11.

И они не общаются снова – так, словно ничего и не было. Словно Му Цин не целовал его так отчаянно, не сжимался на нем, не стонал глухо и сбивчиво. Не дрожал от того, как Фэн Синь звал его по имени. Словно не он, не Му Цин, выставил его босиком за порог своей квартиры после секса, вышвырнув его ботинки с лестницы. Словно не он потом подкинул его пальто в учительскую и на вопрос “Не хочешь объясниться?” посмотрел пустыми глазами и отвернулся. И это был… настоящий ад. Фэн Синь почти чувствовал, что задыхается от нехватки воздуха – слов внутри было так много, что они наглухо перекрыли лёгкие, но говорить их было некому – Му Цин отгородился от него глухой стеной, крепостью со рвом и арбалетчиками с острыми стрелами-словами во всеоружии. Не удостаивал Фэн Синя ни взглядом, ни, казалось, даже мыслью. И детские провокации как тогда, в школе, уже не помогали – да Фэн Синь и не пытался. Колоть Му Цина острыми оскорблениями не хотелось. Хотелось прижать его себе, вдохнуть снова резковатый запах его шампуня, поговорить – нормально, блять, по-человечески поговорить, а говорить было не с кем. Му Цина не было – по коридорам школы вышагивала равнодушная, ледяная тень. Казалось, напряжение между ними было ощутимым физически – даже не особо внимательный Вэй Ин подошел к Фэн Синю как-то в столовой и спросил озабоченно, что они не поделили с новым англичанином. Фэн Синь тогда только отмахнулся, мол – плохо пошутил и Му Цин не понял. А про себя подумал – за такие шутки обычно убивают. А Му Цин, вот, только из квартиры вышвырнул. И все же… Было до тошноты обидно, что Му Цин так его и не выслушал. Но злился Фэн Синь на себя – что поддался чувствам и не закончил разговор, как должен был. Черт, что тогда, пять лет назад, что сейчас – Фэн Синь оставался безумно слаб перед Му Цином, и велся на любую его провокацию с полоборота. Стоило остановить его тогда. Стоило обнять его крепко – и пусть бы пытался вырваться, ударить – насрать, Фэн Синь бы потерпел. И рассказать все как есть. Он перематывает тот вечер в памяти десятки, сотни раз, кадр за кадром, как старенькие пленочные фотки на полароид. Щелчок – острый взгляд сквозь дымку дынного пара. Ещё один – тёплые губы на его губах. Ещё – длинные пряди темных волос на обнаженном плече. Вернуться бы вот так, через фото, в эти мгновения, всё изменить, перечеркнуть уродливый черновик и вписать в чистовик что-то более правильное. Но машины времени нет, Тардис улетела, не попрощавшись, остаётся только стискивать зубы – и жить в той реальности, которая у них есть. В ней Му Цин молчит – не смотрит на него даже. По крайней мере, не так, чтобы Фэн Синь заметил – а он почти не отводит взгляд, стоит заметить высокий темный хвост в коридорах школы. И это больно. Видеть его, знать, каково это – обладать им и не иметь права прикоснуться. Да плевать на касания – просто поговорить. Услышать его голос обращенный не к другим, а к нему, к Фэн Синю. Тишина между ними звенит от криков Фэн Синя – тех, что раздаются только в его голове. Он, словно самая тупая лабораторная мышь, мечется в лабиринте между бумажных стен. Выход есть, но он не знает, где ему выйти. Лишь тычется тупо во все углы, бьётся о них башкой, тоскливо осознавая, что скоро пойдёт в утиль. Тик-так. Время вышло. Отчаяние приводит Фэн Синя к одному единственному человеку, с которым он хорошо общается. Который, как ему кажется, может помочь. К кому, в конце-концов, приходить за советом в отношениях, если не к человеку, который сам находится в счастливых отношениях уже десять чёртовых лет? — Может вам просто… поговорить? — аккуратно и очень наивно предлагает Се Лянь, выслушав спутанный рассказ Фэн Синя о том, что произошло тем днем. Всё, что было раньше, он уже знал. Потому вместе с Фэн Синем и уволился тогда из школы, потому и уехал в другой город. Ну, а Хуа Чэн, конечно, за своим парнем хоть куда. Смешок с губ Фэн Синя слетает нервный, почти