Яблоки и корица (Соколова и Березин)

Последние два года между Юлией Соколовой и Романом Березиным разгоралась настоящая холодная война. Юля делала вид, что не выносит его, а Роман делал вид, что ему всё равно. Это была тонкая игра, в которой каждый ходил по лезвию ножа, боясь признаться в главном даже самому себе. А начиналось всё очень хорошо. Как только Березин появился в ФЭС, он тут же обратил на себя внимание всей женской половины. Всем улыбался, ко всем обращался ласково. И только с Юлей держался строго. А когда у него вдруг проскакивало ласковое «Юльчик», он резко замирал, пугаясь сам себя, и тут же переходил на равнодушное «товарищ майор». А потом, в их редкие совместные дежурства и вовсе исчезли все обращения друг к другу. Юлю это бесило. Или делало больно? Она и сама не понимала. Знала только одно: Роман Березин женат. Она видела обручальное кольцо, видела фото в машине — милую блондинку с открытой улыбкой. И поэтому Юля построила стену. Самую высокую, какую только могла. Она была красива — яркая, с острым языком и глазами, в которых всегда плясали чёртики. Она умела одним замечанием поставить коллегу на место, и Роману доставалось чаще других. Но если бы кто-то наблюдал за ними пристально, он заметил бы, что свои «едкие замечания» Юля отпускает только тогда, когда Роман смотрит в её сторону. И что после этих замечаний она всегда первая отводит взгляд. В понедельник утром их вызвала Рогозина. — Сладкая парочка, — без тени иронии произнесла полковник. — Есть дело. Убит Соколовский. Известный джазмен. — Тот самый? — охнула Юля, взглянув на фотографию убитого на большом экране. — У меня же почти вся его коллекция дома. — А я когда-то был на его концерте, — подхватил Роман. — И тоже почти всю коллекцию собрал. — Вот поэтому я именно вас и пригласила, — кивнула Рогозина. — Основной подозреваемый — его конкурент, Глеб Корсаков, — продолжила она, выводя на экран следующую фотографию. — Алиби у него — железобетонное. В момент убийства он был на закрытой вечеринке в ресторане «Времена года». Там был узкий круг: свои люди, музыканты, спонсоры. Посторонних не пускают. — Будем брать разрешение на допрос всех гостей? — уточнил Роман. — Не получится. Там все — сливки общества, адвокаты у каждого. Начнём официальные допросы — Корсаков прикроется своим алиби и зароет концы в воду. Нужно внедрение. Легенда простая и надёжная. Юля почувствовала неладное и приготовилась защищаться. — Какая, Галина Николаевна? — чуть слышно спросила она. — Семейная пара. Муж и жена. Давние поклонники джаза, случайно выиграли приглашение в лотерее. Скромные, милые, никому не интересные. Идеальные соглядатаи. В кабинете повисла звенящая тишина. — Я не буду… — начал Роман. — Я с ним… — одновременно выдохнула Юля. — Будете, — отрезала Рогозина. — Вы оба профессионалы. Забудьте на вечер о своей ссоре. Вы — Лена и Дима, муж и жена, которые души друг в друге не чают. Это приказ. Юля почувствовала, как краснеют щёки. Роман кашлянул в кулак. — Галина Николаевна, может быть, лучше… — Не лучше, Рома. Всё, свободны. Идите, готовьтесь. Ресторан «Времена года» сиял огнями. Юля в тёмно-синем платье с открытыми плечами чувствовала себя голой. Роман в строгом костюме и очках без диоптрий взял её под руку, и от этого прикосновения у неё перехватило дыхание. — Расслабься, — прошептал он, склонившись к самому уху. — Мы влюблены, забыла? — Я помню свою роль, — сквозь зубы ответила она, стараясь не дышать его запахом. Внутри играл джаз. Они взяли напитки и начали медленно двигаться по залу, высматривая Корсакова. Юля играла самозабвенно — она смотрела на Романа с таким