12.

Ветер треплет иссиня-чёрные волосы, больно бросая пряди в лицо. Но Му Цин не шевелится – только смотрит неотрывно на небольшую табличку в третьем ряду колумбария. Мимо проходят люди, о чем-то шепчутся со своими близкими, живыми и мертвыми. Но не Му Цин – он только молчит и смотрит на выгравированную на табличке надпись. Имя, дата рождения и смерти. Всего две строчки, смешно даже. Был человек, жил, умер – и остались только сухие строки. Эта табличка никак не сможет передать то, чем была его мать. Не передаст теплой, но усталой улыбки, узкой ладони между лопаток, запаха её волос. Не передаст взволнованно-дрожащего: ”Ты опять подрался, А-Цин?”, не передаст заваренного по особому рецепту чая с листьями вишни. Не передаст образа уставшей, болезненной, но сильной женщины, растившей его в одиночку. И сгоревшей так же быстро, как палочка благовоний, тлеющая на подставке. Смысла разговаривать с табличкой нет. Му Цин знает – о, он отлично знает – что его мать мертва. Пепел в урне ему не ответит, призрак не возникнет перед глазами, так к чему бесполезные слова? Поговорить сейчас Му Цину хотелось бы с живой матерью. Зайти в их крошечную квартиру, но, хах, он продал её, когда мать умерла, не смог туда вернуться. Сесть на кухню, в которой всегда пахло травяным чаем. И спросить по-детски – что мне делать, мам? Му Цин никогда не просил у матери совета. Никогда не делился с ней проблемами – у неё итак их было за глаза, достаточно было того, что её вызывали к директору из-за поступков, которые Му Цин не совершал. Но сейчас бы попросил – и рассказал всё честно, без прикрас. Признался бы, что ему не нравятся девушки. Что он так глубоко увяз в чувствах к одному человеку, что не понимает сам, как с ними разобраться и что делать. Рассказал бы про Цинсюаня, про то, как ему больно, хотя, казалось бы, к боли давно можно было привыкнуть, но от тех, кто тебе дорог, она ощущается совсем по-другому – а Цинсюань за годы знакомства стал очень, очень дорог. Спросил бы, что ему делать. И ещё… спросить, любила бы она его, Му Цина, вот таким. Запутавшимся, никчемным… слабым. Таким, каким Му Цин себя сам ненавидит. Жаль, что это лишь глупые, наивные мысли – мать уже ему не ответит. В ногу что-то врезается – Му Цин резко выныривает из своих мыслей, отшатывается, и тут же слышит громкий шлепок. Опускает глаза вниз – мальчик. Лет пяти, наверное, на вид, видимо, бежал куда-то, врезался в него и упал на каменистую землю. — Здесь нельзя бегать, — сухо произносит Му Цин, наклоняясь и помогая мальчику подняться. Оглядывает придирчиво – футболка немного грязная, но лицо цело. — Не удари?... Договорить Му Цин не успевает – секунда, и мальчик разражается громким рёвом. Му Цин цепенеет. С такими маленькими детьми он дел не имел, от того совершенно не понимает, что с ним делать. — Дэйю! — зовёт женский голос совсем рядом и мальчик со всхлипом бросается в его сторону. — Вот ты где! Ох, что случилось? Повернувшись, Му Цин видит молодую девушку, присевшую на корточки рядом с малышом – мать, наверное. Мальчик, всё ещё рыдая, показывает ей ладошки – приглядевшись, Му Цин замечает, что они испачканы кровью. Остро колет виной – вот чёрт, видимо, мелкий стесал руки о камни, пока падал. А он не успел его подхватить! Конечно, тот сам виноват, что носился, как оголтелый, там, где люди стоят и скорбят, и всё же… ребёнок – что с него взять? — Ох… поранился? — охает девушка, беря ладони малыша в свои. — Извините, — коротко произносит Му Цин, делая шаг ближе. — Я его не заметил. Он не чувствует за собой вины, но это кажется правильным. Подняв на него взгляд, девушка лишь коротко качает головой, а потом вновь смотрит на ребёнка. — Хммм… да, выглядит довольно серьёзно, — кивает она, разглядывая ладошки малыша. — Знаешь, кажется, у тебя будут настоящие боевые шрамы. Как у папы. Икнув, ребёнок слегка затихает – слёзы ещё текут по его лицу, но разглядывает он свои руки с тем же серьёзным выражением, что подрагивает на лице его мамы. Му Цин приглядывается внимательнее к ссадинам на детских ладошках – да вряд ли шрамы какие-то останутся, даже крови почти нет… Кажется, что малыш плакал больше от того, что испугался – и падения, и его, Му Цина, в том числе. — Как у папы? — переспрашивает ребёнок, хлюпнув носом. — Ага, — кивает девушка и мягко треплет его по тёмным волосам. — Ты ведь такой же смелый у нас, правда? Пойдем, умоемся, и расскажешь ему обо всём. Бросив взгляд на малыша, Му Цин видит, что он хмурится. — А… — начинает он робко. — Папа нас услышит? Он же, ну… там. Далеко, — ребёнок машет ладошкой куда-то вверх, и в горле у Му Цина что-то сжимается. О, чёрт. Ещё один ребёнок, потерявший родителя. — Конечно, котенок, — девушка, улыбаясь, поднимается на ноги и поднимает малыша на руки. Касается губами тёмного виска – и Му Цину почти хочется отвернуться от того, насколько картина, которую он видит, кажется личной и болезненной. — Папа всегда с тобой. Всегда тебя слышит и всегда любит. Что бы ты не делал. Но, знаешь, бегать тут всё же не стоит… Вот, дядю испугал. Взгляд двух пар карих глаз обращается на Му Цина и тот вздрагивает. — Извините, что побеспокоили, — кланяется ему коротко девушка, и Му Цин тут же дёргает подбородком. — Это я отвлёкся, — отмахивается он, отворачиваясь. По каменной кладке цокают каблучки, девушка приговаривает что-то, удаляясь, но Му Цин уже не слушает – вновь прикипает взглядом к табличке с именем матери. Всегда слышит… и всегда любит, хах? На подставке тлеет палочка благовоний. Дождавшись, пока она догорит, Му Цин прикрывает глаза, коротко проговаривая полагающиеся слова молитвы и, поклонившись, уходит. Все же, в порыве глупой сентиментальщины, бросив через плечо тихое “Пока, мам”. В родном городе Му Цин уже третий день, каждый из которых ходит сюда, постоять у бестелесной таблички с именем. А потом остаётся лишь бродить по давно чужому ему городу, который, впрочем, и “своим” не был никогда – так, временным пристанищем. Этот день – последний из тех, что ему выделили для выходных за свой счет. Му