Шарлотка (Антонова и Ломов)

Анатолий Ломов смотрел на экран монитора, но видел там не анализ улик или биллинг телефонов, а пирожок. Конкретно — пирожок с капустой, тот самый, который она достаёт из своего контейнера. Контейнеры у неё были дорогие, стеклянные, с силиконовыми крышками. Такие продаются в отделах «всё для истинных гурманов». Ломов знал, потому что специально ходил смотреть: сколько стоит посуда, достойная её выпечки. От этого зрелища у него начинали потеть ладони. Валентина Владимировна Антонова была судмедэкспертом, матерью троих детей и самой красивой женщиной из всех, кого Ломов встречал вживую. Не в кино, не на обложках глянцевых журналов, где все выглядят одинаково инопланетно, а здесь, в коридорах Федеральной экспертной службы. Она была блондинкой. Натуральной, судя по тому, как цветасто и по-живому блестели волосы, рассыпанные по плечам. Она была стройной. В свои… Ломов предпочитал не думать о возрасте этой женщины, которая сводила его с ума, — она носила свои костюмы так, будто это модели от кутюр. Ходила легко, быстро, цокая каблуками по кафельному полу, и этот звук отдавался у Ломова где-то в районе солнечного сплетения. Красивая. Не смазливая, не гламурная, не деланная. А настоящей, зрелой, спокойной красотой человека, который видел жизнь со всех сторон — и с той тоже, откуда обычно не показывают. Формально рабочее место Ломова было в лаборатории, где он сидел за компьютером, просматривая сводки, взламывая сторонние сайты, прослушивая чужие телефоны. Но незримая сила тянула его в противоположное крыло здания, где находился буфет. В буфете пахло растворимым кофе, колбасой и смесью пороха и формалина. Этот коктейль казался Анатолию изысканным ароматом опасной, взрослой жизни. Он садился с ноутбуком за стол и делал вид, что просматривает информацию по делу. Но ждал он всегда Её. Сегодня она пришла с телефоном у уха. С кем-то разговаривала, одновременно пытаясь налить себе кофе. — …нет, я сказала: бери белый, а не серый. Потому что серый — это слишком уныло, а мы ремонт для молодожёнов делаем… Стёп, подожди, у меня руки заняты… Толя, — перебила саму себя она, заметив Ломова, — подержите-ка. Она сунула ему телефон и начала накладывать салат. Ломов замер, прижимая тёплый от разговора айфон к уху. Оттуда доносился густой бас: — …Валя, Валя, ты где? Я говорю, может, ламинатом? — Здравствуйте, — сказал Ломов в трубку. — Она сейчас… занята. На том конце замолчали. Потом бас спросил с подозрением: — Ты кто? — Анатолий. Я… программист. — А-а, — бас утратил интерес мгновенно. — Ну, передай ей, пусть ламинат сама выбирает. Я в арматуру ушёл. — Хорошо, — сказал Ломов, чувствуя себя полным идиотом. Валентина Владимировна забрала телефон, даже не вытирая руки. Сунула его в карман халата, который висел на ней поверх кофты, и улыбнулась. — Спасибо. Муж. У него постоянно дизайнерские идеи, но без меня никуда. Присоединяйтесь, не стесняйтесь, — она мило улыбнулась, кивнув на место напротив. Ломов сел. Сердце колотилось где-то в горле. Муж у неё был строителем. Это Ломов знал. Большой, наверное, с руками, привыкшими к тяжестям. Он никогда не появлялся здесь, в ФЭС. И это было правильно. Здесь был её мир — белый кафель, сталь инструментов и тишина, в которой она, кажется, чувствовала себя уютнее, чем в шумной прихожей со спорами о ламинате. — Вы чего не едите? — спросила она, кивнув на его пустую тарелку. — Худеете? — Я… — он замялся. — Я не взял ничего сегодня. — Вечно вы, молодёжь, витаете в облаках, — она вздохнула и полезла в свою сумку. Не в тот стеклянный контейнер, который он караулил, а в другой, поменьше. — На. Перед ним приземлился пакет. В пакете лежал огромный, ещё тёплый, домашний пирожок. Не магазинный, не буфетный. Настоящий. С мясом. Сочный, судя по