обожанием, что у самого Романа на миг остановилось сердце. — Милый, — проворковала она, — принеси мне сока. Что-то шампанское в голову ударило. — Конечно, зайка, — улыбнулся он, и эта улыбка была такой тёплой, такой настоящей, что Юля едва не забыла, что это лишь прикрытие. Когда он отошёл к бару, к ней подсел Корсаков. Начался его обычный скользкий флирт, приглашение в личную комнату отдыха, и Юля уже прикидывала, как бы повежливее отказаться, чтобы не спугнуть цель. Но тут подоспел Роман. Он мягко, но по-хозяйски обнял её за талию, притягивая к себе. — Моя жена не любит тесных помещений, — его голос звучал ровно, но сталь чувствовалась отчётливо. Он повернулся к Юле, провёл большим пальцем по её скуле. — Солнышко, у тебя ресничка сбилась. Дай поправлю. Его пальцы коснулись её кожи, и Юля забыла, как дышать. Корсаков, поняв, что здесь ему ничего не светит, отступил. Роман убрал руку. — Спасибо, — выдохнула она. — Всё пучком, — коротко ответил он, но в глазах его было что-то такое, отчего у неё заныло под ложечкой. А потом заиграла медленная композиция. Они не могли не пойти танцевать — это было бы подозрительно. Роман протянул руку, Юля вложила свою ладонь в его, и они закружились в медленном танце, почти не касаясь друг друга, но с каждым мгновением этот невидимый барьер таял. Юля положила голову ему на плечо. Закрыла глаза. Вдохнула запах его парфюма — свежий, чуть горьковатый, с нотками бергамота. — Ты пахнешь… — прошептал он ей на ухо, и его голос дрогнул, — ты пахнешь яблоками и корицей. — Это шампунь, — ответила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Я знаю. Я этот запах теперь ни с чем не спутаю. Юля подняла голову, посмотрела ему в глаза. В них не было холода. Там была такая тоска, такая нежность, что у неё перехватило горло. — Ром… — Тише, — он прижал её голову обратно к своему плечу. — Не говори ничего. Просто подари мне эти три минуты. Они танцевали молча. Джаз лился рекой, и Юле казалось, что время остановилось. Она чувствовала биение его сердца — частое, неровное — и понимала, что её собственное сердце бьётся в том же ритме и стена, которую она с таким трудом воздвигла, даёт трещину. — Юльчик, — вдруг тихо сказал он, почти неслышно. — Я должен тебе кое-что сказать. — Не надо, — прошептала она, не поднимая головы. — Надо. Я развёлся. Полгода назад. Она замерла. Всё тело напряглось. — Не ври. — Я не вру. — Он остановился, взял её лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Мы разошлись ещё зимой. Это не имело никакого отношения к тебе. Вообще никакого. Просто… не сложилось. Давно уже не складывалось. Юля смотрела в его глаза и видела в них правду. Но страх был сильнее. — Ты говоришь это сейчас, потому что мы танцуем, потому что играем роли, потому что… — Потому что я люблю тебя, — перебил он тихо, но отчётливо. — Уже давно. И ты это знаешь. Музыка кончилась. В зале захлопали, и этот звук выдернул Юлю из оцепенения. Она отшатнулась, высвободилась из его рук. — Не надо, Ром. — Голос её дрожал. — Не надо сейчас. Мы на задании. Если мы поссоримся, мы выдадим себя. — Юля… — Рома, пожалуйста, — чуть отстранилась она, затем потянула его за собой к бару. Остаток вечера они работали как заведённые: улыбались, общались с гостями, следили за Корсаковым. Но между ними повисло нечто невысказанное, тяжёлое, как свинцовое одеяло. На выходе из ресторана они задержали Корсакова. Сработали чётко, профессионально, без единого лишнего слова друг другу. Через два дня они стояли в кабинете Рогозиной. — Дело закрыто, — резюмировала полковник. — Спасибо за работу. Особенно за легенду — сыграли убедительно. Юля и