Цин взял их на чистых эмоциях, привычно попытавшись сбежать от всего, что распирает и душит изнутри – от названивающего бесконечно Ши Цинсюаня и вороха сыплющихся во всех соцсетях сообщений (заблокировать друга – друга ли? – почему-то не поднималась рука), от тоскливых собачьих взглядов Фэн Синя. Садясь на поезд, Му Цин не учёл одного момента – от себя самого не сбежать. Мысли продолжали преследовать, вились за ним дуновением ветерка, пока он вышагивал бессмысленно по улицам. Сегодня вечером придется всё же возвращаться в город, а завтра с утра – в школу, а Му Цин так ничего и не решил. Противоречия раздирали его изнутри. Он не понимал, что ему делать во всей этой ситуации с чёртовым Фэн Синем. Сначала всё было очевидно – Фэн Синь полный мудак. Бросил его в уязвимом положении, ничего не объяснил, заставил сомневаться в себе, гонять по кругу мысли о том, что, блять, он сделал не так. Му Цину было сложно любить его – но он все равно любил. Было просто ненавидеть – и он ненавидел так, что тошнило. Сейчас всё стало в разы сложнее. Мысли путались в голове, эмоции – дикие, противоречивые – сталкивались, как коллапс планет. Му Цин так долго ненавидел Фэн Синя и таил на него обиду, хотя отчаянно твердил себе, что забыл его – пытался забыть, бросаясь в учебу, в работу, в мимолетные связи с людьми, которых забывал, едва за ними закрывалась дверь – что не мог взять и отпустить эти чувства. И не хотел, в общем-то – ненависть к Фэн Синю, обида на него, была той постоянной константой в его жизни, за которую он ещё мог цепляться. В конце-концов, что ещё у него оставалось? Мама, единственный родной для него человек, умерла. Ши Цинсюань, бывший его единственным другом, оказался тем, из-за кого Му Цин ненавидел себя чертовых пять лет. Оставался Фэн Синь. Оставалась любовь к нему, больная, нездоровая, отчаянная и глупая. И взаимная. Оставалась ненависть к нему. Оставались обида, страх оказаться снова брошенным на лестничной клетке с равнодушным “Абонент не существует” в трубке, с расчесанными шрамами на руках, с тревогой, дребезжащей в глотке. Что ему делать? Как поступить? Чего он хочет? Му Цин не знал. Он, честно, ничего уже не знал и ничего не хотел. Ненавидеть Фэн Синя было тяжело. Любить – не легче. Оставалось бежать от своих запутанных чувств, и Му Цин бежал – сорвавшись в город, в котором вырос, вышагивая по знакомо незнакомым улицам, зная прекрасно, что этот клубок рано или поздно догонит его, как бы быстро он ни бежал, и сцепит не хуже паутины. И даже совета спросить было не у кого, Му Цин всегда был одиночкой. Не обзавелся друзьями ни в школе – не до того, знаете ли, когда тебя травят – ни в универе, ни на работе. Знал, что сам отталкивает от себя людей – только для того, чтобы они сами не оттолкнули его первыми, и не хотел ничего менять. Было достаточно Цинсюаня, к которому сейчас не придешь так просто. Мысли о Цинсюане тоже не давали покоя. И, вроде, Му Цин твердил себе, что предают все – чего теперь удивляться? – но обида всё равно больно сжимала сердце. Он ведь… чёрт, он доверял Цинсюаню. Смог довериться, потому что тот раз за разом безмолвно просил это сделать, просто был рядом, заполняя пространство глупыми шутками, смехом, приторным запахом своих духов и тёплыми объятиями. И жизнь больно щёлкнула Му Цина по носу за неосторожность. Ши Цинсюань ведь видел, как ему херово. Он был тем, кто был рядом все эти пять чёртовых лет. Видел все его срывы – и, главное, знал, из-за кого они, пусть Му Цину тогда казалось, что нет. Что ж, выходит, Ши Цинсюань отличный актёр без Оскара, хах. А Му Цин херово разбирается в людях. Далеко не первое его разочарование. И не первое предательство. Переживёт. Как и всегда. Оставалось только стиснуть зубы, завязать шарф вокруг шеи и ходить-ходить-ходить бесконечно по городу, пытаясь спрятаться среди толпы от навязчивых мыслей и тревог. Зная, что это не сработает. Возвращение в школу проходит почти буднично и тихо, словно ничего и не произошло. Пара коллег дежурно интересуются, где он пропадал – хотя Шэнь Юаню, кажется, действительно не всё равно и взгляд его сверкает участием сквозь очки. Му Цин коротко отвечает, что приболел. Странный чай с перцем, который заботливый Вэн Ин притаскивает ему на следующей же перемене, Му Цин принимает с вежливой, холодной полуулыбкой, чтобы вылить его в раковину, как только за химиком закрывается дверь. Ни к чему эта показная забота, попытки протянуть руку помощи и остальной бред. И друзья ему тоже не нужны. Додружился. Первые пару дней Му Цин безвылазно сидит в своем кабинете, словно в единственном убежище – уходит раньше всех, возвращается позже всех. Всё, что угодно, лишь бы с Фэн Синем случайно не столкнуться – впрочем, кажется, к его облегчению, сам Фэн Синь тоже не ищет встреч. Он не пытается поймать его взгляд на редких общих собраниях, не ищет его в коридорах, не пишет сообщения. И, наверное, есть в этом какая-то жестокая справедливость. Ведь Му Цин оттолкнул его сам – в который раз. Но одним ранним утром Му Цин сталкивается не с ним, а Се Лянем. Тот, на удивление, без своего вечного сопровождающего. Придерживая для него дверь, Се Лянь улыбается так мягко, что с кем-то другим Му Цин счёл бы это почти подозрительным, дежурно интересуется его здоровьем, вышагивая рядом по коридору. — Всё отлично, — коротко кивает Му Цин – и собирается было уже отступить и привычно скрыться в своём кабинете, когда Се Лянь аккуратно перехватывает его за локоть. — Прости, ты в тот вечер, когда мы были в баре, так быстро убежал… Я должен спросить – все ли хорошо? Тебя никто не… не обижал? И Му Цин замирает, чувствуя странные нотки в его голосе. Что ж, хоть что-то в мире остается неизменным – забота Се Ляня обо всех тварях мира (даже такой распоследней, как Му Цин) и то, что он катастрофически не умеет врать. Стискивая зубы, Му Цин впивается взглядом в Се Ляня, словно пытаясь одними глазами выпытать из него все ответы. Оглядывается по сторонам – коридоры еще пусты, а потому ничего не мешает ему толкнуть коллегу к