен, позволяя себе поддаться инерции и снова пойти вслед за Достоевским. — Они самые. Несмотря на сквозившее в голосе веселье Осаму было совестно. Ну не должен Фёдор покупать для него шоколад. И Дадзай вспомнил, как ранее Степанов грозился подарить Лиле всё, что бы она ни захотела купить. Он её любит. Своеобразно, но любит. Но возможно ли, что..? Они как раз обходили ларёк по заснеженной дорожке, идущей чуть под гору. Если резко свернуть влево, то попадёшь в пока ещё не глубокий сугроб у самой стены заднего фасада. Там серая крыша бесформенно и убого свисала с верхушки ларька. На противоположном торце – безлюдная улица и тихая панелька. Если подумать, уединённое место... Шатен остановился. Достоевский, пройдя один шаг вперёд, тоже. — Что-то хочешь сказать? – спросил Фёдор, повернувшись. — Да... – Осаму помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями и осторожно начал: – А ты мне шоколадки купил, потому что..? — Я уже ответил, – оборвал его брюнет и серьёзным для смысла фразы произнёс: – Где гарантия, что этот шоколад тебе, а не мне? Дадзай поднял на него взгляд, полный несвойственного ему испуга и явного недоумения. Однако, когда он увидел улыбку на устах поистине жестокого, если так смеет шутить, собеседника, ему захотелось громко-громко истерически рассмеяться. Осаму чувствовал себя мышкой в мягких цепких лапах игривого кота. Наверное, всё-таки поделом. Где-то вдалеке, но всё же довольно близко, послышались голоса. Шли и разговаривали какие-то подростки: — И почему вы уверены, что он пошёл сюда? Тем более мы проходили здесь тыщу раз и каждый раз – нихуя, – знакомый, чуть ворчливый голос. Это Степанов. Точно он. Нужно срочно что-то делать и делать быстро. Осаму хватает за рукав шубы Фёдора и тянет его за собой, ушагивая с маленькой неровной тропки, на которой ныне стояли. Мокрый снег под ногами нещадно скрипит и прилипает к подошвам, когда они ступают в небольшой сугроб. Звук предательски громкий для снега. Спасает лишь то, что компания одиннадцатиклассников пока что находится на значительном от них расстоянии. — Ножками и Эрмитаж несколько раз обойти можно, а ты ноешь, – причитает на Михаила Борька. Голос у него слегка взволнованный. — Да я не о том. Просто бесполезно, – отзывается в ответ Степанов. — Не бесполезно. Вдруг он, спустя время, пришёл сюда. Где-то же он должен быть? – уговаривала Лиля уже без особой надежды в голосе. — А ты и рада, да? Что можно погеройствовать ради него? – огрызается на неё тот же Мишка. — Да боже ш ты мой, если начнёте ругаться, я иду домой, – попытался пресечь явно не первую искру конфликта Шалаев. Если бы Осаму сейчас обращал на их разговоры хоть толику внимания, ему бы, наверное, польстило, что за него так много пекутся. Но его вниманием завладела невероятная близость. «Рациональнее было бы по-другому...» – здравые мысли бьются в голове и тут же испаряются. Дадзай только и видит, как притягательно задрался широкий рукав им же пришпиленной к стене руки. Чёрный мех щекотал и мягко облегал белую кожу, на которой синими узорами тянулись чётко выступающие вены. Рука холодна, как лёд. Как обычно. Она постепенно грелась от вечно тёплых пальцев Осаму, плотно на ней лежащих. Фёдор смотрел в его янтарные глаза, чудом ещё сохраняющие ясность. «Нас могут увидеть. Почему я не могу просто убрать руку и прилепиться к стене рядом, чтобы было незаметно нас обоих? – Дадзай сглотнул. Он не хотел думать, какое у него сейчас лицо. Вероятно, на нём выражается слишком много неоднозначных чувств. Он даже завидовал Достоевскому, которому и в этот момент каким-то образом удавалось держать непроницаемость. Брюнет лишь немного казался удивлённым. Осаму с жадностью, которую не мог себе простить, смотрел на эти острые черты лица, что в зимне-осенних