истеричный. Поговорить. Наговорились, блять – так, что засосы пришлось прятать утром, а следы от царапин на спине ныли (но куда меньше, чем сердце в разорванной грудной клетке). Как, блять, с ним говорить, если он то бьет, то целоваться лезет. То игнорирует – и, честно, лучше б бил и шипел сердитым котом. Этот, новый, взрослый Му Цин не знаком Фэн Синю совершенно. Та скорлупа, что Му Цин вырастил вокруг себя ещё подростком, под которую Фэн Синь каким-то чудом смог забраться, сейчас разрослась до толщины непробиваемого доспеха, и под неё Фэн Синь не мог пробраться никак – не сковырнуть, не поддеть ножом. Он не понимает, что Му Цин чувствует – был ли для него их секс просто местью за то, что он тогда, пять лет назад, молча ушёл? – не понимает, как его вообще к себе расположить. — Так, может, напоить его? — предлагает лениво Хуа Чэн. Вид у него самый незаинтересованный, словно он вообще не понимает, что здесь забыл. Но это его кухня – их с Се Лянем – а Фэн Синь просто приплёлся к другу ныть о своём разбитом сердце, как настоящий слабак. Очевидно, Хуа Чэн считал, что не может бросить “своего драгоценного гэгэ” наедине с уродливыми обломками фэнциновских чувств. — Ну а что, я ж не предлагаю его пьяного насиловать, — закатывает он глаз на укоряющий взгляд Се Ляня. — Просто на открытый разговор вывести. — Или на новые пиздюли… — бормочет Фэн Синь, сжимая в кулаке волосы. Тут уж как повезет. Будет Му Цин в настроении – может, снова целоваться полезет. Не будет – ну, нос он Фэн Синю, несмотря на все свои старания, пока так и не сломал. — Я не поддерживаю такие методы решения конфликтов, но… кажется, что можно попробовать, — вздыхает Се Лянь и, протянув руку, под ревниво блеснувший взгляд Хуа Чэна поглаживает Фэн Синя по руке. — Вы же оба мучаетесь. На это невозможно смотреть. Оба? Фэн Синь хмыкает скептически. Пока кажется, что не всё равно только ему одному. Му Цин же вёл себя так, словно ничего и не происходило. — Как будто он будет пить со мной, — Фэн Синь вздыхает протяжно, роняя голову на стол. — Ну… с тобой не будет, а вот с нами – вполне себе, — Се Лянь отпивает чаю из чашки, переводит взгляд на Хуа Чэна – губы его тут же складываются в нежную улыбку сами по себе. — Сань Лан, мы ведь можем?... — Я не против, — дёргает лениво плечом Хуа Чэн. — Зови мелкую язву. — Будет тебе, Сань Лан, не такая уж и большая у вас разница в возрасте, — благостно возражает Се Лянь и тянет ладонь, чтобы погладить мягко Хуа Чэна по щеке. Смотреть на то, как Хуа Чэн с самым отвратительно влюблённым видом целует ладонь Се Ляня Фэн Синю совсем не хочется, и он утыкается лицом в скрещенные на столе руки. Фэн Синю, честно, Хуа Чэну и Се Ляню иногда завидовалось, но по-доброму. Сколько они встречались, ещё больше Хуа Чэн по Се Ляню тоскливо вздыхал, считая себя недостойным его внимания. Кажется, их отношения были самыми гармоничными из всех, что Фэн Синь вообще когда-либо знал. Минусы, конечно, в этом затянувшемся медовом месяце были – они иногда пропадали друг в друге настолько, что забывали обо всех вокруг. Под мурчащее “Мой гэгэ такой красивый, такой добрый” и тихий смех Се Ляня Фэн Синь давит желание побиться головой о стол. Нащебетавлись с Хуа Чэном, Се Лянь, словно только вспомнив о Фэн Сине, развалившемся на столе полутрупом, кашляет коротко и возвращается к теме прерванного разговора. — Я завтра лучше к нему подойду в школе, — так и не достав телефон, решает он. — Это как раз пятница. Приглашу в бар после работы, посидим немного вместе. И ты, Фэн Синь, будешь там, но не с нами. Просто не отсвечивай раньше времени. Ну и… когда он слегка расслабится, поговорите, — Се Лянь поджимает губы, хмурится, выдыхает слегка расстроенно. — Не по душе мне такое. Не люблю врать. Хуа Чэн быстро вскидывается – куда быстрее, чем Фэн Синь успевает даже просто открыть рот, чтобы хоть что-то сказать. — Ты ведь не врешь, гэгэ, — возражает он, мягко перехватывая ладонь Се Ляня и сжимая её в