Черные перчатки

      Реруген безмерно любил армию за то, что в любой момент гнетущей беспомощности она могла заполнить суетливым действием.       Армия гибнет в окружении?       Будем выписывать ящики высших наград солдатам, которые никогда не вернутся домой.       Кто-то желает раздуть угли недавно едва угасшей войны?       Будем устраивать парады и славить мудрое руководство, приведшее нас к миру.       Дорогой тебе человек решился убить себя?       И тут он оказался отвратительно беспомощен.       Он не понимал, что происходит.       Почему, если его нашли целым и невредимым, да, может, чуть более бледным, чем обычно, но он выглядел и похуже, когда не высыпался пару-тройку ночей подряд, все, как заполошные, орут друг на друга?       Пытаться слить в крик весь страх грядущего?       Почему его гордая возлюбленная вмиг потухла, и всё, на что она теперь способна, — это сидеть в уголке палаты и смотреть в пустоту?       Почему врачи приносят соболезнования, когда больной лежит перед ними без единой раны?       Реруген вновь ощутил себя маленьким ребенком.       Дитя, что беспомощно смотрит на абрикосовую ветку, что, как неотвратимый фатум, наливает свои плоды сладостью.       Шрам на боку впервые за последние пару десятилетий заныл. Начал стягивать кожу.       Каждый раз, когда мимо него в палату проскальзывал новый врач, он ощущал этот зуд.       Беспомощность обратилась в желание разодрать себе кожу.       Он снова зашел в палату.       Это была та самая палата, в которой они с Таней смотрели на небо, когда она вложила в него так много манны, что они навеки стали сигнатурными близнецами.       Когда в ней стояла всего одна кровать, комната казалась неоправданно огромной, а когда в неё набивалась ещё одна стайка врачей — не то пришедших сказать что-то стоящее, не то не сумевших пропустить знаменательное событие, которое заляжет в основу для обсуждений в курилке на ближайшие месяцы, — непомерно крохотной.       Ещё более крохотной в ней была Танина фигура.       Она сидела на стуле. Невольно прямая, как струнка.       Виша стояла рядом. Тёплая рука лежала на плече командира и время от времени едва заметно поглаживала.       Вайс лежал в середине всего этого действа.       Даже лёжа он не переставал быть огромным.       Реругена всё время невольно передёргивало, когда он вновь и вновь подмечал его исполинское тело.       Обычно Вайс сутулился, жался к полу, сразу садился или хотя бы облокачивался на стену.       Он прекрасно понимал, что его габариты пугают обычных людей, и невольно скрывал это. Но сейчас ему было всё равно.       Он лежал на кровати, плечи его были расправлены, тело прикрыто тонкой материей, которая не могла скрыть животную силу.       На лице его была кислородная маска.       По перешёптыванию врачей Реруген понял, что пока она ему не нужна, но они решили перестраховаться.       В руку была воткнута капельница. Судя по разговорам, столь же бесполезная в их ситуации, как и кислород.       Взгляд его был устремлён в потолок.       Взгляд его уже был мёртв, и ему врачи даже не пытались помочь.       — Милая, — Реруген ожидал, что Таня хотя бы переведёт на него взгляд, но повернулись все присутствующие доктора.       Виша чуть потрясла командира за плечо, и только тогда она подняла глаза.       — Да? — голос, этот голос... Голос истерзанного дитя.       — Пойдём покурим?       — Я... — она явно хотела отказаться, но Виша чуть подтолкнула её в спину, и Таня послушно встала и пошла за Реругеном.       Офицерская курилка в столь поздний час была пуста, и Реруген не стал устраивать спектакль и искать сигареты.       — Ты можешь объяснить мне, что происходит?       Таня только тяжело вздохнула.       — Милая, я... Я понимаю, что по делу помочь не смогу. Если ты не можешь, если ты даже не знаешь, как ему помочь, мне тут и вовсе делать нечего, но... — он сделал шаг к ней. Обнял и прижал к груди. — Прошу, мне нужно что-то делать, чтобы не сойти с ума. Пожалуйста, я понимаю, что, наверное, мои слова эгоистичны...       Она не дала ему договорить, отстранившись.       Девушка отошла на безопасную дистанцию, чтобы он не мог коснуться её, не сделав перед этим лишнего шага. Подняла взгляд на уже зародившийся рассвет. С невиданной лёгкостью вздохнула и заговорила.       Тон её был холодным, строгим, уже привычным и безмерно любимым.       — Ты ведь знаешь о заклятиях?       — Магия, которую вы накладываете, и она навсегда остаётся в ваших телах?       — Не только в телах, но да. А про неосознанные заклятия?       — Да, то, что вы делаете, уж прости за тавтологию, неосознанно. Подстёгиваете рост мышц и тому подобное.       — Ты знаком с микробной гипотезой возникновения иммунитета?       Тут Реруген не нашёлся, что ответить.       — Разумеется, не знаком, ты же не врач, да и... Признаться, часть медицинского сообщества до сих пор отрицают эту гипотезу, но после... — она невольно запнулась, судорожно набрала воздух и проговорила скороговоркой, — после смерти Вайса это станет непреложной истиной.       — Он не умер, — подстраиваясь под её спокойный тон, сказал Реруген.       — Умер. Так ему... — снова судорожный вздох, но тон всё такой же спокойный, — так ему суждено.       — Не ожидал от тебя, что ты бросишь своего солдата в беде, — его начинала бесить её безразличие. — Ты не такая, Таня. Ты...       Она перебила его.       — Борюсь до конца? Он избрал свой конец, когда решился сжечь всю свою манну! Неужели ты не понимаешь?       — Ты не объясняешь. Всё, что я вижу сейчас, — это сдавшуюся малолетку.       Девушка недовольно фыркнула и скрестила руки на груди.       — Хорошо. Я объясню. Наш иммунитет — это то, что борется с вирусами, бактериями и прочими микроорганизмами вокруг нас. Каждый миг нас атакует множество невидимых опасностей, изнутри и снаружи, а он яростно им противодействует. Но даже самая лучшая армия мира будет редкостным дерьмом, пока её не обстреляют в первый раз. Будет метаться из...       — Можно и без военных метафор?       — Можно и без них. Иммунитет не может работать без обучения. Все мы рождаемся девственно чистыми и с годами обучаем его, сталкиваясь с различными опасностями. Иногда опасности привносятся искусственно.       — Вакцина от оспы?       — Ага. Но не со всем наш иммунитет может справиться, и колдуны используют щиты. Знаешь, не очень приятно шмыгать носом на фронте.       — Твою мать, — пробурчал себе под нос Реруген, понимая, к чему ведёт Таня. — Он родился с непробиваемой иммунной защитой в виде неосознанного заклятия. И... И оно требует постоянной подпитки манной...       — Да.       — Но ты же восстановила барьер.       — Конечно, но вирусы и бактерии уже проникли в его организм.       — Так выжги их напалмом? Нет? Накачайте его пенициллином, и вся недолга?       — Уже накачиваем. Это даст ему парочку лишних дней, но пенициллин работает только против бактерий, с вирусами мы ничего не сделаем.       — Хм. Вирус же — это очень маленький паразит? — уточнил Реруген.       Таня хихикнула.       — Настолько маленький, что он даже не имеет собственной цепочки ДНК. Только кусок запрограммированной на репликацию РНК.       — Чего? Кажется, тут всё-таки нужна военная метафора.       — Боюсь, даже будучи маленьким военным паразитом, я не смогу подобрать подходящей метафоры.       Оба негромко рассмеялись.       Переглянулись, снова и продолжили разговор с улыбками на лицах.       Таня спросила:       — Так к чему ты спросил про мелких паразитов?       — В одном из рассказов Виша уничтожила медведя, нацелившись на его манну и предотвратив её циркуляцию в сердце. Что, если сделать то же самое с каждым отдельным вирусом?       — Мы не настолько искусны. Точнее... Мы боевые маги, и искусность нам не требуется. Мы каждый день ломаем голову, пытаясь придумать, как бы сделать бабах побольше, а не как бы заточить свои умения. Да и... Я... Погоди...       Она замолчала на несколько минут, потом продолжила.       — Есть парочка вариантов, заклинания дезинфекции, которые мы используем на открытых ранах, но иногда они вызывают микроскопические магические ожоги. Когда дело касается мышц или костей, это не так уж и критично, а у Вайса точно первыми начнут умирать лёгкие — слишком хрупкие органы. Скорее всего, мы нанесём лечением непоправимый ущерб.       — А почему лёгкие?       — Индивидуальная особенность. У меня, когда манны мало, сразу страдают почки, у Виши... Не думаю, что она обрадуется, если я раскрою её маленькую тайну. У Гланца сосуды в глазах лопаются.       — Значит, у нас на повестке дня лёгкие и иммунитет.       — Если упрощать до краткого рапорта — то да.       — Кто является ведущим специалистом в этой теме?       Таня указала на себя и пожала плечами.       — Проблема уж очень редкая и специфичная.       — У тебя пятьдесят с лишним человек только в личном подчинении, а колдунов в стране больше десяти тысяч.       Таня снова рассмеялась.       — Врождённый магический иммунитет зафиксирован всего у трёх человек. И двое из них уже мертвы.       По спине Реругена выступил холодный пот.       — Ты третья? Таня, у тебя тоже...       — Хм, интересно, выходит, ты оставил меня единственной из ныне живущих из трёх? Нет, милый, я подсознательно перестала хоронить Вайса. Он единственный из ныне живущих с этим.       — А кто двое погибших?       — Бродячий менестрель и мать Меча Света. Бродячий менестрель чуть во время учёбы не погиб от этого, но его удалось откачать, а мать Меча Света скончалась после родов из-за родовой горячки. Она была слабой колдуньей, но мы до сих пор разбираем на учебном курсе её заметки о заклятиях.       — А как откачали Бродячего менестреля? Я помню, что он погиб в бою, но... Выходит, решение всё-таки есть.       — Есть, да вот только он унёс его с собой в могилу. Он был магом старой закалки и считал своим главным козырем не возможность совершать большие залпы, а знания.       — Ясно. Тогда я постараюсь узнать, как спасли менестреля, и, может быть, найду какого-нибудь уникума, кто знает об иммунитете больше тебя.       — А я пойду выгоню из палаты всех бездарей и, пока Вайс в сознании, попробую с ним придумать что-нибудь от вирусов, чтобы не сжечь его лёгкие в процессе.       — Крыло спрашивать не будешь?       — Как назло, Вайс — лучший изобретатель заклинаний у меня в крыле. Остальных тоже, конечно, напрягу, но мне нужны его мозги, пока у него не начался горячечный бред.       — Значит, теперь мы оба знаем, что делать?       — Да. Спасибо, что растормошил меня. Я уже, — она картинно шмыгнула носом, — я уже думала, из каких цветов ему венок на могилу плести.       — Из подснежников? — Реруген не стал скрывать своей ехидной улыбки. Девушка тут же в шутку взвизгнула и игриво пихнула его в плечо.       — Ты ужасен!       — Но ты же и впрямь нашла его как отаявшего весной пьяницу, похороненного под сугробом.       — Не смей при нём такое говорить! Мне всё ещё дорого твоё личико, — на этих словах она встала на цыпочки, чуть подтянула его за плечо вниз и поцеловала в щёку.       — Место встречи?       — Его палата. Я пока организую штаб в какой-нибудь подсобке, отжатой у медиков, — она начала уходить от него, — и да. Увидишь Виолетту — отправь её к чёртовой матери, он не хочет её видеть.       Реруген остался один в курилке. За ночь весь запах табака выветрился, и пахло лишь тёплой летней негой. Ему не хотелось думать, почему Вайс решил отказаться от встреч с женой, — он заранее знал, что каждое из предположений будет одно больнее другого, и поэтому позволил себе принять эту информацию как данность.