сумерках выглядели особенно прекрасно. – Пусть! Пусть видят нас вместе. Совершенно всё равно, если нас поймают». Шатен отлепил перебинтованную во всё запястье руку от стены и очень нежно, осторожно тронул нависшую на глаза прядь вороновых волос и заправил её за ухо, скользнув пальцами под белую ушанку. Фёдор хорошо ощущал тепло, идущее от этих прикосновений и от непозволительно плотно прильнувшего к нему тела. Даже через толстый мех шубы и лёгкую ткань пальто. Будто Дадзай был не иначе, как очагом, кострищем или факелом. Чем-то настолько приятно-горячим, что невольно хочется всё забыть и обжечься. Осаму почти читал эти мысли в вишнёвых глазах. И хотел с головой окунуться в это красное озеро мëрзлых ледников. Утонуть и никогда не видеть свет божий. Ведь зачем нужен свет, если есть возможность больше ничего не ощущать, кроме немых прикосновений волн и льдин? Боже, как его манили эти чуть приоткрытые обветренные губы с видными на них маленькими укусами. Как же Осаму хотелось поцеловать Его. Демона. — Эй, всё, ладно, хватит спорить. Лучше зайдëм в ларёк, – голос послышался практически рядом. Метрах в пяти. Филиппов призывал закончить все прежние разглагольствования. Одноклассники могли в любой момент зайти за угол или пройти слишком близко к обочине, где уж действительно можно без всякого труда заглянуть на задний фасад ларька. Существует большая опасность разоблачения. Если эта компания их сейчас заметит... Но их не заметили. Группка подростков мирно зашла в ларёк, обсуждая, где цены на минералку ниже: здесь или в магазинчике за пару кварталов отсюда. Интересные темы, а главное, безобидные, и никак не относящиеся к их потерянному где-то другу. А этот потерянный друг прямо сейчас избежал своего разоблачения, что маячило от него ближе некуда. Что бы сказали его одноклассники, узнай они, что тот, кого они ищут, стоит тут же, за стенкой? Своë состояние Дадзай назвал осознанным дурманом. Дурман – жутко привлекательная для человека вещь. Такая, какую просто страшно узнать вот так, будучи в совершенно здравом уме. Страшно знать, что твоё сознание находится в дьявольских силках ощущения и при этом остаётся ясным. Благо Осаму из этого дурмана вывел Фёдор, несильно треснув ему по носу недавно купленной шоколадкой. Шатен вопросительно стрельнул глазами. А потом, будто вспомнив что-то важное, стыдливо отвернулся. Стыдно ему было потому, что собирался поцеловать человека, который вообще-то не разрешал его целовать, и с которым они даже не встречаются. «Во мне вдруг проснулась совесть. А она у меня была? – думал обречённо он. – Зачем человеку совесть? Говорят, для того, чтобы не совершать плохих поступков. Но я не совершил ничего плохого. Я всего лишь хочу любить. Впервые по-настоящему. И хочу взаимности. Разве это преступление? Разве чувств нужно стыдиться? Но нет. Вовсе не поэтому мне стыдно. Мне просто стыдно за себя, который желает то, что пока нельзя желать». — Если ты и правда думал, что я купил весь шоколад себе, то спешу обрадовать: я не такой уж и изверг, Осаму. Чёрт его, этого демона, бери, блять. Достоевский мастерски умеет выходить из всяких подобных ситуаций и выбирает при этом ровно те слова, которые могут повернуть произошедшее совершенно другим, нужным ему образом. Дадзай тоже это отлично умеет. Но в присутствии Фёдора его импульсивные начинания вообще как-то не хотят клеиться. Может, это даже пока что и к лучшему... Однако Осаму внезапно заинтересовал один вопрос, с которым, в принципе, может выбить из колеи и самого Достоевского, который сейчас, абсолютно без злорадства, лыбится так, будто уже победил словесную перепалку. Ну, что поделать. Японец всегда любил игры с соперничеством по типу: кто кого больше обдурит или кто кому быстрее отомстит. — Федя, а