Пятое воскресенье (Рогозина и Круглов)

Они вышли из дома в половине одиннадцатого, когда солнце уже потеряло свою утреннюю злость, но ещё не перешло в полуденное пекло. Галина — в простом льняном платье цвета выгоревшей лаванды, волосы распущены и слегка вьются от влажности. Сегодня она позволила себе неслыханную роскошь — выспаться. Круглов держал её под руку. На нём не было привычного костюма. Просто светлая рубашка и идеально выглаженные брюки. Сегодня у них выходной. Никаких звонков из министерства, никаких преступлений. Сегодня они просто Галина и Николай. И они идут гулять. — Кофе будешь? — кивнул он на уличное кафе в глубине парка. Столики под старыми липами, на скатертях — солнечные зайчики. — Буду. — Она поправила прядь за ухо. — И пирожное. Одно на двоих. Они сели за столик, так чтобы видеть весь парк. Круглов довольно улыбался, глядя как Галина заглядывает в телефон, а потом убирает его в сумочку. — Ты помнишь, что сегодня за день? — вдруг задала она вопрос, когда принесли кофе и маленькую тарталетку с абрикосом. — Пятое воскресенье после Пасхи? — притворно нахмурился Круглов, но глаза смеялись. — Или день рождения нашего аквариума? — Коля, — сердито посмотрела на него Галина. — Помню, — тихо сказал он. — Пять лет. Как мы перестали бояться Султанова и расписались. А потом два часа спорили, кто кому теперь «товарищ полковник». Галина рассмеялась — редко, по-домашнему тепло. В последнее время она себе позволяла это только с ним. Высокая, статная, с чуть тронутыми сединой волосами, она сейчас не походила на жёсткого руководителя. Просто женщина, у которой за спиной — долгое одиночество, а впереди — вот это: кофе, липы и его длинный профиль на фоне зелени. Потом они гуляли по аллеям. Он рассказывал какую-то байку из молодости — про то, как они с друзьями на спор переплывали пруд с лебедями, и лебедь его укусил за ухо. Галина слушала, иногда вставляя едкие замечания — её фирменный стиль, от которого у подчинённых подкашивались колени. Но сейчас это было лаской. — Галя, — вдруг остановился Круглов. Встал так, что заслонил солнце. — А ты счастлива? Вопрос прозвучал неожиданно. Она подняла голову, прищурилась. — Ты философствовать решил? Прямо здесь, средь бела дня? — Знаешь ли, захотелось, — Он чуть склонил голову, улыбнувшись. — Старею, — чуть прищурился он. Она помолчала. Прошла вперёд два шага, села на скамейку у старого дуба. Круглов опустился рядом — скамейка жалобно скрипнула. — Знаешь, Коль, — начала она тихо. — Я когда в первый раз тебя увидела — в коридоре, ты разговаривал с Султановым. И это твоё «Пинкертон и Мата Хари». Как я тебя возненавидела. Думала, ну всё, не сработаемся, кто-то из нас точно уйдёт. А оказалось всё так просто и здорово. — Это ты сейчас к счастью? — уточнил он. — Это я к тому, — она положила ладонь на его широкую, поросшую седым волосом руку, — что я думала: после Славы… ничего не будет. Пустота. Какое-то время так и было. Работа, папа, снова работа. А тут — ты. И оказалось, что пустота — она не вечна. Вот так приходит человек, посмотрит на тебя сначала язвительно, а потом врывается в твою жизнь раз и навсегда. Круглов молчал, глядя куда-то сквозь кроны. Он думал о своей невесте, о том, как тридцать лет назад всё оборвалось в один миг. О том, что почти смирился. А потом явилась она — высокая, прямая, с уставшими глазами командира. — Я тоже, — сказал он. — Думал, что уже не научусь этим твоим новым методам. Я старый солдат и не знаю умных слов. А потом тебя увидел в нерабочей обстановке, как ты волосы распустила — и у меня сердце ёкнуло. Как у пацана, — довольно улыбнулся он. — Ох, Коля, — покачала головой Галина. — Пойдём. Мороженое хочу. Он встал, протянул ей руку и помог подняться. И они пошли дальше по аллее. День тянулся медленно, как хороший роман. Они взяли мороженое — ей крем-брюле, ему шоколадное. Сидели на набережной, смотрели на воду. Молчали. Иногда долгое молчание бывает красноречивее слов. — Николай Петрович, — позвала она вдруг. — Что такое? — удивлённо взглянул он на неё. — Спасибо, что не побоялся. Пять лет назад. И сейчас. Он посмотрел на неё своим знаменитым хитрым прищуром. Но сейчас в этом взгляде не было стали. Только усталая, тихая нежность. — Галя, — сказал он. — Ты самое лучшее, что случилось в моей жизни. После того, что я думал, уже не случится ничего. А ты взяла и случилась. Она не ответила. Только крепче сжала его локоть. А вечером они вернулись домой. И когда Круглов, как обычно, замешкался в прихожей, она позвала его просто: — Иди сюда. Ужинать будешь? — Буду, — так же просто ответил он. И это было главным.