стене и вжать ладонь в его грудь, удерживая на месте. Впрочем, если Се Лянь захочет вырваться – он без проблем это сделает, уж в этом Му Цин не сомневался. Но он не пытается – только смотрит участливо и тепло. — Ты знал про нас с Фэн Синем, — это не вопрос – констатация факта. И Му Цин видит ответ в теплых карих глазах еще до того, как Се Лянь успевает сказать хоть слово. — Знал, — все же согласно кивает он. Воздух со свистом вырывается из сжатых зубах, когда Му Цин хрипло выдыхает, бессмысленно скользя взглядом по чужому лицу. Знал. Он знал. Все вокруг знали – лишь он один феерический долбоёб. — Сколько? — коротко выдыхает он, подаваясь ближе. — Всё, — честно и просто отвечает Се Лянь. Му Цин отшатывается. Паника подкатывает к горлу тошнотворным комом. — Фэн Синь рассказал мне всё, — повторяет Се Лянь, спокойно глядя на Му Цина. — Ещё тогда, пять лет назад. Утром после вашего выпускного мне пришло сообщение от него, очень похожее на прощание. Мне… стало от него очень тревожно, честно сказать. Я писал похожее Сан Лану, когда пытался… — он на секунду опускает взгляд, рука его словно сама по себе тянется к горлу, но он одергивает её и снова поднимает глаза на Му Цина, улыбаясь как-то неестественно. — Не так важно. И я… заставил Сан Лана приехать к нему, — Се Лянь делает аккуратный шаг ближе, но Му Цин рвано отшатывается от него – и Се Лянь, кивнув, остается на месте. — Фэн Синь был полностью разбит, Му Цин. У него тряслись руки, взгляд больше напоминал глаза бешеного, загнанного зверя. Он рассказал об отношениях с тобой, о том видео, о шантаже. И… он хотел наплевать на свою карьеру и остаться в городе, чтобы быть с тобой. Услышав это, Му Цин вздрагивает так, словно его ударили током. Фэн Синь… уволился, но хотел остаться? Ради него? Но почему… — Прости, Му Цин, но от этого никому не было бы лучше, — тихо, но твердо продолжает Се Лянь. — Ты думаешь о себе. И это правильно, так и нужно делать. Но, пожалуйста, подумай на секунду о том, каково было бы Фэн Синю, если бы он действительно остался с тобой? У директора было видео и он был готов отдать его в правоохранительные органы. Подумай о том, что Фэн Синя могли привлечь к ответственности. Может, даже посадить за растление малолетних – да, тебе было восемнадцать, но ты был ещё школьником. Тебя бы затаскали по судам, твою матушку тоже. И… именно поэтому мы поддержали его в решении уехать и уволились вместе с ним. Му Цин мотает головой как-то тупо и бессмысленно, словно пытаясь стряхнуть с себя поток чужих слов, разъедающих уши. Сказанное Се Лянем пчелиным роем жужжит в ушах. Фэн Синь… хотел остаться с ним? Он не… не воспользовался этим как предлогом, чтобы наконец от него избавиться? Нет. Это просто глупые оправдания. Он ведь не остался – и если он, хах, “страдал”, что ж – явно меньше, чем Му Цин, так что пусть считает, что получил по заслугам. — Я хорошо могу понять чувства Фэн Синя, — продолжает Се Лянь. — Ты, наверное, не знаешь, Му Цин, но… у нас с Сан Ланом большая разница в возрасте. Ему было десять, когда мы познакомились. Мне – восемнадцать. Потом, когда мы встретились снова, ему было шестнадцать, а мне уже двадцать четыре. Он, конечно, не был моим учеником, и всё же… это очень давит, знаешь? Когда ты понимаешь, что ты взрослый и ответственный, и на тебе будет вина, если что-то пойдет не так. Когда ты, может и неосознанно, но влияешь – не спорь, прошу. И Фэн Синь тоже чувствовал себя ответственным, Му Цин. За то, что вас раскрыли. За то, что на тебя могут повесить клеймо, с которым тебе придется жить. Он мог избавить тебя от этого, сделав себе больно – вам обоим – и он посчитал, что так будет лучше. Он сделал свой выбор и ему с ним жить. Тебе тоже – это несправедливо, я знаю, но… он сделал выбор за вас двоих, как взрослый человек. К горлу подступает тошнота, кончики пальцев знакомо дрожат. Стиснув зубы, Му Цин с силой впивается ногтями в запястье, пытаясь хоть немного усмирить сталкивающиеся в голове мысли – в ушах стоит грохот и шум, в глазах мутнеет. Ключ от кабинета, зажатый в кулаке, больно кусает пазами ладонь. Но больше кусают колкие, ядовитые мысли – Се Лянь всё знал. И поддерживает Фэн Синя. Как и Цинсюань. Все вокруг такие охренительно взрослые и мудрые, что от этого тошнит. Разве он не имел права выбора? Почему его лишили возможности знать всё до конца? Почему он пытал себя вопросами без ответа, а все вокруг отводили глаза, хотя могли ему эти ответы дать? Му Цину кажется, что вокруг одни предатели. Он ничего, совсем ничего не понимает – ни своих чувств, ни поступков (своих, чужих, плевать), ему просто плохо, плохо, плохо. Поймав его полный паники взгляд, Се Лянь аккуратно подступает ближе и просто притягивает Му Цина к себе, позволив уткнуться лицом в плечо. Спина Му Цина напрягается так, словно он сейчас оттолкнёт его или ударит, но, застыв на пару секунд, он вдруг обмякает, вжавшись лицом в кашемировый свитер. Где-то вдалеке, со стороны лестницы, слышится топот шагов, но Му Цин, застыв, никак не реагирует, только вздрагивает едва заметно, тщетно пытаясь вдохнуть воздух в сжавшиеся лёгкие. Тогда Се Лянь всё так же молча аккуратно вытягивает из его ладони ключ, отпирает дверь и, придерживая Му Цина за плечо, заводит его в кабинет, отрезая их от школьного шума. За дверью гудит человеческим роем, медленно просыпаясь, школа. Слышится топот ног и звонкий детский смех. Но здесь, в залитом утренним светом кабинете, царит тишина – и только сердце Му Цина оглушительным биением барабанов отдаётся в ушах, забивая все остальные звуки. — Я вижу парту. Вижу школьную доску. Вижу школьный журнал на столе. Вижу цветок на подоконнике. Вижу коробку с мелом, — спокойным, размеренным тоном начинает перечислять Се Лянь. — Слышу, как поют птицы за окном. Слышу, как топают дети. Слышу журчание воды в трубах. Слышу, как бьётся твое сердце, Му Цин, — цепляясь за его голос, как муравей за соломинку, Му Цин пытается дышать сквозь сжатое судорогой горло. Пальцы, конвульсивно сжатые в кулаки, оставляют на ладонях белые полумесяцы от ногтей. Взгляд мечется по классу, пытаясь выхватить то, о чём говорит Се Лянь, скользит, срывается, как альпинист с обрыва. — Я могу прикоснуться к твоему пальто, — Се Лянь подкрепляет слова аккуратным поглаживанием по спине. — К своему свитеру. И к твоим волосам, — Му Цин почти и не чувствует, как он подцепляет аккуратно подушечками пальцев длинную прядь тёмных волос, проводит от начала длинного хвоста до самых кончиков, словно пытаясь вытянуть из Му Цина тревогу. — Я чувствую запах антисептика – видимо, ты часто его распыляешь в классе, да? – и, немножко, того цветка на подоконнике. И могу почувствовать вкус кофе, который ты, наверное, забыл вчера в кабинете, — Му Цин бросает быстрый взгляд на стол – там действительно стоит позабытый бумажный стаканчик. Се Лянь испускает мягкий смешок.