почему ты решил звать меня по имени, а не фамилии, как другие? Я не верю, что ты не в курсе о стандартных обращениях в японском, – он зеркалит улыбку и становится совершенно довольным собой. Только что на воображаемой шахматной доске его белый конь встал на защиту одной белой ладьи, что так опрометчиво хотела быть съеденной чёрной пешкой. — Разве это имеет значение? – ухмыльнулся в ответ брюнет, аккуратно засовывая в карман дадзаевского пальто шоколад. Осаму клянётся, что Демон это сделал нарочно. Чтобы у Дадзая перехватило дыхание в самый ответственный момент их виртуальной игры. Что ж... на войне все средства хороши. Шатен невольно вспомнил своё обычное пренебрежение к любым правилам, которые только видел. Взять хотя бы игру в Воров и Полицейских. Он ни на секунду не сомневался, что в конечном счёте разрушит все, какие можно, рамки, но умудрится выйти сухим из воды да ещё и со всеми возможными наградами. Хотя и действительно пытался играть более-менее честно, чтобы не портить одноклассникам игру. Немного жаль, что они так и не доиграли. Примерно такой же логикой он руководствовался, когда открыл рот и стал спрашивать про отмену их соглашения о касании разговоре. Тогда они единогласно, не произнеся и слова, посчитали это той темой, которая должна дожить до более лучших времён. Как порядочный преступник, Осаму безжалостно разрушил табу. Но в своей фразе он даже не дошёл до основной идеи, когда Фёдор его остановил, положив указательный палец ему на губы, мягко заставляя замолчать. И Осаму послушался, замолчал и решил пока не кидать всяких провокационных козырей в их игру. — Тихо, – Достоевский убрал палец и, чуть отодвинув от себя Дадзая, оттолкнулся от стены и быстро потащил парня с собой, пересекая хиленькие сугробы на пути. – У нас почти нет времени. Наши одноклассники могут выйти из ларька в любой момент. Нужно успеть скрыться за домами, пока не стало поздно, – он крепче стиснул рукав пальто. – Продолжать говорить было бы абсурдным. — Ну да, да, понимаю, ясно, – Осаму смотрел вниз, на свои облепившиеся снегом ботинки. — Обиделся, что ли? – Дадзай не видел лица Фёдора, но мог хорошо представить обаятельную полуулыбку, скользнувшую по его устам. Осаму отделался не таким уж и правдивым «да не», и они оба продолжили проторять себе путь через снега, пока всë-таки не дошли до домов и нормальной тропинки. И как раз вовремя: позади хлопнула дверь ларька и с особой чёткостью послышались голоса ребят. Парни в молчании дошли до дома. — Вот же чёрт! – ещё с порога квартиры были слышны отчаянные завывания забытого на плите чайника и стуки ходившей ходуном крышки. Достоевский, не удосужившись повесить шубу, вручил её Дадзаю, а сам решительно направился на кухню, спасать драгоценную вещь. Осаму почувствовал себя наркоманом и шизофреником. Он всё ещё стоял в прихожей и даже не успел разуться. Парень плотно прижимал к себе мягкую шубу, гладил приятный мех и вдыхал чужой аромат, оставшийся на вещи. И он точно бы не удивился, если бы какой-нибудь нравоучительный голос в его голове сейчас бы сказал ему, что это одна из ступеней на пути к сумасшествию. — И что завис? Осаму наблюдает за появившимся в коридоре Фёдором. Он расслабленно облокотился на арку и выглядел, впрочем-то, очень спокойно и даже лукаво. Дадзай, постаравшись игнорировать вновь проснувшийся в душе стыд, состроил беззаботную лыбу и сказал: — Да вот думаю, не купить ли мне к зиме что потеплее, – и парень покрутил в руках чужую шубу, рассмотрев со всех сторон. — Сходим как-нибудь, – сказал Достоевский и снова оставил шатена наедине, скрываясь за поворотом на кухню. А у того тем временем сердце оказалось перед жуткой дилеммой: застрелиться ли от чувств прям щас или станцевать лезгинку с зашедшимся бабочками животом.

