bad idea right? — shin ryujin/choi jisu.

— где ты? что ты говоришь, ничего не слышно! голова идет кругом и непонимание увеличивается с каждой секундой. это странные эмоции, странные мысли, вроде тех, которые придумывались бы в кровати, в слезах, с остывшим чаем на тумбочке и с видеосообщениями подругам о том, что снова стало тошно. грустно. и еще раз тошно. рюджин чешет висок, надеясь, что станет легче и на душе, и в глазах. она ведь только получила права, но она уже сидит подвыпившая за рулем и едет по улице, на которую никогда не заезжала. что означает паровозик в бело-красной рамочке? что-то типа спешки, в которую рюджин впала? она удивляется, как спокойно проезжает и не умирает где-то посередине. она удивляется, как спокойно она ведет машину, учитывая тот факт, что трезвой она бы не села за руль ближе к закату. — не слышу, рюджин! ответь! либо не натвори чего лишнего, поняла? рюджин быстрым движением указательного пальца смахивает значок сброса звонка и мчит дальше — физически, морально и ментально. хрен знает куда. хрен знает зачем. а ведь правда, зачем? чтобы ей улыбнулись и оставили погреться в свежем постельном, но со старыми мыслями? чтобы ее поцеловали… со старыми мыслями? со старыми проблемами. район ужасный. кроме того, что рюджин его банально не знает, она удивляется тому, как это может быть новым местом жительства для кого-то типа «нее». она паркуется еле-еле. царапает машину и опускает голову на руль. да, это странно! и что? рюджин тоже человек. и «она» тоже человек. они ведь могут ошибаться. да и почему бы не попробовать практику секса на одну ночь… и что, что рюджин всю свою уже взрослую жизнь говорила, что занимается сексом только по любви… любовь-то… любви нет! разовая практика, которая начнется в те же десять часов, что и закончится. ее ничего не сможет привлечь, ничего не сможет остановиться от возвращения к спокойной одинокой жизни. ничего не может контролировать ее действия. и никто. ну, возможно, никто. рюджин, на самом деле, совсем не в курсе, что будет дальше. страшно? больно? приятно…? она делает странный выбор. берет в руки телефон и набирает. — рюджин? тебя потеряли, даже бывшей твоей позвонили. — бывшей…? — джису сказала, что тебя у нее нет. рюджин готова поспорить, что все ее окружение выдохнуло счастливо после ответа джису. потому что не так страшны морги, полицейские участки, больницы, как джису для них. да что там, рюджин самой страшно. — меня… у нее нет, да, все верно. — так где ты? рюджин вздыхает, закатывает глаза, грызет ногти, локти, разрывается и проглатывает комок. успевает за эту секунду сделать все, что делают люди в раздражении, смущении, испуге и ожидании. — а я по делу звоню. мне нужен быстрый расклад. юна, пожалуйста, молю, — рюджин срывается на жалостные стоны с слезами, соплями и полным набором. она легко пьянеет, но сейчас это даже не от алкоголя, а от самого факта, где она находится, — скажи, как пройдет эта ночь. просто охарактеризуй. я скину тебе сколько нужно. — твою мать, рюджин, — юна по ту сторону в чем-то копается очень громко, грубо, по звуку, положив телефон на стол, — я даже не буду спрашивать, что ты собираешься делать. только не разбей машину, себя и жизнь. я ни в одном из этих случаев не буду оправдываться перед остальными. окей? рюджин опять вздыхает и проделывает ритуальные трюки с глазами, ногтями и локтями также, как с десяток секунд назад. окей-окей. да ничего! не! окей! юна шуршит картами и окончательно выдыхает очень громко и напряженно. когда юна — таролог, она всегда говорит так, будто и не осуждает. но, конечно, она осуждает. хотя рюджин все еще верит, что ничего еще не ясно. — все мне ясно. рюджин, не напортачь сегодня, а. пожалуйста. если ты сейчас пойдешь туда, куда собралась идти, больше не пей, не употребляй и не сдавай позиций. на тебя дурак выпадает. потому что ты сама дура. — юна… — рюджин хочет выпалить что-то типа привычного «от дуры слышу», но уважительно затыкает это в себе, — спасибо тебе большое. юна, не отвечая, сбрасывает трубку. конечно, ей все ясно. она яснее через карты видит, чем своими собственными глазами, и слышит лучше, чем собственными ушами. рюджин пару раз стукается о руль и не хочет вылезать прямо сейчас. может, тревога пройдет? если ей сейчас позвонит черен или, не дай бог, йеджи. она точно не выдержит. у нее остановится сердце. странно настолько сильно бояться своих друзей. и телефон звонит. юна. — твою мать, — рюджин шепчет в трубку и юна с другой стороны возмущенно выдыхает снова. — мать не трогаем. мне же ничего остальным говорить не нужно, да? — ты отлично меня понимаешь. — да нихрена я тебя не понимаю, рюджин. но это уже твои проблемы. рюджин думает сорваться на откровение. потому что юна вроде как лучше всех в компании держит рот на замке и никогда не взрывается потоком тайной информации, тайных чувств и сказанных на ухо проклятий для других. это тоже какой-никакой показатель. — юна, я больше не самой ночи боюсь, а того, что будет после нее. — ну, у тебя два варианта, — юна опять чем-то стучит, носиться, шевелиться, пока рюджин неподвижно смотрит на ноги на педалях, — либо перестать думать о том, что думают другие. даже близкие, видимо. либо уехать оттуда, где ты есть, к чертям собачим. из хороших вариантов — ни один. потому что перестать думать — сложно. уехать — столько же сложность. ну неужели рюджин правда главная проблема в своей жизни? — я ведь тебе даже не говорила, где я есть. — ты думаешь, таро мне не скажут, куда ты поехала? да и джису уже славилась враньем. только врете вы по-разному. ты — из надобности, а джису — из любви к вранью. — я удивлена, что ты меня толком не ругаешь. и юна завершает разговор пожеланиями удачной ночи и живого утра без синяков. она младшая, у нее тенденции какие-то особенные, другие, отличные от тех, что привили себе йеджи и черен. рюджин наконец вываливается из машины и проверяет выключенные уведомления. дижсу ее уже разыскалась. но не спустилась. а ведь рюджин и не знает, как попасть туда, где она теперь должна быть. было бы странно заехать на машине сразу в постель, но так хотелось бы. живот слегка крутит, вертит, скукоживает, а рюджин клянется себе, что это точно не бабочки, а несварение, изжога, ротовирусное и еще тысяча болезней, которые точно будут полезнее бабочек. ее психолог подтвердила, что рюджин питается тревогой на обед, завтра и ужин, а паблики в социальных сетях говорят о том, что бабочки — самый худший фактор при влюбленности. что-то типа предупреждающих знаков и больных фантазий того, в кого ты влюблен, собранных внутри тебя и пытающихся вылезти. у рюджин отдышка от ступенек, и они кажутся бесконечными. хотя она поднимается всего лишь на второй этаж. нужно заняться спортом. а может еще и йогой? сессии с психологом, видимо, помогают плохо, учитывая то, где рюджин сейчас находится. — ты легкая на подъем, — джису корчит из себя уверенную и дерзкую. поглядывает на задыхающуюся от усталости рюджин, — в некоторых планах. она открывает входную дверь и, не дождавшись, пока рюджин пройдет оставшиеся пару ступеней, уходит с лестничной клетки внутрь своей квартиры. — джису, — рюджин запирает дверь и путается в замках, — а на какой запереть… с разворота в нее прилетает чужое тело, влажные губы и сладкий кофейный парфюм. это слишком быстро и ярко бросается вспышками в голове, меняясь с белых на фиолетовые, которые медленно краснеют и просят о помощи. у рюджин в голове нет помощи, у нее в голове почти полностью влезающая джису. джису в своей расстегнутой рубашке пижамы и запутанными волосами на голове. будто бы и не готовилась. а рюджин готовилась. она надеется, что джису ощущает ее вельветовую помаду на губах и мягкость новой пудры на коже. это странно. вот так обнимать и целовать человека, о котором вчера, позавчера и каждый день до этого говорил, что он ужасен. она ужасна. ужасно груба и резка в движениях, из-за которых рюджин бьется головой о стену, а на губе получает несколько укусов, которые ненавидит искренне. неужели ради джису она готова все еще что-то любить? она не успела научиться любить ради себя, а теперь рвется в новую схватку с чужими потребностями и интересами, делая вид, будто готова принять их все, обработать и выполнять в наилучшем качестве с огромной частотой. джису срывает одну из пуговиц на джинсах рюджин, неаккуратно позволяя себе сделать рывок. рюджин сама эту пуговицу пришивала. и это получается полной картиной того, как все было до этой ночи. как джису кусала, рвала и била то, что рюджин дорого вроде ее слов, вещей и головы. это больно, но так… так интересно больно, что рюджин не может себя во время все еще остановить и касается, касается, касается, не пытаясь убрать руки. не дает джису убирать руки, а они все еще стоят в злосчастном коридоре ее злосчастной ужасной квартиры, пока рюджин сходит с ума, а джису, падая на нее всем телом, шепчет что-то отвратительное. а ей в ответ шепчут — я люблю тебя. рюджин срывает с себя покрывало тайн, обид, запретов, надеется на что-то лучшее для нее, и что больше джису не даст рюджин ударится головой о стену. но джису снова толкается всем своим существом в рюджин, и боль начинает пульсировать. это странно, они не могут остановится как будто из-за потребностей, но абсолютно разных. — джису. она мычит и не отвечает, касается снова и гладит живот, мычит и не дает понять, что должно случиться дальше, когда они устанут стоять на месте. — я люблю тебя. рюджин тянется за еще одним поцелуем, и дает джису секунду на передышку и способность ответить. — ты же меня слышишь? и джису отстраняется окончательно. вытирает губы и нос и скатывается по противоположной стене к полу. смеется. — рюджин, ты такая дура. я уже даже не знаю, стоит ли мне удивляться. глаза перестают моргать и засыхают, и организм решает вылить всю боль изнутри наружу. глаза намокают, не возвращаясь к морганию и смотрят на ту, что только что физически, казалось, клялась в любви, но тут же испарила все ожидания и веры. и рюджин не знает, что ответить, потому что, по сути, она ввязалась в это сама. и джису ей ничего не обещала. но и джису не обещала ей разбить сердце во второй раз, растоптав на пороге собственной квартиры. — забей и проваливай. и это звучит будто булавой по уже и так потресканному стеклу. слишком сильно, преувеличено и с лишними стараниями. потому что рюджин сломалась еще на молчании. и она выходит из квартиры, касаясь стен подъезда, аккуратно пытается не падать на ступени и не плакать. но она плачет. потому что теперь ночь точно не увенчалась успехом. ее точно убьют на утро за то, что она приходила к джису. и это делает еще больнее — тот факт, что ее близкие могут ненавидеть ее за подобный выбор. но они правы. рюджин стыдно, грязно, глупо и неоправданно грустно. потому что все, что было с джису не стоило тревожных расстройств, депрессий и желания въехать на машине в столб. рюджин садится за руль и включает фары. нет, она не будет этого делать. рюджин глушит машину. берет телефон в руки и звонит. — йеджи, — слезы вырываются еще сильнее, — не бей меня. просто заберите меня отсюда, пожалуйста. и йеджи выезжает, обещая не бить.