— Но, наверное, не буду. В объятиях Се Ляня так тепло, словно весь он сам – олицетворение этого слова. У него твердые руки, спокойный голос, мягкие ладони, которыми он аккуратно растирает спину Му Цина. Пушистый свитер, ощущающийся под щекой мягкостью и уютом. От него неярко пахнет корицей и стиральным порошком. Всё это заставляет сердце замедлить свой истеричный бег. Начинающаяся паническая атака, которую Му Цин буквально чувствовал всем своим существом, незаметно и плавно отступает под прикосновениями его ладоней и уверенным голосом. Остаётся только лёгкая дрожь под лопатками. Она совсем стихает спустя пару минут, но никто из них не торопится отстраняться. — Он всё ещё тебя любит, Му Цин, — тихо произносит Се Лянь, щекоча теплым дыханием ухо. — И я вижу, что ты его тоже. Зачем же вы друг друга мучаете? Он не издевается – в голосе Се Ляня звучит тепло и искреннее сочувствие. И, может быть, поэтому Му Цин отвечает честностью на честность – или потому, что он сейчас чувствует себя слишком слабым, чтобы строить вокруг сердца привычные щиты, так легко сломанные Се Лянем. — Потому что я не смогу его простить, — выдыхает Му Цин хрипло. — Он пропустил так много. Ничего со мной даже не обсудил, просто ушел, решив, что я лишь глупый ребенок... — Фэн Синь никогда не считал тебя ребенком, — спокойно, но твердо возражает Се Лянь. — Он защищал тебя не как ребенка, а как любимого человека. Так, как мог. И... — Се Лянь выдыхает с тихим смешком. — Ты удивишься, как много могут простить люди, если по-настоящему захотят. Му Цин молчит – только жмурит глаза, поглубже вдыхая в себя чужой успокаивающий запах. — Представь, что вы больше не увидитесь, — продолжает Се Лянь, поглаживая Му Цина по спине, как дикого кота. — Что он увольняется – или ты, не так важно. Что ты почувствуешь? Будет ли тебе хорошо? По-прежнему ничего не отвечая, Му Цин сглатывает с усилием. И всё же задумывается над коротким вопросом Се Ляня – невольно, совсем ненадолго, лишь на долю секунды. Этого хватает, чтобы понять – нет. Не будет. Будет херово снова его потерять, даже толком не получив. Конечно, он все еще любит Фэн Синя. Также сильно, как ненавидит. И не понимает совершенно, что делать с этими чувствами. — Тебе никогда не казалось, что ты застрял в собственной броне? — продолжает мягко Се Лянь. Стискивая зубы, Му Цин через силу отстраняется. Какая ещё броня? Он не чёртова улитка, чтобы защищать панцирем мягкое пузо. — Я не хрупкий, — скалится он, сжимая кулаки. — Я и не говорил, что ты такой, — Се Лянь не удерживает его, позволяет слегка отстраниться, но всё же оставляет ладонь на плече Му Цина и смотрит всё так же телло. — Я лишь спросил, не чувствуешь ли ты себя запертым в том, что должно тебя защищать. Что-то внутри Му Цина трескается и идёт трещинами. Может, и та самая броня. Слова Се Ляня отчего-то задевают его сильнее, чем он ожидал. — Я не заперт, — отрезает он хмуро. — Это не какая-то грёбаная ловушка. — Может, и нет, — просто соглашается Се Лянь. — Но, возможно, если ты попробуешь опустить свои щиты хоть ненадолго… ты увидишь, что оно стоит того. Тёплая ладонь исчезает с его плеча – Се Лянь отступает на шаг, и Му Цину почти жаль. Но Се Лянь остаётся рядом. Только склоняет голову к плечу и смотрит внимательно, явно видя в лице Му Цина что-то, что сам он не замечает. — Скоро начнутся уроки, — наконец отвечает Му Цин, меняя тему. И Се Лянь, просто кивнув, позволяет ему это сделать. — Тогда я пойду, — улыбается он тепло. — Но если будет нужно… ты знаешь, где меня найти. Му Цин провожает стройную фигуру взглядом и, едва Се Лянь исчезает за дверью, оседает на стул, прикрыв глаза. Пальцы слегка дрожат, но это не знак подступающей истерики – и спасибо на этом, одной за день вполне хватит. Слова Се Ляня остро вцепились коготками в сердце и не хотели разжиматься так просто. Му Цин привык бежать от своих чувств и эмоций, привык запирать их глубоко внутри. Привык запрещать себе чувствовать, чтобы не разбиться потом. Но, может быть… сначала можно попробовать перестать бежать. Остановиться, повернуться навстречу и взглянуть в лицо самому себе. И своему лучшему другу.

***

Зелёные глаза Цинсюаня наполняются слезами моментально – едва он видит на своём пороге Му Цина, молча протягивающего ему бутылку вина. — Му-сюн! — всхлипывает он, налетая на него с такой силой, что Му Цин бьётся плечом о косяк – но он не сопротивляется, только отставляет в сторону руку с бутылкой, чтобы случайно её не разбить, и неуклюже похлопывает Цинсюаня по спине свободной рукой. — Прости, прости, прости, Му-сюн, прости, — как заведённый бормочет Цинсюань, цепко впиваясь пальцами в пальто – воротник рубашки, в которую он утыкается лицом, стремительно мокнет, но, пожалуй, один единственный раз Му Цин готов спустить это на тормозах. — Прощу, если сдвинешься в квартиру и дашь мне войти, — ворчит он, откидывая голову – пушистые волосы Цинсюаня неприятно щекочут нос, того и гляди расчихается. — Му-сююююн, — ноет Цинсюань, крепче цепляясь за Му Цина и продолжая поливать слезами воротник его рубашки, и тот со вздохом подцепляет его за локоть, проталкивая внутрь квартиры. — Ты как пятилетний ребёнок, как будто если будешь рыдать и заливать меня