своей. — Ты сам хотел с язвой побольше времени провести, поговорить. Не так разве? То, что ты помогаешь при этом Фэн Синю, просто приятный бонус. Хуа Чэн швыряет в Фэн Синя тяжёлый взгляд, и тот подтверждающие кивает. — Это так. Спасибо, Се Лянь. Правда. Если у нас хотя бы появится шанс поговорить, я… — Лучше бы тебе не проебать и этот шанс, — бормочет Хуа Чэн вполголоса с неявной угрозой в голосе. Фэн Синь сглатывает. Что ж. Теперь придётся постараться вдвойне. В баре неожиданно тихо – не в такие места Му Цин привык изредка ходить с Ши Цинсюанем. Да, играет какая-то музыка, но людей не особо много. Впрочем, это, наверное, и к лучшему – толп людей вокруг не особо хотелось. — Ты не переживай, Му Цин, тут скоро станет повеселее, — обещает Се Лянь с легким смешком, явно заметив уровень скептицизма на лице озирающегося по сторонам Му Цина. — Мы тут были с Сань Ланом не раз. Местечко хорошее. Лениво вышагивающий рядом Хуа Чэн только кивает, не удостоив Му Цина и взглядом. Му Цин чувствует острую волну раздражения. Что пять лет назад, что сейчас, Хуа Чэн раздражал его невероятно. Заносчивый говнюк. Му Цин, честно говоря, сам до конца не знал, почему согласился на предложение Се Ляня. Может, взгляд просто такой у него был – искренне-добрый, и даже ему, цинику насквозь, было как-то совестно отказывать на добродушное предложение узнать друг друга поближе, раз они теперь коллеги. А, может, просто хотелось отвлечься. От своих мыслей, от грызущих внутренности воспоминаний. От всего того, что он сам всколыхнул внутри, того, что надежно держал запертым в самом глубоком сундуке своего сердца. Подавленные чувства вырвались наружу стаей бешеных псов, терзая оскаленными клыками мысли. И, может, бар с коллегами – всё ещё было до пиздеца странно воспринимать так своих бывших преподавателей – это то, что ему нужно. Выпить немного, поговорить ни о чем. Забыться ненадолго, пока не придёт время снова возвращаться в свою квартиру – давно приведенную в порядок, чистую, без единого следа чужого тяжелого запаха в ней, и всё равно неуловимо напоминающую о том дне. — Расскажи, Му Цин, ты как вообще решил в этот город переехать? Что тебя привело? — спрашивает Се Лянь, едва они, заказав на баре напитки, занимают столик в углу. — Проходил здесь практику и после университета решил остаться, — пожимает плечами Му Цин, побарабанив пальцами по столу. — Уезжать обратно смысла не было. — А… прости, если вопрос не слишком культурный, но как твоя мама?... — Се Лянь нежной улыбкой благодарит Хуа Чэна, принесшего их напитки, но её тут же смывает с лица от сухого ответа Му Цина. — Она умерла, — скупо произносит он. И, потянувшись к своему мохито, делает большой глоток через трубочку. — Мне жаль. Голос Се Ляня наполнен неподдельным сочувствием. Он и сам знает, как тяжело это – терять родителей. В любом возрасте – а Му Цин ведь ещё так молод. Он протягивает руку и аккуратно опускает ладонь на кулак Му Цина – тот и не заметил, как сжал его. — Мы не так часто пересекались, но, Му Цин, я помню, что она была чудесной женщиной. И я уверен, если бы она видела тебя сейчас, видела, чего ты достиг, она бы гордилась тобой. Му Цин лишь скомкано дёргает плечом и осторожно убирает руку под стол. Горло перехватывает – он слегка отворачивается, преувеличенно внимательно вглядываясь в сторону полупустого танцпола. Словам Се Ляня он не верит ни на гран. Нет, не в том, что тот сочувствует – в этом сомнений не было. Се Лянь таким был всегда – искренним, добрым, эмпатичным. Нет, дело в другом. Мама явно не гордилась бы тем, кем он стал. Чего он достиг? Может, у него есть своя квартира – лишь потому, что он продал ту, старую, в которой они жили с матерью в родном городе. Да и та ведь осталась от отца – тот милостиво оставил её вместе со всеми своими сраными долгами, когда уходил. У него есть работа, да. Пожалуй, это единственное, чем можно гордиться – работа да дипломы на отлично. Но что кроме