***

— Почему ты не покупаешь шоколад, если он тебе нравится? – спросил Осаму, уплетая за обе щёки упомянутую сладость. Они вдвоём, друг напротив друга, сидели за столом и пили чай, о чём-то болтая. — Думаю, это очевидно: ради экономии, – Достоевский аккуратно отламывал шоколадку и ел по маленьким плиточкам, после каждого укуса поднося к губам чашку. — Разве баловать себя не надо? – сказал Дадзай и задумался. Квартира у Фёдора выглядела очень даже новой. Конечно, если списывать это на добросовестный педантизм по поводу бережности хозяина, то можно сказать, что ремонту где-то примерно лет пять плюс-минус. Также от глаз Осаму не укрылся и разнобой в одежде Достоевского: что-то было довольно-таки дорогим, а что-то совсем нет. Если вспомнить должность его отца, то в уме сразу возникает такая комичная картинка: лишь бы Фёдор не маячил пред глазами, Великий Михаил Андреич отстроил ему дворец, снарядил всеми атрибутами короля, а сам ушёл восвояси, править народом, тогда как королю никакого народа совершенно не оставил. Вот и сидит теперь король в своей башне, как запертая принцесса, не имея смысла выходить на белый свет, ведь там он также не обнаружит ничего, кроме своего одиночества. Да уж, выходило совсем не комично. — Человек спокойно может прожить и без сладкого, – продолжил разговор Достоевский, не отступаясь от своего мнения. Осаму рассмеялся, от чего чуть не подавился чаем. На вопросительный взгляд собеседника он ответил полушутя: — Короче, спасибо за идею для подарка на Новый год, – он до сих пор посмеивался. Ему слишком уж захотелось стать тем отважным рыцарем, который проберëтся через высокую ограду с пиками, переплывëт ров с пираньями, пройдёт через сад красных роз с острыми шипами, доберётся до отвесных запертых стен практически нежилого замка, сразится один на один с опасным драконом и заберётся по гладкой башне высоко вверх, отворит створку приоткрытого окошка и спасёт поселившегося в этом месте короля от его же собственного уныния. Теперь история была похожа на сказочное клише, где в конце главные герои жили долго и счастливо. Что ж, посмотрим. — Кстати, про праздники, – начал Дадзай, перебарывая смешливость. – Почему ты меня так и не спросил, как я узнал, когда у тебя день рождения? — Ясно как день, Осаму, – Фёдор отломил шоколадку, запил чаем и продолжил: – Прямо на уроке ты имел наглость свалить в учительскую, до смерти замучить нашего классного руководителя вопросами обо мне, а потом случайно подсмотрел в личном деле дату моего рождения. Смекнул, что осталось не так много времени, и продумал подарок наперёд, – он доел последний квадратик шоколада и проговорил прямо в чашку, создавая резонанс звука: – К слову, спасибо за то, что поздравил. Дадзай в гордости за себя и свою наблюдательность стал отвешивать поклоны, не выходя из-за стола и чуть не убиваясь о столешницу. — Нет, правда спасибо, – Фёдор отставил чашку на стол, наблюдая за тем, как его оппонент вовсю придуривается. Улыбнувшись на это, Достоевский покачал головой и поднялся со стула, подходя к окну. Там заходились синие сумерки. В окнах близлежащего здания чётко отражалась ещё светлая полоса от уже ушедшего за горизонт солнца. Время шло непозволительно быстро. Скоро на улице завечереет так, что придётся включать в квартире свет, чтобы всё беспрепятственно видеть. Дадзай, тоже расправившийся и с шоколадкой, и с чаем, присоединился к Фёдору. Он достал телефон и щёлкнул на память вид из окна. Правда красиво и завораживающе. Осаму немного приобнял Достоевского и дальше полез проверять телефон, где абсолютно во всех приложениях для общения было по стопятьсот уведомлений от его друзей. И даже один пропущенный от мамы три минуты назад. Отключать звук на телефоне иногда очень плохая идея. Не отстраняясь, Дадзай перезванивает. Танэ берёт трубку после первого гудка. — Мам, привет! – радостно заговорил он, чтобы сразу отвлечь мать от, возможно, плохих мыслей. — Привет, Осаму, – в её голосе слышится недоумение и даже недоверие. Наверное, парень всё же переборщил с весёлостью. – Мне тут твои друзья звонили... не представляю, как они узнали мой номер, но, кажется, они уверены, что ты потерялся. Вот как. Тогда понятно, чего она недоверчивая. Даже самая добрая и понимающая мать после такого заявления будет волей-неволей беспокоиться. — Если ты на улице и не знаешь, где находишься, а денег на такси не хватает, я... Но её разглагольствования прервал Дадзай: — Мам, я хорошо знаю, где нахожусь, не надо мне такси. А денег, кстати, правда не помешало бы положить. — Но где ты? – Танэ была намерена получить точный ответ. — Я в гостях у того друга, к которому уже ходил, помнишь? – Осаму услышал подле себя насмешливое фырканье. Ну а что, хорошему лгуну нужна хорошая легенда. Правда, лгун не очень хочет, чтобы эта легенда оказалась реальностью. — А-а, к тому другу? – Танэ поверила ему на слово и, кажется, спокойно выдохнула. – Может, как-нибудь его к нам позовёшь? А то ты к нему как к себе домой ходишь. Познакомишь меня с ним хотя бы. Осаму, вообще не задумываясь, охотно согласился. А Достоевский, который всё это время невольно подслушивал, озадаченно посмотрел на него, мол: «Как ты мог, я на такое не подписывался». Но слово не воробей: улетело и улетело. Дадзай закончил разговор с матерью и в порыве радости обнял Фёдора, успокаивающе похлопывая того по спине. Верный рыцарь во что бы то ни стало должен спасти короля из башни и вывести в свет, по ходу дела завоёвывая его любовь.