соплями, я сделаю всё, что ты захочешь, — ворчит Му Цин, вслепую запирая за собой дверь, снимая ботинки просто наступив на пятки и пропихивая Цинсюаня дальше по коридору. — Ну, ты же здесь, — шмыгает носом Цинсюань, поднимая на него мокрые глаза. — Значит, работает. — Ты невыносимый придурок, — вздыхает Му Цин, но уголок его губ невольно дергается. Видя это, Цинсюань и сам расплывается в широкой улыбке – на щеках расцветают ямочки, глаза сияют. Нос у него всё ещё красный, как и уголки глаз, из которых продолжают течь слёзы, но видеть его вот таким – лучше, чем смотреть в то разбитое выражение на его лице, которое было на на нём, когда Му Цин уходил от него последний раз. — И ты всё ещё задолжал мне объяснение, — продолжает ворчать Му Цин, наконец отпихивая Цинсюаня от себя. — Хорошо-хорошо, Му-сюн, пойдем, я достану бокалы, сядем на кухне… — мелко кивает Цинсюань, продолжая цепляться за пальто Му Цина, словно боясь, что он вот-вот передумает и уйдёт. — Ты только прости меня, пожалуйста. Я очень не хочу тебя терять. Ты мой лучший друг, мой единственный друг, я ужасно тебя люблю. — Тогда почему не рассказал обо всём сразу? Му Цин старается держаться хоть немного отстранённо и равнодушно, но, видимо, та боль, которую он чувствует, всё равно проскальзывает в его голосе, потому что Цинсюань обвивает его руками, крепко обнимая. Они не успели дойти до кухни – так и замерли в коридоре, как два идиота. — Я… хотел, я, правда, хотел, — выдыхает он, до боли сжимая Му Цина в объятиях – и откуда в нём столько силы, в этом ленивце-то? — Это так сильно меня мучило. То, что я знал, почему тебе плохо, видел, как ты ходишь весь серый и потерянный – и молчал. Но я… Му-сюн, я, правда, хотел как лучше! Ты ведь… вы знакомы были всего ничего, а он уже так прочно забрался под твою броню! И снова это слово. “Броня”. Оно цепляет колко где-то под рёбрами, заставляет Му Цина поджать губы. Что ж, может, он и отрастил вокруг себя прочную броню – но как иначе, если мир постоянно пытается тебя сломать? Если тебя не считают за человека только потому, кто твои родители, если никто не встанет на твою сторону в драке, если доверять людям и обжигаться о насмешки – так больно? — Ты просто не видел, как выглядел со стороны, когда вы… ругались, наверное? — Ши Цинсюань смотрит на Му Цина с вопросом в глазах, но тот только неопределённо дёргает плечом. “Ругались” – да нет, не было такого. Не понимали друг друга. Пытались отстраниться. Но не ругались – нет. — Ты… словно терял смысл жизни, понимаешь? Был весь серый, равнодушный, пустой. А потом раз – и снова светился, когда вы начинали общаться нормально. Так это выглядело со стороны, хах? Признавать не хотелось, но что-то в словах Цинсюаня цепляло Му Цина. Он мог бы оправдаться – сказать, что тогда был младше и глупее. Но разве не он сам говорит, что был взрослым и имел право решать за себя сам? Нельзя быть и ребёнком, и взрослым одновременно, это не так работает. Нужно выбрать либо одно, либо другое. Но он был… подростком. В этом вся суть – ты уже, вроде как, и взрослый для того, чтобы принимать свои решения – хотеть их принимать и отчаянно отстаивать это право – но слишком мал, чтобы осознавать их последствия и влияние на других людей. Когда они с Фэн Синем не общались тогда, в школе – Му Цину действительно казалось, что мир вокруг него ломался. Слишком драматично? Быть может. Но он просто… любил. В первый раз, как умел, со всей силы. Что ж, не зря говорят, что первая влюблённость всегда заканчивается разбитым сердцем. — Всё не так, — наконец произносит Му Цин, отводя взгляд. Аккуратно отстраняет от себя Цинсюаня, проходит на кухню, устало присаживаясь на высокий барный стул. Крошечная кухня залита светом – всё зелёное, яркое, как и сам Цинсюань. Горшки на подоконниках, которые он то и дело забывает поливать, куча пробковых досок с разными цитатами. Му Цин скользит взглядом по одной из них. “Научись отпускать то, что уже и так ушло”. Занятно. Только двух волков, воющих на луну, не хватает рядом. — Я не… не терял смысл жизни или вроде того, — опустив несчастную бутылку на столешницу, Му Цин подпирает кулаком подбородок. Как можно потерять то, чего нет, хах? Цинсюань суетится рядом, подтаскивает стул ближе – видимо, сесть на той стороне стойки ему не позволяет религия или шило в заднице. — И он не… не манипулировал мной или что-то такое. Я первым понял, что влюбился в него, — произнести это вслух, вот так, перед Ши Цинсюанем – тяжело. Но внутри как-то иррационально становится легче, словно Му Цин только что одними словами сбросил с себя пару тяжелых мешков с рисом. — Я говорил тебе. Я первым его поцеловал, первым признался. Он не ответил. Выстроил дистанцию. Я напирал – он говорил, что ответит мне после школы. Потом был выпускной, твоя подстава, — Му Цин игнорирует тихое “прости” Цинсюаня, продолжая. — И его отъезд. И… может, мне было хреново, когда мы с ним не общались. Но это было не потому, что он катал меня на каких-то, блять, качелях, как твой Хэ Сюань. Потому, что он был тем, кто увидел меня настоящего. Был первым, кому я смог настолько сильно довериться. — Но я тоже был твоим другом… — бормочет Цинсюань, опуская взгляд на собственные ладони, сложенные на коленях. — Был, — соглашается Му Цин. Медлит пару секунд, но всё же со вздохом добавляет. — Остаёшься и сейчас. Но… я многое не мог тебе рассказать. Ты бы просто не понял, Цинсюань. Не потому, что ты тупой, или что ты там ещё можешь себе придумать, а потому, что мы охереть какие разные. С Фэн Синем мы оказались похожи больше, чем я мог себе представить. Он понимал меня. Он… первый узнал о моих проблемах с селфхармом, — ладонь сама дергается к запястью, но Му Цин сжимает её в кулак. — Из-за него я понял, что то, что я творю с собой – это настоящий пиздец. Он помог мне. И мне было это нужно. — Но всё равно, — Цинсюань сглатывает, упрямо хмурясь, и поднимает глаза на Му Цина. — Он был старше, должен был… не знаю, из школы уйти! — Мы сейчас такого же возраста, Цинсюань, — Му Цин закатывает