***

      Когда Реруген во втором часу ночи позвонил в автопарк и запросил машину, дежурный вовсе этому не удивился.       Мало ли чем в свободное от службы время занимается офицер и под какую юбку, а может быть, и каблук завела его эта ночь.       Когда офицер назвал точкой прибытия госпиталь, дежурный немного напрягся, но всё ещё считал ситуацию вполне приемлемой: мало ли как могло окончиться небольшое амурное развлечение.       Когда офицер сказал выдать ему водителя не из болтливых, дежурный рассеял всякое напряжение.       Сразу стало ясно, что амурное приключение офицера ещё не окончено, а он при чине полковника наверное давным-давно женат, да и является отцом уже целого выводка ребятишек.       Водитель приехал к главному входу госпиталя в кратчайшие сроки.       Усадил офицера, задав единственный вопрос:       — Куда направляемся, сер?       — Резиденция генерала Цеттуа.       После такого ответа водитель не мог удержаться от следующего вопроса:       — Если мы прибудем в столь поздний час, не стоит ли заявить о своём визите заранее? Я могу...       — Не нужно.       На этом разговор в пути был окончен. Водитель исполнил свой долг, доставив офицера куда было должно, а сам подметил себе, что стоит закупиться продуктами длительного хранения, потому что будь столь поздняя встреча личной, офицер непременно воспользовался бы своей машиной, а значит, встреча связана с армией, а полночные встречи офицеров никогда ничем хорошим для обычных солдат не заканчивались.       Реруген вышел из машины и позволил себе полюбоваться домом, в котором ему доводилось бывать всего пару раз, да и то на официальных приёмах, которые с большим размахом для крайне узкого круга лиц устраивала госпожа Цеттуа.       Резиденция начальства находилась в когда-то принадлежавшем короне летнем домике. Разумеется, «домик» был под стать уровню его бывших хозяев. Здание стояло на небольшом возвышении, явно сооружённом искусственно, потому что всё вокруг было практически идеально ровным на многие километры. Три этажа, резные балконы, множество мягких цветочных орнаментов, искусно вырезанных из камня.       Правда, всё это было в недавнем прошлом в запустении.       В принципе именно поэтому корона и передала лично Цеттуа этот «домик».       Просто когда домик от неправильного ухода начал разваливаться, содержать его стало непомерно дорого.       Правда, Реруген знал и ещё одну детальку этой сделки.       Госпожа Цеттуа, когда была ещё совсем крохой и вместе с семьёй посещала императорских особ в этом домике, окончательно и безвозвратно влюбилась в этот дом.       Прошло много лет. Она молодая, подающая надежды...       Тут Реругену пришлось напрячь память: кем же до замужества была госпожа Цеттуа? Экономист, литератор, ботаник?       Реруген так и не смог вспомнить, в какой области до брака подавала большие надежды госпожа Цеттуа, но по количеству цветочных орнаментов решил для себя, что пускай будет ботаник.       Так вот, молодая, подающая надежды ботаник выскакивает замуж за не менее молодого и куда более подающего надежды офицера.       До свадьбы они виделись два раза. Цеттуа просто навёл справки о юной особе, а как оказалось позже, юная особа тоже многое разузнала о юноше уже по своим информационным каналам.       Кандидатура была воспринята с обеих сторон как блестящая, и уже через месяц после второй встречи, которую по-хорошему и встречей-то назвать было нельзя — так поздоровались на званом обеде, — семье будущей госпожи Цеттуа поступило крайне выгодное предложение о браке.       Этот союз мог бы быть примером образцового «брака по расчёту», но Реруген знал, что старший сын Цеттуа родился спустя восемь месяцев после свадьбы, хотя и был по всем признакам доношенным. И что Цеттуа, когда узнал о том, что жене приглянулся императорский домик, провернул какую-то манипуляцию, с личной и крайне деликатной услугой для монаршей особы, по исполнению которой вполне мог бы просить руку наследной принцессы, но ограничился лишь обветшалым домиком.       И что пусть сейчас у них с супругой всё не так гладко, пьяный Рудерздорф не раз рассказывал курьёзные случаи, связанные как минимум с огромной любовью.       