тому, как пропиталась бумажная салфетка снизу. — Это Юрке пекла, — пояснила она. — А он, как назло, к другу ушёл ночевать. Я ему звонила, а он: «Мам, оставь, я завтра съем». А завтра он чёрствый будет. Ешьте давайте, не стесняйтесь. Ломов взял пирожок. Он был тяжёлым, пах мясом, луком и чем-то неуловимо домашним, чего в его съёмной квартире не было никогда. — Спасибо, — выдохнул он, откусывая. Это было божественно. Тесто таяло во рту, начинка оказалась идеально пряной. Он зажмурился почти. — Хорошо? — спросила она, наблюдая за ним с лёгкой усмешкой. В её голубых глазах (он только сейчас заметил, что они голубые, очень светлые, почти прозрачные) плясали весёлые искры. — Очень, — прошептал он с набитым ртом. — Ну и славно. А то мои обжоры разбежались: Юрка к друзьям, Лерка с Кристиной на танцы. Я теперь одна ем свою стряпню. Спасибо, что составили компанию. Она откусила свой пирожок. Ела она аккуратно, но с аппетитом. Ломов смотрел на её руки — тонкие, с длинными пальцами и коротко остриженными ногтями без лака. Руки, которые сегодня утром, возможно, держали скальпель. А сейчас держат пирожок. В этом было что-то невероятно интимное и щемящее. И вдруг его накрыло. Осознание пришло не как молния, а как медленное, тёплое, пугающее понимание. Она похожа на маму. Нет, его мама была шатенкой, ниже ростом и жила за тысячу километров. Но в жестах Валентины Владимировны, в той спокойной властности, с которой она спасла его от голода, в том, как она смотрела, чтобы он обязательно съел, — во всём этом жила та самая материнская забота, по которой он, оказывается, дико скучал. Или не только материнская? Чёрт его разберёт. — Толя, — она вдруг перестала жевать и посмотрела на него внимательно. — А чего вы в буфете каждый день сидите? Галина Николаевна заметит, влетит же. — Там… — он покраснел, — там одиноко. Он соврал. В лаборатории постоянно кто-то был. Либо Холодов с не всегда уместными шуточками, либо Амелина, наводящая красоту, пока её компьютер искал нужную информацию. Иногда забегали оперативники. Но Её Толя мог встретить только в буфете. — Понятно, — кивнула она, будто он сказал что-то само собой разумеющееся. — Ну сидите. Мне не жалко. Только вот что… Она наклонилась ближе, и Ломов перестал дышать. От неё пахло не формалином, а духами. Лёгкими, цветочными. И пирожками, конечно. — Вы в морг заходили когда-нибудь? — спросила она шёпотом. — Н-нет, — признался Ломов. — Боялся. — А чего бояться? Они не кусаются, — усмехнулась она. — Я серьёзно. Зайдите как-нибудь. У меня там компьютер древний, тормозит постоянно. А наши «гении» из обслуживания говорят: «Валентина Владимировна, вам новый по штату не положен». А я вас вижу — вы умный. Может, глянете? — Зайду, — выпалил Ломов, чувствуя, что согласился бы сейчас даже на вскрытие. — Обязательно зайду. — Ну и договорились, — она доела пирожок, вытерла пальцы салфеткой и встала. — Мне пора. Галя ждать не будет. Спасибо за компанию. Она ушла, оставив после себя лёгкий аромат духов, пустую тарелку и полный раздрай в душе Анатолия Ломова. Он понял, что влюблён. Или просто хочет есть. Или ищет маму. Или ему просто нравятся красивые блондинки с голубыми глазами, которые пекут лучшие в мире пирожки и работают с мертвыми. Разве в двадцать пять лет можно отличить любовь от голода, а голод — от внезапного осознания, что женщина твоей мечты старше тебя почти в два раза и замужем за строителем? Через три дня Ломов совершил подвиг. Он зашёл в морг. Не в буфет, не в коридор, а именно туда, куда его позвали. В царство судмедэксперта. Он немного потоптался перед дверью, робко постучал, затем толкнул её и замер на пороге. Валентина Владимировна сидела за столом и перебирала бумаги. На ней был белый халат, волосы аккуратно уложены в неимоверную причёску, а на