глаза, откидываясь на спинку барного стула. — Ты чувствуешь себя сильно взрослым? На это Цинсюаню, видимо, ответить нечего. Он только открывает рот, хмурится – и закрывает его обратно. Неслыханное дело – молчащий Ши Цинсюань, впервые на арене цирка. Му Цин не сдерживает неуместного, глупого смешка. — И, говоря о том, что и кто должен был сделать – может, это ты не должен был нестись к своему брату, сняв то видео? — голос Му Цина твердеет. Он смотрит на Цинсюаня пристально и колко, взрезая взглядом, словно острым скальпелем – только вместо крови из глаз Цинсюаня вновь начинают течь слёзы. Но Му Цин не даёт жалости взять верх – если они не решат это сейчас, может, не решат никогда. — Ты решил, что Фэн Синь ломает меня, решил, что я под его влиянием, решил, что мне будет лучше без него, хотя видел, что это не так. Ты выбрал за меня, что мне будет легче жить в неведении. И молчал. Цинсюань икает громко, растирает покрасневшие глаза. — Я… — начинает он, хватанув ртом воздух, но Му Цин перебивает его. — Ты ошибся, — продолжает он, хмурясь. — Я бы хотел знать. Почему он ушёл, что произошло. Я сейчас… блять, я чувствую, будто часть моей жизни была вырезана без моего согласия. Из-за того, кому я доверял. Ты привык во всём полагаться на брата и побежал к нему первым делом, хотя всё это совсем тебя не касалось. Из беспокойства обо мне, ага. Но ты не мог бы спросить, нужна ли мне твоя забота? Просто, блять, поговорить? На лице Цинсюаня расплывается яркий румянец стыда – не выдержав пронзительного взгляда Му Цина, он опускает голову. — Я… понимаю то, что ты чувствуешь, Му-сюн. И… мне правда очень, очень жаль, — почти шепчет он, сжимая пальцами колени – мягкая ткань штанов комкается, идёт волнами. — Но тогда… я не знал того, что знаю сейчас. Я правда привык во всём опираться на брата. Ты прав. Когда я понял… ну, как мне казалось, понял, что мой друг втянут в отношения с мужчиной старше него… Когда я видел, как тебе без него плохо, видел, как ты смотришь на него больным взглядом… Я думал, что защищаю тебя. Так, как умел. — А я думал, что могу тебе доверять, — сухо отвечает Му Цин. — Выходит, мы оба оказались неправы. Всхлипнув, Ши Цинсюань опускает голову ещё ниже. — Наверное… все иногда совершают ошибки… — наконец бормочет Цинсюань. Подаётся вперёд и тычется вихрастой макушкой Му Цину в плечо. Рука сама собой тянется привычно потрепать его по волосам, но Му Цин сдерживается. Внутри борется множество разных чувств. Ему жалко Цинсюаня. Он злится на него из-за его вечной выученной беспомощности и привычки решать все проблемы именем брата. Он его понимает. Он хочет по-детски потребовать вернуть всё назад. Но время никак не отмотать – их жизни сложились так, как сложились. Был ли Ши Цинсюань тем, кто безвозвратно отнял у него кусок чего-то ценного, того, что могло бы изменить его жизнь у лучшему? Конечно. Ненамеренно, из лучших, блять, побуждений, но он сделал это. И вместе с этим… Ши Цинсюань без единого вопроса был рядом всегда, когда Му Цину это требовалось. Он охал и отпаивал его чаем после того, как Му Цин в три часа ночи стучался к нему в дверь – потому что опять сидел допоздна в подъезде Фэн Синя, надеясь его застать, и беспрестанно звонил ему, попадая на грёбаную голосовую почту. Он выгонял его насильно из дома, заставляя отрывать голову от учебников. Он встречал его, когда Му Цин навещал мать в больнице, пару раз возил её на химиотерапию вместо него, держал его за руку на её похоронах. Остался с ним в этом городе, с лёгкостью сказав, что брату всё равно, откуда он работает, а больше его ничего и не держит. Ши Цинсюань был его другом – даже сейчас, когда внутри всё ещё скрежетало и болело, Му Цин знал это. — Наверное, — эхом отзывается Му Цин. Ошибки совершают все. Он, Му Цин – не исключение. Разве не натворил он херни недавно со всей этой… ситуацией с Фэн Синем? Разве не поступил, как истеричный подросток, хотя, казалось бы, давно всё это должен был перерасти? Да, Ши Цинсюань тоже ошибся. Но Му Цин не чувствует в себе ненависти к нему. В конце-концов, Ши Цинсюань был его лучшим другом – по-своему он его любит. И… тот правда, искренне хотел, как лучше. Им было по восемнадцать, он понимал ситуацию по-своему и поступил… так, как поступил. Ши Цинсюань решил всё за него, сделал ровно то же самое, за что Му Цин долгие годы ненавидел Фэн Синя, и всё же… Му Цин чувствует, что, может, не сейчас, не так просто, но однажды он сможет его простить. Тогда, если он может простить Цинсюаня, почему Фэн Синя не может? Потому что любил его больше? Потому что тот ранил сильнее? — Я поеду, — наконец вздыхает Му Цин, поднимаясь из-за стола. — Подожди-подожди, Му-сюн, может, останешься на ночь? — Ши Цинсюань гибко подскакивает следом за ним, но за рукав уже не цепляется, просто бредёт хвостиком следом, до самого коридора. — Нет, — качает головой Му Цин. — Я не готов, Цинсюань. И мне нужно… поговорить ещё кое с кем. Ши Цинсюань следит внимательно за тем, как Му Цин обувается, хмурится едва уловимо. — С ним, да? — спрашивает он как-то нерешительно, стискивая в ладонях рукава пушистой толстовки. Му Цин молчит, но Цинсюань всё равно продолжает. — Я… правда, искренне желаю вам удачи. Мне жаль, что всё получилось вот так. Из-за меня. — Мне тоже жаль, — просто произносит Му Цин, прежде, чем покинуть чужую квартиру. Се Ляню улетает короткая смска “отправь мне его адрес” – благо, лишний раз, чей именно, уточнять не приходится – Се Лянь понимает всё сам и высылает короткое сообщение с улицей, номером дома и квартиры. Кажется, что недалеко. Пройдётся пешком. Вечерний ветерок, кусающий щёки, хорошо бы отвлекал от назойливых мыслей – да только у тех были куда как острее клыки. Му Цин долго-долго идёт по улицам, поднимается на нужный этаж по лестнице – всего лишь третий – и так же долго стоит у квартиры с номером тридцать четыре. И всё это время он продолжает беспрестанно гонять в голове слова – то, что он хочет сказать, то, что он должен. Простая коричневая дверь кажется непреодолимым препятствием. Стиснув