Домик, на который сейчас любовался Реруген, был тому доказательством.       Неутомимые руки хозяйки, и именно хозяйки, а не полка слуг, привели его в порядок.       Она лично отмыла и отреставрировала кирпичную кладку.       Вернула былую элегантность резным каменным цветам.       Снесла уже почти развалившуюся стену дома и возвела рядом стеклянный зимний сад, который в пору угасающего лета был в зените своего пышного цветения.       Реруген бы с удовольствием и дальше любовался этой красотой, но он прибыл сюда по делу и поэтому позвонил в дверь.       Спустя пару минут ему открыла горничная.       Он знал, что в этом доме нет дворецкого, да и штат слуг оскорбительно мал для такого размера здания.       — Здравствуйте, — горничная была не то слишком молодая, чтобы знать, как принято обращаться с гостями, невзирая на время суток, в которое они прибыли, не то слишком сонная, чтобы вспомнить, как это стоит делать.       — Здравствуй. Будь добра, мне нужен господин Цеттуа.       Горничная кивнула, приоткрыла дверь и впустила ночного визитёра.       — Я сейчас его разбужу.       Реруген добродушно улыбнулся, напоминая себе, что стоит непременно заступиться за глупышку, которая явно просто не знает, как стоит вести себя прислуге в таком доме.       Девушка ускользнула, и Реруген остался ждать в коридоре.       Ему даже сесть не предложили, не то что кружку чая.       Внутреннее убранство дома было так же прекрасным, как и внешнее.       Первым, что он заметил, был одуряющий запах роз. Причём не только чайной, но, кажется, и дикого шиповника, и домашней декоративной розы.       Это был настоящий розовый букет.       Впрочем, он тут был не один.       На стенах висели натюрморты с цветами. Каменные розочки украшали лестничные перила.       Маленькое резное окошко над входом было украшено витражом с розой.       Реруген смотрел, как лунный свет, проникающий через витраж, рисует на полу рисунок, когда услышал оглушительный стук каблуков.       Он поднял глаза и увидел её.       Облачённую в голубую ночную сорочку с тонким узором из складок и кружева.       Непременно на каблуках. Белые лодочки с острым носиком.       Буйные седые волны волос рассыпались по плечам.       Ледяные глаза. Голубые, но столь светлые, что в тусклом свете казались слепыми бельмами.       Пред ним предстала хозяйка дома.       Роза Цеттуа.       Она заговорила первой.       — Рада вас видеть, несмотря на поздний час.       Женщина. Её было уже почти пятьдесят, но она была всё ещё наполнена силой.       Морщины начали распускаться в уголках её глаз, но явно с большой неохотой.       Она каким-то неуловимым движением пригладила волосы, вытянула откуда-то поясок, затянула тонкую талию, превращая ночную сорочку в весьма прелестное вечернее платье, как-то притушила взгляд своих бешеных глаз и стала вполне миловидной хозяйкой, а не мстительным духом, охраняющим старый дом.       — Прошу простить меня за столь поздний визит.       Она приблизилась, как и было должно, протянула руку, и Реруген поцеловал её в тыльную сторону ладони.       Руки были горячими и очень грубыми.       Вся она была очень молода, а вот руки её принадлежали уставшей от жизни старице.       — Муж спит. Сейчас служанка его растолкает, получит вполне заслуженный нагоняй, и он к нам выйдет. Проходите пока в сад, я туда подам чай.       — Не стоит так сильно...       — Господин Реруген, верно? — мужчина невольно отвёл взгляд. Будь госпожа Цеттуа колдуньей, он бы именно этим обосновал волну ледяного пота, пробежавшего по спине.       — Да, я Полковник Реруген.       — Ну так Полковнику Реругену, обременённому молодой любовницей, в столь поздний час покинувшему её постель, стоит выпить чаю.       — Хорошо, мэм.       Тут на лестнице появился генерал Цеттуа, сонно потирая глаза в тщетной попытке проснуться.       — Младший лейтенант, от кого вы? — спросил мужчина, сладко зевнув.       — Простите, сер, но, видимо, служанка что-то напутала, — ответил Реруген.       После его слов Цеттуа мгновенно проснулся, стремительно спустился по лестнице и сделал то, чего Реруген никак не мог ожидать.       