столе… лежал череп. — Заходите, Толь, заходите, — кивнула она. — Не бойтесь, это муляж, — кивнула она на череп. — Девчонки мои балуются на уроке анатомии. Вот он, монстр. Она указала на системный блок под столом, который издавал звуки умирающего трактора. — Еле грузится, — пожаловалась она. — Я уже боюсь, что он однажды не проснётся. А там все мои заключения за полгода. Ломов опустился на колени перед системником. Открыл корпус. Внутри было страшно: пыль лежала слоями, словно геологические отложения, кулер еле крутился. — Ну вы даёте, — чихнул он. — Тут пылесосить надо раз в полгода хотя бы. — А кто пылесосить будет? — резонно заметила она. — Я трупами заниматься должна, а не компьютерами. Ломов хмыкнул и полез в рюкзак за своей отверткой. Он возился с железом минут двадцать, сдувал пыль, переставлял планки оперативной памяти. Валентина Владимировна сидела рядом и крутила в руках череп. — Мне сегодня приятель звонил, — рассказывала она, — поделился. Мужик приехал на дачу, открыл банку с соленьями, упал и умер. Жена думала — сердце. Смотрит — у него на шее странная полоса. Ломов замер с отверткой в руке. — Оса укусила, — продолжала она спокойно. — Аллергия. Анафилактический шок. Представляете? Из-за какой-то осы. А жена теперь год будет думать, что она его огурцами отравила. Ломов сглотнул. — А вы… вы не боитесь? — Чего? — она искренне удивилась. — Ну… смерти. Валентина Владимировна задумалась. Отложила череп в сторону. — Смерти глупо бояться. Она — это факт. Как восход солнца. Боятся люди другого: что не успеют, что обидят кого-то, что проживут не так. А смерть — она просто ставит точку. Наша работа — понять, как именно была поставлена эта точка. Она посмотрела на него своими светлыми глазами, и Ломову показалось, что она видит его насквозь. Видит его дурацкую влюблённость, его одиночество, его пирожковую зависимость. — Включите, — попросил он, чтобы отвлечься. Она нажала кнопку. Компьютер загудел ровно, без надрыва. Загрузился за сорок секунд вместо десяти минут. — Работает, — констатировал он с гордостью. — Молодец, — улыбнулась она. — Настоящий программист. Не то что наши… — она махнула рукой в сторону коридора, где обитали «гении» из обслуживания. Она встала, подошла к шкафу и достала оттуда контейнер. Тот самый, стеклянный, с силиконовой крышкой. — Держи, — сказала она просто. Перешла на «ты», и у Ломова подкосились колени. — Лерка с Кристиной опять напекли. Конкурс у них в школе. Кто лучше испечёт шарлотку. Теперь мы всей семьёй едим шарлотку третью неделю. Муж уже взмолился: «Валя, хоть соседям раздай». Она протянула ему контейнер. Внутри лежала идеальная, золотистая, пахнущая яблоками и корицей шарлотка. — Я не могу, — прошептал Ломов. — Это же ваше, семейное. — Бери, Толик, — она сунула контейнер ему в руки. — Ты мне компьютер починил. Это гонорар. И снова улыбнулась. Так, что у Ломова внутри всё перевернулось. Он вышел из морга с контейнером в руках, счастливый и несчастный одновременно. В голове крутилась одна мысль: она сказала «ты». Она назвала его Толиком. Она дала ему шарлотку, которую пекли её дочки. Он шёл по коридору и улыбался как дурак. Не замечая, как его толкают идущие навстречу. Не обратив внимания, как врезался в спешащего куда-то Майского. — Толяныч, ты чего такой? — удивился тот, когда Ломов, даже не извинившись, пошёл дальше, держа перед собой контейнер как самое ценное. — Влюбился, что ли? — хохотнул он. Ломов промолчал. Но подумал: да. Влюбился. Или просто очень хочет шарлотку. А какая разница? Главное, что завтра он снова придет в буфет. И сядет у стены. И будет ждать, когда она кивнёт ему и скажет: «Садись поближе, Толь». Мир сошёл с ума, но шарлотка была восхитительна. А красивая блондинка с голубыми глазами только что стала чуточку ближе.