Роман молчали, глядя в разные стороны. — Соколова, Березин, — Рогозина прищурилась, — вы хоть понимаете, что со стороны смотрелись как настоящие муж и жена? Я уже думала, вы и вправду… — Никак нет, — отчеканил Роман. — Это была работа, — добавила Юля. Рогозина вздохнула, чуть улыбнувшись. — Ладно. Свободны. Они вышли в пустой коридор. Было поздно, здание почти опустело. Юля шла быстро, почти бежала к лифту, но Роман догнал её, схватил за локоть, развернул к себе. — Юль, подожди. — Отпусти. — Не отпущу. — Он смотрел на неё в упор. — Ты слышала, что я сказал в ресторане. Я не врал. Я разведён. Давно. И это правда не из-за тебя. — А из-за кого же? — вырвалось у неё с горечью. — Из-за того, что я чувствовала? Думаешь, я не понимала, почему ты так резко обрываешь своё «Юльчик»? — передразнила она. — Думаешь, я не догадывалась? Роман провёл рукой по лицу, устало выдохнул. — Я боялся. Боялся, что если начну, то не смогу остановиться. А я был женат. Пусть и несчастлив, но был. Я не имел права. — А теперь имеешь? — Юля смотрела на него с вызовом, но в глазах её стояли слёзы. — А теперь я свободен, — тихо сказал он. — И имею право хотя бы попытаться. Она молчала, кусая губы. Вся её броня, все колкости, всё это притворное равнодушие — всё было лишь защитой от этого момента. От момента, когда придётся выбирать: поверить или снова спрятаться. — Ты не представляешь, как я тебя ненавидела, — прошептала она. — За то, что ты заставлял меня это чувствовать. За то, что я не могла перестать о тебе думать. За то, что ты женат. — Был женат, — поправил он мягко. — Был, — эхом отозвалась она. Роман притянул её ещё ближе. — Я не прошу тебя верить мне сразу. Я прошу только об одном — дай мне шанс. Один шанс. Если через месяц ты скажешь, что ничего не получилось, я отстану. Навсегда. Юля подняла на него глаза. В них больше не было защиты. Была надежда, которую она так долго прятала. — Ты правда развёлся? — Правда. Хочешь, покажу документы? Она невольно улыбнулась сквозь слёзы. — Дурак. Какие документы… — Любые. Свидетельство о разводе, паспорт со штампом, справку из загса, показания свидетелей в трёх экземплярах. — Почему в трёх? — рассмеялась Юля, чувствуя, как защитная стена рухнула окончательно. — Чтобы ты наконец мне поверила, — Роман провёл ладонью по её волосам. — Юльчик. — Помолчи, — она прижала ладонь к его губам. Он поцеловал её ладонь, не отрывая взгляда от её глаз. — Дашь мне шанс? Юля долго смотрела на него. Потом медленно кивнула. — Один месяц, Березин. Ровно тридцать дней. Если за это время ты хоть раз сделаешь мне больно, я уйду. И даже не ищи. — Тридцать дней, — повторил он, и в глазах его зажглось что-то тёплое, почти счастливое. — Мне хватит. — На что? — насторожилась она. — На то, чтобы ты поняла: я не собираюсь тебя терять. Ни через месяц, ни через год, ни через десять лет. Юля открыла рот, чтобы сказать очередную колкость, но не успела. Роман наклонился и поцеловал её. Легко, осторожно, словно спрашивая разрешения. И она ответила. Из кабинета выглянула Рогозина, окинула их долгим взглядом и медленно, с расстановкой произнесла: — Я так понимаю, просьбу не ставить вас в одну смену можно отозвать? Юля и Роман отскочили друг от друга, как нашкодившие школьники. А затем впервые за всё время их ссоры рассмеялись одновременно. — Можно, Галина Николаевна, — ответил Роман, не отпуская руки Юли. Рогозина хмыкнула, покачала головой и скрылась в кабинете, бросив напоследок: — Ну и славно. А то как детский сад, честное слово. Тридцать дней ещё не прошли. Но Юля больше не считала. Она просто жила — и впервые за долгие годы не играла никакой роли.