этого? Из друзей у него был только Ши Цинсюань. Новых знакомых он сторонился. Это был не первый раз, когда коллеги звали его куда-нибудь после работы – всем он отказывал с неизменно вежливой, но холодной улыбкой. Кто знает вообще, почему сдался Се Ляню. Просто поддался мягкому взгляду теплых глаз. Смешно, но доброта в них напомнила ему о маме. Как он жалок, а? О партнере и говорить нечего. Все романы Му Цина – а их за эти пять лет было немало – заканчивались всегда одинаково. Когда к нему начинали проявлять какие-то чувства, отличные от обычной страсти или тупого желания, он мгновенно разрывал всякое общение с человеком. Никаких чувств – никаких проблем. Так было, пока на горизонте снова не появился Фэн Синь. Мама так и не познакомилась с ним, хотя когда-то Му Цин очень этого хотел. Он не знал, одобрила бы она такую разницу в возрасте? В положении? Одобрила бы, что её сын – гей? Они никогда не поднимали тему девушки в разговорах, может, мама и догадывалась о чем-то, просто была слишком скромной, чтобы спрашивать напрямую. А потом… да, потом она умерла. И просить одобрения уже не у кого. Да и не за чем. — Кстати, ты же берешь учеников на репетиторство? — неуклюже пытается сменить тему Се Лянь – и Му Цин, отпуская тяжкие мысли хоть на один вечер, кивает. — У меня есть одна подопечная, Бань Юэ. И, боже, у неё так хромает английский, что почти ездит в инвалидной коляске. Того и гляди, проходные экзамены не сдаст, — Се Лянь вздыхает тяжело, отпивает немного своего дайкири. — Без проблем, — пожимает плечами Му Цин. — Дай родителям мои контакты. Пусть пишут. — Она из детского дома, — вздыхает Се Лянь. — Я просто… присматриваю за ней, знаешь. Так что платить за занятия буду я. — Ну, тогда узнай у неё по расписанию и потом обсудим, — кивает Му Цин, подпирая щеку ладонью. — О, серьезно, даже тут вы собрались разговаривать о работе? — ворчит Хуа Чэн, до этого не вмешивавшийся в разговор. — Хоть бы детей тогда обсуждали, что ли. — Сплетничать нехорошо, Сань Лан, — укоризненно вздыхает Се Лянь, сюрпая трубочкой. А потом, бросая быстрый взгляд на Му Цина, интересуется с весельем в голосе. — Как тебе Ло Бингэ? Му Цин задыхается возмущенным вдохом. — Этот мелкий засранец-ловелас… Если поначалу разговор клеится слегка натянуто и с трудом, а темы для разговоров приходится подбирать специально, чем больше коктейлей приносит на столик Хуа Чэн, тем свободнее течёт разговор. А, может, просто дело в том, что Се Лянь такой открытый и добрый – ему, кажется, невозможно не открыться, сдаётся даже Му Цин. Обсуждает с ним своих одиннадцатиклассников, соглашается выпить сет шотов на двоих. А потом не сопротивляется, когда Се Лянь тащит его на танцпол, когда толпа, как они с Хуа Чэном и обещали, постепенно набирается, наполняя бар. Му Цин не знает, что Фэн Синь сейчас смотрит прямо на него, сидя за барной стойкой. Не знает, что он залипает взглядом на то, как гладкие волосы Му Цина отдают в синий в неровном свете ламп, как мимолетная улыбка скользит по узким губам, как Му Цин изгибается по-змеиному в рваном ритме музыки. В голове Фэн Синя сами собой всплывают воспоминания пятилетней давности, картинка наслаивается одна на другую – восемнадцатилетний Му Цин, в рваной майке, в напульсниках почти до локтя, танцующий точно также в свете пучков неоновых ламп для него одного. И тот поцелуй тогда, в туалете – его, Фэн Синя, самая большая ошибка или самое великое сокровище. Он смотрит на Му Цина сейчас и ловит острое дежавю. Му Цин, разумеется, выглядит совсем не так, как тогда. Плевать на одежду, она-то как раз похожа – разве что в напульсниках нет нужды, порезанные руки скрывают длинные рукава, плевать на отросшие ещё длиннее черные волосы. Дело в другом – в жесткой складке у губ, в ледяном взгляде, в сведенных бровях. Но в танце – и, может, дело здесь в выпитых им коктейлях – Му Цин слегка расслабляется, словно опуская немного свою броню. Давая Фэн Синю надежду