Подошёл к нему вплотную, ласково положил руки на щёки и быстро поцеловал в висок, будто проверяя у заболевшего малыша температуру.       — Что стряслось? — спросил Генерал, чуть отстраняясь и пристально заглядывая подчинённому в глаза. — Что-то с майором Дегуршаф? На тебе лица нет.       — Частично.       — Пойдём, — рука Генерала как-то сама собой по-дружески опустилась на спину, подталкивая Реругена в нужном направлении. — Проходи, проходи, — подбадривал его Цеттуа, безусловно заметив замешательство подчинённого. — Вход в зимний сад у нас через хозяйскую кухню.       Они прошли в кухню, где громко цокая каблуками уже хозяйничала госпожа Цеттуа.       — Знаю, что ты у нас больше не куришь, — Цеттуа продолжал говорить, хоть многословность обычно была ему не свойственна, — но мне для скорости мысли нужно выкурить пару сигарет.       Хозяин прошёл чуть вглубь большой кухни, открыл один из ящиков и замер, разглядывая содержимое.       Мгновение, и по кухне разнеслась барабанная трель. Реруген невольно вздрогнул, не понимая, откуда этот звук, а потом взглянул на госпожу Цеттуа и увидел, что она мелко трясётся.       — Оу, — Генерал сделал вид, что не заметил оглушающего стука каблуков о кафель. — Обычные кончились. Роза, я умыкну у тебя пачку тонких? Ты же не против? Или... Ага... это не твои, с ментолом. Джульетты? Напомни мне дать по соплям этой дурочке. У неё уже живот за километр видно, а она всё ещё курит, подумала бы о ребёнке.       Роза в ответ смолчала.       — Роза, — позвал Цеттуа, сделал пару шагов к жене, чуть приподнял её за плечи и поцеловал в висок. — Всё хорошо, это просто кончившиеся сигареты. Ты просто не успела купить кончившиеся сигареты. Всё хорошо.       — Джульетта больше не курит. Можешь посмотреть дату выпуска на пачках. Это старые они, — Реруген хотел провалиться сквозь землю, перед ним явно разворачивалась семейная драма, которую он был не в силах понять. — Они для симметрии...       — Хорошо. Тогда я их возьму, а ты для симметрии прикупи что-нибудь новое. Может, нам взять пример с Реругена и положить туда, допустим, коробочку с конфетами? — Цеттуа перевёл взгляд и обратился к Реругену. — Я знаю, многие, когда бросают курить, постоянно едят карамельки, ты тоже так делал?       — Нет, сер.       — Хм, ну я бы, может, сейчас и вправду лучше конфетку съел, чем сигарету выкурил. Ладно, мы пойдём в сад.       — Подождите, — прошептала хозяйка дома. — Вы планируете сегодня ещё ложиться спать, ваша светлость?       — Прошу, просто Полковник, и, судя по всему, такой возможности у меня не будет.       — А мой муж?       — А ваш муж выслушает меня и может снова отправляться в кровать.       Цеттуа заулыбался и вмешался в их разговор.       — А вот это мне особенно нравится. Пойдём.       Реруген послушно последовал за начальником и невольно скользнул взглядом по всё так и оставшемуся открытым ящику с сигаретами.       Казалось, что хозяйка ограбила табачную лавку. В шкафчике лежало восемь видов сигарет, точнее семь. Один угол в шкафчике был пустым.       И была ещё одна странность: Реруген был готов поклясться, что один из трёх видов сигарет, лежащих в ящике, перестали выпускать лет десять, а может, уже и пятнадцать назад, а они лежали совсем как новенькие.       Зимний сад, в который они проследовали, был по истине грандиозный. В принципе это можно было понять и с улицы, но оказавшись внутри, можно было с уверенностью сказать, что это как минимум произведение искусства.       Они уселись за маленький столик на двоих, и Цеттуа не стал откладывать начала разговора.       — Так что тебя привело к нам в столь поздний час?       Реруген не стал увиливать и сказал прямо.       — Лейтенант Вайс пытался покончить с собой.       Цеттуа только удивлённо вскинул брови.       — И вы с Таней планируете это скрыть?       — Я планирую. Она планирует не дать ему умереть.       — Он при смерти? — уточнил Цеттуа.       — Да, сер.       — Пожалуй мне стоит самому сходить за чаем, ей не стоит слышать подобные вести.       Через пару минут Цеттуа вернулся с подносом.       На нём было два чайничка с чаем, две чашки, вазочка с печеньем, пачка ментоловых сигарет и спички.       