зубы, Му Цин коротко стучит. Ждёт. Замечает звонок – звонит ещё и в него, ругаясь на себя, что не заметил его сразу. Ждёт снова. И… ничего. За дверью тихо – никто не топает шумно по коридору, не слышится знакомого голоса. Мозг лихорадочно подкидывает варианты. Му Цин перепроверяет адрес – с улицей не ошибся, не идиот ведь, дом и подъезд точно те, да и квартира тоже. И Се Лянь подшутить не мог – не в его это правилах. Может, Фэн Синь смотрит сейчас на него в глазок и смеётся над тем, какой он, Му Цин, жалкий? Пришёл к нему, стоит, как идиот, в дверь долбится. О том же самом Му Цин думал тогда, пять лет назад, когда обивал его порог, как идиот, и всё никак не получал ответ. Или, может, он задержался на работе? Да глупости. Не настолько же. Сколько сейчас – ближе к девяти? Школа давно закрыта. А может… Ну конечно. С чего он решил, что Фэн Синь всегда ночует дома? С чего он решил, что у него нет планов, дел, что у него нет… кого-нибудь? Тряхнув головой, Му Цин присаживается на ступеньки, наплевав на их чистоту, достаёт из кармана электронку и затягивается. В подъезде повисает лёгкий белый пар, сладко пахнущий черникой. Усталость прибивает к бетону, заставляет прикрыть глаза. Как он от всего этого заебался. Хочется просто посидеть немного, покурить – и вернуться домой. Принять душ, смыв с себя этот день, нырнуть в свою уютную кровать, проверить будильник, выпить снотворного и не думать ни о чём как минимум шесть часов. Может, семь – хорошо, что самостоятельную одного из десятых классов он проверил ещё во время обеда. Гудит лифт, поднимаясь, но Му Цин игнорирует звук, снова затягиваясь сладким паром. Лёгкая мелодия открытых дверей и звонкий лай – единственное предупреждение, которое Му Цин получает перед тем, как с дробным топотом лап в его колено тычется теплом мягкий собачий бок. Ладонь опускается вниз на автомате: Му Цин треплет по загривку любвеобильную собаку – у него в подъезде такая же жила, у соседки, всё пыталась вечно его обнюхать при встрече – и, открывая глаза, смотрит на пса. Смешной, маленький совсем, ещё щенок, тёмный-тёмный, с большим белым пятном на лбу. Му Цин скользит вверх по поводку глазами до хозяина – только для того, чтобы увидеть Фэн Синя. Он выглядит до смешного удивлённым, настолько, что Му Цин не сдерживает тихого хмыканья. И отдёргивает ладонь. Собака жалобно, явно протестующе скулит. — Что, нос с другой стороны хочешь подбить? — Фэн Синь явно быстро приходит в себя – хмурится, глядя на Му Цина исподлобья. И тот ведётся – вспыхивает, поднимаясь на ноги. Чёрт, и чего он вообще от него хотел? Поговорить? Смешно. Но стоит обойти пса, его локоть обхватывает горячая рука. Сжимает крепко, почти до боли. — Стой! Му Цин дёргает плечом, не оборачиваясь, но всё же застывает на месте – и Фэн Синь не убирает руку. — Прости, — продолжает он, заглядывая Му Цину в лицо. — Но ты правда больно меня приложил. — Знаю, — тут же отзывается Му Цин, нахмурившись. — И мне жаль. Не извинение, но что-то похожее – и руку он вырвать не пытается. Ладонь Фэн Синя шпарит жаром даже поверх плотного пальто. Позабытый щенок снова бросается под ноги – Фэн Синь, чертыхаясь, торопливо поднимает его на руки – для этого ему приходится отпустить чужой локоть, и Му Цину кажется, что он видит в его карих глазах отголоски того же сожаления, что бушуют внутри него самого. — Мне тоже жаль, Му Цин, — вздыхает Фэн Синь, рассеянно поглаживая щенка по загривку. — Что всё вот так получилось. Кажется, они говорят вовсе не о недавнем ударе. Му Цин стискивает зубы, отводит глаза. Нужно сказать что-то. Нужно поговорить – ведь для этого он сюда и шёл, чёрт возьми! В голове было столько слов – и где они все сейчас, когда так нужны? Колени подрагивают – хочется сбежать отсюда, не сталкиваться взглядами с Фэн Синем. Но Му Цин остаётся на месте. — Раньше ты звал меня по-другому, — глухо произносит он, сунув руки в карманы. Под пальцы лезет электронка – очень тянет затянуться, занимая и руки, и голову. — Не думаю, что сейчас имею на это право. Фэн Синь качает головой – и, поворачиваясь к нему, Му Цин смотрит прямо на него, плотно сжимая губы. — Имеешь. Щенок на его руках вьётся ужом – хочет, наверное, слезть на пол, побегать, попрыгать, чем ещё занимаются щенки – и, наверное, они ему уже вкрай осточертели со своими невнятными разговорами и долгими взглядами. Му Цин его понимает – ему это всё тоже здорово надоело. Хочется уже что-то решить, хочется окончательно расставить всё по местам, забыть к чертям собачьим. И всё же он вздрагивает, когда Фэн Синь размыкает губы и произносит тихое, но так хорошо знакомое: — А-Цин, — и тут же, следом, с решительным блеском в глазах, — Ты зайдёшь? Остаётся только кивнуть, перешагивая этот неизвестный рубеж и порог чужой квартиры. Пальто Му Цин оставляет на вешалке, достав из кармана электронку и телефон, ботинки – на коврике поближе к двери, чтобы, если что, сунуть в них ноги самому, а не собирать по всей лестничной клетке. — Мне лапы Цоцо надо вымыть… — Фэн Синь лохматит волосы по давно забытой, но такой знакомой привычке. — Прости, я его недавно совсем завёл, подобрал на улице и… — он частит торопливо, осекается, прикусывает язык – это приносит лёгкое облегчение. Не один Му Цин нервничает. — Проходи на кухню, сейчас приду. С очередным молчаливым кивком Му Цин отправляется на кухню – в квартире всего три двери, в одну зашёл Фэн Синь с щенком подмышкой, сквозь щель второй было видно кровать, чтобы догадаться, куда ему, навыков Шерлока Холмса не требовалось. На кухне Фэн Синя уютно. Здесь ничего не напоминает о той кухне, на которой они завтракали много лет назад, другая планировка, другие цвета, и всё же здесь настолько чётко чувствуется та же самая атмосфера, что Му Цину кажется, что его со всей силы стукнули в грудь, выбив весь воздух. Устроившись на широком подоконнике, он приоткрывает окно и торопливо затягивается электронкой. Уж лучше бы Фэн Синю не начинать брюзжать о его привычках. А впрочем – пусть ворчит. Ругаться уже даже как-то