под нее заглянуть. Му Цин уходит в туалет – и Фэн Синь, ровно также, как и тогда, следует за ним. Дверь хлопает раз, второй. Му Цин, не обращая внимания на зашедшего за ним, вскидывает взгляд в зеркало только умывшись, и стискивает зубы, натыкаясь на янтарь чужих глаз. — Что ты здесь делаешь? — выплевывает он холодно, рваным рывком выдергивая сразу несколько бумажных салфеток. — Просто хочу поговорить, — примирительно поднимает руки Фэн Синь. Вглядывается в лицо Му Цина – отмечает легкий румянец на скулах из-за танцев, блестящие от алкоголя глаза, настороженно сведенные брови. — Преследуешь меня? — кривится Му Цин. — Нет, — отчаянно врет Фэн Синь. — Я здесь случайно. Увидел тебя, и… В одной из кабинок шумит вода. Фэн Синь замолкает, Му Цин, бросая хмурый взгляд в сторону кабинки, тоже. Порывается было уйти, но Фэн Синь аккуратно, пусть и крепко, перехватывает его за запястье. — А-Цин. Подожди. Прошу, — выдыхает он, умоляюще глядя на Му Цина. По красивому лицу бежит дрожь от такого обращения, Му Цин явно колеблется – и Фэн Синь готов поклоны Се Ляню бить (и Хуа Чэну, ладно) за их чертов план. Из туалетной кабинки выходит высокий парень. Бросает на Фэн Синя кривоватый взгляд, смотрит внимательно на Му Цина. Отмечает, видимо, общую настороженность, судорожно сжатые на чужом запястье пальцы. Порывается выйти, но всё же у дверей оборачивается, обращаясь к Му Цину: — Тебе помощь не нужна, малыш? — “Малыш” у тебя в штанах, — шипит Му Цин змеёй, мгновенно переключая свою агрессию на незнакомца. — Сдалась мне, блять, помощь от человека, который после толчка руки вымыть не может. Съеби, пока не въебал. Парень явно не ожидал такого ответа – он тут же шарахается с ошарашенным видом, пробормотав под нос “Ебланы конченые”, и сваливает из туалета. Хлопает дверь – Му Цин оборачивается к Фэн Синю с яростно горящим взглядом. И тот уже морально готовится к удару, стоит Му Цину рвануть ближе, но секунда – и холодные губы Му Цина прижимаются к его собственным. Острый язык проходится поверх. В этот раз Фэн Синь не сдается так просто – плотно сжимает губы, отворачиваясь, хватает крепко Му Цина за плечи, оттягивая от себя. — Нет, Му Цин, — твердо мотает он головой. — Я просто хочу поговорить. Му Цин уязвленно цыкает, отстраняясь. Надо же, теперь и целоваться не хочет. Что, получил, то что было нужно и уже не интересно? Да и насрать. — Да и пошел ты тогда, — выплевывает он, бросая колкий взгляд сквозь ресницы. — Кого-нибудь другого найду. Да хоть этого чмошника догоню. Проверю, что у него на самом деле в штанах. Один лишь намек на то, что Му Цин может уйти не просто так, а к кому-то, заставляет что-то внутри Фэн Синя вспыхнуть. Он не имеет права на ревность. Не имел никогда. И всё же, сука, ревнует. — Блять, ты можешь просто дать мне объясниться? — рявкает он, хватая Му Цина за грудки. Он действует бесцеремонно, грубо даже, когда толкает Му Цина в сторону кабинки, затаскивая внутрь, почти швыряет об стенку, заставляя всю кабинку жалобно затрястись. Му Цин скалится яростно, дергается всем телом, но Фэн Синь держит крепко. Не сбежать – остается только слушать. — Мне похер, что ты об этом думаешь. Я просто хочу сказать тебе, что я, чёрт возьми, Му Цин, никогда не хотел от тебя уходить. Но мне пришлось. Потому что тогда, на твоём выпускном… нас кто-то увидел. Директор ставит видео на паузу. Смотрит на Фэн Синя внимательно и строго поверх очков. — Будете отпираться, что на видео не вы? — спрашивает он с холодом в голосе. — Не буду, — каркает хрипло Фэн Синь. В горле пересохло сразу же, стоило вызвавшему его в кабинет с самого утра Цинъюаню придвинуть по столу телефон с открытым видео. Видео со вчерашнего выпускного, на котором он целовал Му Цина, затащив его к себе на колени. Звука не было, но картинки хватало позарез, пусть в классе и было темно. И того, как видео обрывалось на моменте, где Му Цин явно залезал к нему в штаны. Оправдываться не было никакого