Цеттуа опустил поднос на стол и заговорщицки проговорил.       — Главное не перепутать чайнички. Роза тебе свой фирменный бодрящий чаёк намешала. Будешь весь остаток дня скакать как пятнадцатилетний.       — А вам она что налила?       — Ромашку. Вон, видишь? — Цеттуа указал вглубь сада. — У нас даже ромашка для чая своя. Подарил на день рождения пару лет назад. Какой-то редкий сорт, пришлось разведку подключать, чтобы они мне его с союза притащили. Я почти уверен, что они ни разу не врали, что выкрали его из личного сада расстрелянных Ромовых.       Реруген не нашёл, что ответить, но заулыбался, видя, как Цеттуа расцветает, говоря о своей жене.       — Ладно, — продолжил начальник. — Подробности.       — С вашего позволения обсудим подробности инцидента позже, сейчас сосредоточимся на том, что нужно, чтобы спасти Вайса.       Цеттуа согласно кивнул — привычный жест, призывающий продолжить доклад.       — Мне нужна санкция на поиск специалистов по иммунитету и болезням лёгких. Возможно, ещё какие-то смежные специальности. Также связаться с человеком, который был лично знаком с матерью «Меча Света» или лично с «бродячим менестрелем».       Цеттуа немного задумался.       — Санкцию на ворошение нашего осиного гнезда я тебе дам без проблем. Всё-таки Вайс тоже герой войны, его спасение — это важно... А мать Меча Света... Она же... По-моему, она была француженкой... Сколько она вообще у нас в стране прожила?       — Без подъёма документов я такие тонкости вспомнить не смогу, — покаялся Реруген.       Цеттуа легко усмехнулся.       — Где же ваше хвалёное аристократское образование? Я думал, ты мне сейчас выдашь всю подноготную родословной императорской семьи до седьмого колена.       Реруген нахмурился.       — Не обижайся, я и сам учился во времена, когда этому уделяли оскорбительно большое значение. Впрочем, не думаю, что мы сможем найти человека, который был с ней знаком. С менестрелем и того хуже, он был на редкость закрытым хмырём с отвратительным характером.       — Вы точно так же отзывались и о Чёрных Перчатках.       — Ох... — протянул Цеттуа, — не напоминай мне и об этом хмыре.       Неожиданно из темноты раздался хрипловатый мужской голос.       — А что так?       Офицеры начали напряжённо всматриваться в темноту.       Реруген потянулся к месту на поясе, где должна была привычно висеть кобура, вот только он решил не бесить лишний раз колдунов и не взял оружие с собой.       — Господин, идите в дом.       Из темноты снова раздался голос.       — Мальчик, глазки-то притуши.       Темноту разрезала звёздочка электрического разряда, тут же потухла, оставив после себя точку тлеющей сигареты и зловеще сверкающий красным глаз.       Это не было, как у собак или кошек, просто отражением окружающего света, это было внутреннее свечение — бесспорный признак творимой магии.       Голос из темноты продолжил.       — Как же интересно получилось...       Наконец незнакомец ступил на тропинку, послышался отчётливый стук армейских набоек.       Реруген надеялся, что предчувствие его обмануло, и крикнул в темноту.       — Кто ты?       Голос ответил.       — Хмырь. Редкостный, по вашему заверению, хмырь. Хотя мне лично больше нравится, когда ко мне обращаются «инженер-полковник» или хотя бы по моему геройскому имени.       Наконец колдун вошёл в круг света, под которым беседовали герои.       На голове его была форменная фуражка.       Один его глаз был закрыт чёрной повязкой.       Несмотря на тёплую погоду, он был облачён в плотное чёрное пальто и чёрные кожаные перчатки.       Вокруг него с едва слышным свистом парило несколько небольших шариков.       Заметив их, Реруген рявкнул.       — Когда выходите к друзьям, сер, стоит убрать оружие в кобуру.       Колдун сдавленно рассмеялся.       — Мальчик, не надо мне указывать. Недорос ещё, — тяжело вздохнул, выкурив тем самым сигарету. Окурок потух сам собой и улетел в пепельницу на столике.       Новая сигарета сама выскочила из кармана, зажглась на лету, колдун подхватил её губами, затянулся, шумно выдохнул, лукаво улыбнулся и невинным голосом спросил.       — Так вы позволите мне присоединиться к вашему крайне интересному разговору?