привычнее. — Чаю? — спрашивает Фэн Синь, зайдя на кухню спустя пару долгих затяжек. Му Цин переводит на него взгляд, выпуская в воздух струйку пара – если Фэн Синь и недоволен чем-то, то высказывать это пока не торопится. Следом за ним семенит лапками по полу щенок, виляя хвостом – и тут же бросается к подоконнику, тычась носом в ногу Му Цина. Смешной. — Давай, — кивает Му Цин, всё же убирая электронку в карман. Кинув, Фэн Синь отворачивается – журчит вода, заполняя чайник, щёлкает плита. Наверное, нужно начать разговор, да вот проблема – Му Цин не знает, как. Он боится сорваться, ему до сих пор больно и обидно, и щенок, которого он поднимает на колени, помогает лишь отчасти, вылизывая мягким языком его ладонь. Вот так молча быть рядом – и хорошо, и больно. Потому что вспоминается прошлое, все их совместные посиделки, и это тянет внутри горько-сладким чувством, непонятным до конца. Почему в их любви столько противоречий и боли? — Я не знаю, что нам делать, — сухо произносит Му Цин, глядя в спину Фэн Синя. — Очевидно, всю эту нездоровую хрень пора заканчивать. Мы делаем плохо себе и друг другу и, знаешь, склонности к мазохизму я стараюсь как-то пролечить. Подзаебало. Поворачиваясь к нему, Фэн Синь прислоняется бедром к столешнице. Между ними – всего полтора метра, а кажется, что целая пропасть. Года, хах. Обиды, выдуманные и реальные, тысячи недопониманий, колкие слова, удары, молчание. А ещё – много тепла. Может, оно совсем давнее, но оно всё ещё горит внутри. Разжечь его или погасить – только их выбор. Сейчас – правда их. Общий. И Фэн Синь делает его первый с осторожным, коротким шагом вперёд. Так обычно подступаются к дикому тигру в клетке – тому, который низко жмётся к земле, скаля зубы, и мечет хвостом. Му Цин, в своей кремовой водолазке, мягкой даже на вид, с щенком на руках, совсем хищного зверя не напоминает – но, как пугливый кот, сбежать от неверного движения или ударить с силой он может запросто. — А-Цин, я не готов тебя отпустить, — тихо начинает Фэн Синь, делая ещё шаг. — Не должен был тогда, а сейчас не буду. Му Цин качает головой. Щенок взвивается в руках, словно спрыгнуть вниз пытается, и Му Цин аккуратно опускает его на пол. Не хватало ещё, чтобы ушибся. С довольным визгом тот убегает куда-то вглубь квартиры – ничего себе, самостоятельный. — Тогда – не должен был. Но сейчас… сейчас всё по-другому, — возражает Му Цин негромко. — Я изменился, ты изменился тоже. Я уже не школьник, который влюблённо заглядывал тебе в рот. От человека, в которого ты, может, влюбился, давно нихера не осталось. С губ Фэн Синя срывается смешок, когда он делает ещё один шаг вперёд. — Ты никогда не заглядывал мне в рот, А-Цин, — фыркает он, и в глазах его танцуют смешливые искорки. Му Цин не удерживается от короткой ухмылки. — Справедливо. — И, ты прав, — настойчиво продолжает Фэн Синь. — Я влюбился в тебя тогда. Но люблю до сих пор. Ты всегда был собой – замкнутым, колким. Талантливым до безумия. Умным. Я верю, что ты тот же самый – просто сильнее… взрослее. И я хочу тебя узнать ещё раз, всё, что я пропустил. С такого расстояния Му Цин легко может рассмотреть лёгкие морщинки в уголках его губ, выпавшую из пучка небрежную прядку волос, осторожную надежду в глазах. Осталась ли она, эта надежда, в нём самом? Осталось ли желание пробовать хоть что-то, бояться, ошибаться, ругаться – снова, снова, и снова? Потому что сомнений не было – о, они будут ругаться. Так, что Фэн Синь, может, ещё не раз получит по носу, да и Му Цин тоже, так, что чьи-то вещи будут лететь с балкона, а тарелки – под ноги. Стоит ли оно всё того? Му Цин стискивает зубы. Гибко спрыгивает с подоконника. Взгляд мельком скользит по коридору в сторону двери – да, в ботинки он запрыгнет вполне себе быстро. Накинет пальто, выйдет за дверь – можно даже подло выпустить щенка из квартиры, чтобы Фэн Синь, если что, погнался за ним, а не за Му Цином. Вернуться к себе домой – как и планировал – принять душ, лечь спать. Забыть всё. Постараться, по крайней мере. Сейчас выбор за ним. Фэн Синь не решает всё сам, предлагает им сделать это вместе. Так, как Му Цин и хотел. И, вскидывая на него глаза, Му Цин выдыхает протяжно. Чёртова надежда. — Тогда… давай начнем со свиданий, — голос звучит отчего-то сипло – Му Цин сваливает это на открытое окно и курение. Прокашливается, не отводя взгляда от медленно расплывающегося в улыбке лица Фэн Синя – такой, от которой слепит глаза. — Хочу нормального, человеческого свидания. Хочу узнать тебя заново. На равных. — Свидание, — торопливо соглашается Фэн Синь – и вздрагивает, когда Му Цин легонько толкает его плечом, проходя мимо, чтобы сесть за стол. — Звучит хорошо. Из приоткрытой двери слышится грохот и звонкий лай – Фэн Синь, чертыхнувшись, тут же улетает куда-то в сторону спальни с рычащим "Цоцо!" – Му Цин закономерно подозревает, что собака что-то расколотила не в первый раз и это надолго. Тревожные мысли всё ещё накатывают волнами изнутри, становясь тише с каждой секундой, словно прошедший шторм. Свидание, хах? Может, у них не всё будет гладко. Может, они разосрутся уже через пару месяцев, заблокируют друг друга и уволятся при первой попавшейся возможности, чтобы никогда больше друг друга не видеть. А, может, через полгода Му Цин будет выгуливать подросшего Цоцо, зевая и попивая на ходу чай из стаканчика – каркадэ, потому что в мяте и мелиссе, в общем-то, необходимости уже нет (ну, разве что носки Фэн Синя, удивительным образом разбросанные по сразу двум квартирам). Может, они поймут, что всё это – они – не работает, и та старая влюбленность была просто ошибкой. А, может, через три года Фэн Синь сделает ему предложение – и Му Цин ответит “да”, ни на секунду не задумавшись. Машины времени всё ещё нет, заглянуть в будущее, даже одним глазком, не получится. Поэтому Му Цин просто достает из кармана электронку и затягивается паром, лениво глядя на закипающий чайник. Главное, что в этот раз гребаное решение они приняли вместе. Вдвоем. И сейчас – и будут продолжать дальше. Может быть, даже всегда.