смысла. — Это увольнение по статье, — сухо предупреждает директор, откладывая телефон и складывая пальцы домиком. — Му Цин – совершеннолетний, формально, мы не можем на вас заявить. Но такое поведение абсолютно неприемлемо в нашем учебном заведении. В любом, скажем прямо. Это абсолютно безнравственно, Фэн Синь. Вы это понимаете? Хочется поспорить. Хочется сказать, что всё не то, чем кажется, что у них, мать его, любовь, и он ничего с ним не сделал – но... это не было бы до конца правдой. Он целовал его, пусть не имел на это права. Он смотрел на него так, как не должен был смотреть. И... Цинъюань прав со всех сторон. Такого не должно было быть. Он, Фэн Синь, не должен был этого допускать. — Но какой толк вас увольнять вот так? — вдруг вздыхает Цинъюань. Снимает очки, стискивает пальцами переносицу. — Вы же всё равно останетесь здесь, в городе. Всё равно сломаете пареньку жизнь. У него одна мама, хорошая, добрая женщина. Работает, сына вытянуть пытается. Чтобы что? Его соблазнил его же учитель? От слов директора становится тошно. От себя самого тоже. Фэн Синь сглатывает вязкую слюну. Укоры Цинъюаня так совпадают с его собственными потаёнными страхами, что голова начинает кружиться. — Давайте так, Фэн Синь, — Цинъюань цепляет обратно на переносицу очки. Смотрит строго поверх половинчатой оправы. — Вы увольняетесь по собственному. Без отработки. Без любых записей. Увольняетесь и уезжаете. И мальчика оставляете в покое. Не нужно с ним общаться, не нужно пересекаться. Все мы через это проходили. Влюбленность в учителя – что может быть банальнее? — Цинъюань покачивает головой. — Но, Фэн Синь, наша с вами обязанность, как учителей, как педагогов – не позволять этим детским чувствам развиваться. Потому что это ничего не значит. Это всего лишь очарование взрослых, первый опыт. Это пройдет – это всегда проходит. Поверьте моему опыту, — слегка отклоняясь, директор достаёт из ящика стола бумагу и ручку и протягивает Фэн Синю. — Что вы выбираете? — Я хотел, Му Цин, я правда хотел связаться с тобой позже, — выдыхает Фэн Синь под конец сбивчивого пересказа прошлого. — Но… Узнал, что ты поступил в институт. На бюджет, как и хотел. Что ты неплохо учишься. Видел фотографии у Цинсюаня на страничке. Ты был такой... спокойный. И… я подумал, что тебе и без меня хорошо. И что так… наверное, и вправду будет лучше. Му Цин, слушавший его, на удивление, молча, поднимает глаза. И Фэн Синь вздрагивает невольно от того, как много в его взгляде ярости. И боли. — И ты, сука, просто решил себе всё сам? — Му Цин шипит почти по-змеиному. —Ты, блять, даже не представляешь, каково мне было! Да я не вскрылся тогда только потому, что таблетки ебучие начали действовать, а Цинсюань всегда был рядом! Ты просто исчез из моей жизни, не оставив ни записки, ни сообщения, бросив меня, как игрушку ненужную! Я спрашивал всех, кого мог, в этой ебаной школе, где тебя можно найти, как с тобой связаться, будешь ли ты в школе в следующем году, и мне никто, блять, ничего не говорил. Я стоял под дверью твоей сраной квартиры часами, стучался, сидел на ступеньках – пока там не появились новые жильцы и я не понял, что ты туда не вернешься. Я звонил тебе раз за разом, попадая на голосовую почту, пока номер не отключили от обслуживания! Му Цин не кричит – ему и не нужно. Его голос, тихий, но яростный, бьет наотмашь каждым словом. И Фэн Синь добровольно подставляется под эти удары, с каждым новым словом чувствуя всё сильнее, что он это заслужил. — Ты понимаешь, как хуево мне было? Когда я тянул учебу и работу и мне не с кем было поговорить о том, почему мне так хуёво, ведь я не мог рассказать о тебе. Когда мама умирала от рака, который, оказывается, она скрывала уже год, и я подыхал без поддержки – мне, блять, не с кем было об этом поговорить! Я хотел быть с тобой, хотел, чтобы мы делили все проблемы вместе, как ты мне обещал, но ты, сука, взял и просто съебался! Ты принял решение один – и за это я тебя ненавижу, — Му Цин стискивает в пальцах ворот футболки Фэн Синя, вглядываясь в его лицо. — И знаешь, что? Я бы хотел никогда тебя не встречать. Фэн Синь не сопротивляется, когда Му Цин отталкивает его, больно впечатывая спиной в стенку кабинки, и уходит, хлопнув дверью. Та дребезжит гипсокартоном, но Фэн Синю нет никакого дела. Он прикрывает глаза, замирает, глубоко вдыхая. И с силой бьётся затылком об стенку. — Сука, — выдыхает он сквозь зубы, стискивая кулаки. — Сука! Забыв про то, что он пришёл сюда не один, Му Цин хватает из гардероба пальто, выскакивает из бара, на ходу вызывая такси. Закуривает прямо у дверей, стрельнув у какой-то девчонки сигарету – электронка сейчас кажется неподходящей и жалкой заменой. Уже в машине Ши Цинсюаню улетает короткая смска “К тебе можно?”, затем, следующая, Се Ляню “Простите, стало плохо и уехал”. На ответ Се Ляня он внимания не обращает – прочитает потом, похер – от Ши Цинсюаня приходит полное заботы “Конечно, Му-сюн! Что-то стряслось?”. Ярость и обида бушуют внутри, Му Цина почти трясет всю дорогу от бара до квартиры Цинсюаня. Понимать Фэн Синя совершенно не хочется. Он мог согласиться уволиться сам, но не бросать его, рассказать обо всем, что произошло в кабинете директора. Му Цин бы поступил в другой город, подальше отсюда, Фэн Синь мог бы преподавать дальше, а он, Му Цин, учиться. Но тот принял решение сам, просто выкинул его – и оправдывается теперь благородной хуйней о том, что “Не хотел портить ему жизнь”. Какой же пиздеж, а. Лживый, эгоистичный, сраный мудак. Надо было вмазать ему перед тем, как сбежать – жаль, что уже поздно. Му Цин никогда не рассказывал Ши Цинсюаню ни слова о своем “романе” (хах, если это так можно назвать) с Фэн Синем. Ни единого слова – знал, что не может, что это не только его секрет. Это было его тайной все эти сраные годы, тайной, которой он мучился один, по кругу гоняя мысли о том, что он сделал не так, если его вот так молча бросили, но сейчас его словно прорывает. Ши Цинсюань смотрит так обеспокоенно и участливо, а Му Цину, просто, сука, хочется поделиться своей болью хоть с кем-то. Он достаточно пьян, чтобы осмелиться на это – и, упав на пушистый ковер в гостиной Цинсюаня, он начинает говорить. Рассказывает все. Сбивчиво, скомкано – явно демонизируя Фэн Синя только из-за того, что он так чертовски на него зол, но плевать, ему нахер не нужно, чтобы Ши Цинсюань Фэн Синя защищал. Рассказывает о том, как понял, что влюбился в Фэн Синя. Как поцеловал его, но тот ему отказал. Как поцеловал его снова, вынуждая принять его чувства, и Фэн Синь, казалось, принял, поставив условие, что это подождет до окончания школы. А после выпуска исчез, словно его и не было. Рассказывает, что какой-то ублюдок слил видео, где они целуются, не вдаваясь в подробности. Рассказывает, что сейчас они работают вместе. Что они переспали. И это ни хрена не помогло ничего решить. Му Цину просто эгоистично хочется услышать хоть от кого-то еще, какой Фэн Синь мудак. Может, это его слегка успокоит и лишит желания набить ему рожу. Ши Цинсюань слушает внимательно, молча, поджимает пухлые губы. А потом внезапно выдыхает, опуская взгляд. — Ты прости, Му-сюн, но… я считаю, он правильно сделал, что тебя оставил тогда. Му Цин моргает как-то тупо. Сжимает зубы, хлещет Ши Цинсюаня острым взглядом. — Извини? — У вас были неравные отношения, Му-сюн, — твердо произносит Ши Цинсюань, хмуря подрагивающие брови. — Неправильные. Он тебя морально был выше, физически старше. Он вообще не должен был тебя к себе подпускать, не должен был целовать тогда, в клубе, и на выпускном, и трогать тебя, и... На секунду Му Цину кажется, что он ослышался. Но Ши Цинсюань, быстро закусивший губу и бросивший на него мимолетный взгляд, всем своим видом говорит – нет. Не послышалось. — Я не рассказывал тебе про выпускной. Собственный голос слышится как через толстый слой ваты, набитый в уши. — Разве? — отмахивается Ши Цинсюань – улыбка слегка подрагивает на его губах, пугая своей неестественностью. — Да ну, только что говорил же, что он уехал после выпуска. — Да, — медленно кивает Му Цин. — Но я не говорил, что он меня трогал. Такого не было. И не говорил, что на выпускном… — у Му Цина перехватывает горло. Он, кажется, трезвеет моментально – садится ровно, подается вперед, впиваясь в Ши Цинсюаня холодным взглядом. — Цинсюань. Сейчас же, блять, скажи мне, что это не то, о чем я думаю. — Откуда ж мне знать, о чем ты думаешь, Му-сюн? — смеется Ши Цинсюань, откидывая голову. На его щеках привычные милые ямочки, взгляд лучится насмешкой. Только пальцы нервно покручивают на запястье радужную резинку. — Так, мне кажется, ты перебрал. Пойдем, я постелю тебе на диване. Ши Цинсюань не успевает подняться на ноги – Му Цин цепко хватает его за запястье, сжимая больно, усаживает обратно. — Говори, — приказывает он сухо. И Ши Цинсюань, сбрасывая с лица фальшивое, наигранное веселье, оседает обратно на ковер. — Хорошо. Ладно, — выдыхает он. Стискивает крепко ладонь Му Цина в своей, словно пытается удержать на месте. Ладони у него теплые, горячие почти, слегка мокрые от волнения. — Это… это я был тем, кто вас снял на телефон, Му-сюн. Шёл за тобой по коридору – не специально, честно! – а потом в кабинет зашел Фэн Синь, не запер дверь и… и я всё увидел. Мне в клубе ещё тогда знакомые говорили – я же искал тебя! – что ты с кем-то целовался в туалете, а потом уехал со взрослым парнем, но я не знал кто это, а тут… все встало на свои места. Я рассказал своему брату, он отнес видео директору. Брат пообещал сделать так, чтобы Фэн Синя не взяли ни в одну школу не то, что в нашем районе, во всем городе. В голове Му Цина стоит белый шум. Он слышит голос Ши Цинсюаня, осознаёт произнесённые им слова. Но до мозга они не достают. Застревают в переплетении вен и нервных клеток. Нет. Нет, нет, нет. Это не может быть правдой. Му Цин думал об этом, пока ехал в машине – о том, кто мог их заложить. Казалось, что это мог быть кто-то из тех придурков, которые доставали его всю учебу. От них такое можно было ожидать – странно, что его самого этим не шантажировали. А получается, что его предал лучший – единственный, блять – друг? — Зачем? — побелевшими губами выдыхает Му Цин. — Да потому, что он просто тобой воспользовался, Му Цин! — вскрикивает Ши Цинсюань, почти до боли стискивая чужую ладонь в своей. — Это неправильно – отношения преподавателя с учеником! Я… я ужасно о тебе переживал! Он же на качелях тебя катал постоянно! То издевается у доски, то нежничает, то не обращает внимания, то просит помощи. И снова по кругу! Ты когда с ним ругался, весь серый ходил неделями, у тебя, черт возьми, весь мир на нем был сосредоточен! Это ненормально, неправильно! Му Цин резко выдергивает ладонь из чужой хватки – Ши Цинсюань дергается за ним и чуть не валится на ковер. — Неправильно то, что твой Хэ Сюань тебя в грош не ставит, — резко отвечает он, стискивая кулаки. — Что он спит с кем попало, игнорирует тебя месяцами, а потом приходит к тебе и ты его принимаешь. Вот где, блять, эмоциональные качели, вот это, блять, нездоровые отношения. Но я же в них не лезу. – А я влез, — отчаянно мотает головой Ши Цинсюань. Встрепанные кудряшки жалобно трясутся. — Потому что так было правильно. Потому что я люблю тебя, Му-Сюн, ты мой единственный друг. И я не хотел, чтобы ты попал под его влияние. Му Цин как-то криво улыбается, поднимаясь на ноги. Слабость накатывает волнами, в горле стоит гадкий комок. Очередное предательство. Может, это всё, чего он заслуживает? Может, он виноват сам? — Друг ли? — хмыкает он холодно напоследок, уходя из квартиры Цинсюаня. Тот просит его подождать, говорит о том, что он пьян и им просто нужно поговорить завтра. Но Му Цин его не слушает – молча обувается, подхватывает пальто и уходит. До его дома далеко, но он пройдется пешком. Ему, кажется, нужно о многом подумать.