Отелло (Антонова и Березин)

В кабинете Рогозиной потрескивали лампы дневного света, пахло усталостью и безнадёгой. За стеклянными перегородками мелькали редкие тени лаборантов, а на столе начальницы были разложены в хаотичном порядке распечатки, фотографии. На большом экране за креслом начальницы выведены фото убитой девушки. Белое платье, кружево, счастливая улыбка на выпускном, на пляже, в кафе. И оно же — на асфальте. — Двое суток, — голос Галины Николаевны звучал ровно, чуть устало. — Двое суток, и вы мне приносите что? «Ничего»? Убита в центре города, в белом платье, нарядная, красивая — как на свадьбу собралась. Свидетели? Ноль. Камеры? Тьма. Парень? Алиби. Друзья? Пьют с горя. Родители? Рвут волосы. Что у вас? — Ничего, Галина Николаевна, — тихо сказал Данилов. Антонова молча перекладывала бумаги. Под глазами — синева. Она уже дважды перепроверяла и анализы крови жертвы и остальные параметры. Ни-че-го. Роман Березин сидел с края стола, подперев щёку ладонью и тихо дремал. На него никто не обращал внимания. Каждый из них периодически вырубался на совещаниях, особенно ночных. Но мозг не отключался. Он работал. Перемалывал всю информацию. Рогозина сделала вид, что ничего не заметила. Пусть спит. Проку от бодрствующего, но пустого всё равно нет. — Ещё раз. Кто её видел в последний раз? — Мать. В 18:30. Она ушла в белом платье, сказала «я скоро». Не сказала куда. Телефон молчит с 19:10, — доложил Холодов. — Парень? — Вадим. Был в спорт-баре почти до утра. Смотрел с друзьями футбол. Там и камеры, и свидетели. Они этому бару за вечер месячную выручку сделали, — выпалил Данилов. — То есть ему футбол важнее девушки? — Рогозина не повысила голос. Это было страшнее. Тишина. Антонова вздохнула. — Убийство не импульсивное. Удары — точные, профессиональные. Никакой борьбы. Она либо знала убийцу и не боялась, либо была без сознания. Роман не спал. И не слушал. И то и другое одновременно. Слова влетали в одно ухо, но на выходе превращались во что-то другое. Белое платье. Белое. Белая ткань. Невеста. Свадьба... Голоса коллег превращаются в бой тамтамов. Танец. Костер. Индейцы. В голове Березина разворачивался густой, липкий, невозможный сон. Он стоял у костра. На нём — кожаная бахрома, перья в волосах. На лице — полосы. Вокруг пляшут тени, бубен бьёт в такт сердцу. Он не помнил, как здесь оказался. И не удивлялся. Такое бывает во сне. А потом из темноты вышла ОНА. Валентина Антонова. В белом платье. Точь-в-точь таком же, как на убитой. Кружево, длинный подол, разрез. Но голова — непокрыта, в светлые волосы вплетены перья. Она улыбалась. Спокойно. Так, как никогда на работе. Протянула руку. — Рома, ну что ты? Мы же жених и невеста. Он хотел сказать, что у него жена. И дочь. И что у Валентины муж, и что это вообще бред. Но язык не слушался. Бубен бил громче. Кто-то затянул гортанную песню. И его рука сама потянулась к её руке. Та была белая и холодная. Как перчатка, в которой Валентина вскрывает трупы. Он отдёрнул ладонь, но сон не отпускал. Костер превратился в свечи. Бубен — в лютню. Индейцы — в шекспировских актёров с черепами. Белое платье стало ночной сорочкой. И Валентина смотрела на него уже не как невеста, а как… Дездемона. Он не читал Шекспира. Смотрел в школе отрывок, и то невнимательно. Но суть знал: Отелло задушил её от ревности. Из-за платка. Из-за навета. Из-за лжи. Задушил ту, которую любил. И сейчас он, Роман Березин, стоял над Валентиной с этим дурацким платком в руке. А она смотрела снизу вверх и не боялась. Доверяла. Даже сейчас. — Валя, я не… — начал он во сне. — Никто не виноват, Рома, — тихо ответила она. — Просто он считал, что я его. Кто? Какой «он»? Бубен ударил в последний раз. — Березин! — голос Рогозиной пробил темноту, как набат. — Ты с нами? Он открыл глаза. В кабинете было тихо. Коллеги смотрели на него. Рогозина сцепила пальцы замком. — Я спросила: есть мысли? Березин выпрямился. Мысли? Да. Но они были странные даже для него. Слишком странные. Сон уже рассыпался, оставляя после себя осколки: индейская свадьба, белое платье, Валентина в роли Дездемоны. И этот холод её руки. — Белое платье, — хрипло сказал он. — Мы это уже проходили, — устало бросил Данилов. — Нет. — Роман встал, подошёл к столу, взял карандаш и указал на фотографию девушки. — Почему она его надела? Матери сказала: «я скоро». Надела красивое белое платье — и вышла. Не к парню. Не к подруге. К кому надевают самое красивое? К тому, кто должен оценить. — К жениху, — тихо сказала Антонова и подняла глаза. Их взгляды встретились. Валентина нахмурилась — ей показалось, или он смотрит на неё как-то странно? Березин отвёл глаза первым. — У неё был парень, — напомнила Рогозина. — У парня алиби. — А если она считала женихом не его? — спросил Роман и сам удивился своему голосу. Твёрдому. Уверенному. Хотя минуту назад клевал носом. — Если она была уверена, что выйдет замуж? Но не за того, кого все знают. За кого-то другого. Тайного. Кто обещал ей сказку. А потом что-то пошло не так. — Что? — спросил Данилов. — Ревность, — выдохнула Антонова. Она вдруг побледнела. — Отелло. Она была невинна, а он ей не поверил. В кабинете повисла тишина. Все переглядывались, пытаясь понять, причём тут Шекспир. — Валя, у тебя всё в порядке? — внимательно посмотрела на Антонову Рогозина. — Да. Просто… — она тряхнула головой. — Мысль пришла. Березин смотрел на неё. На её белый халат, который она забыла снять перед совещанием. На усталые глаза. И внутри у него всё оборвалось. Потому что во сне она была в белом платье. И доверяла ему. А он держал платок. — Надо искать того, — сказал он, поворачиваясь к начальнице. — Кто был от неё без ума. Кто дарил подарки. Кто писал стихи. Кто исчез из её жизни за несколько месяцев до смерти. Не бывший парень, явно. А кто-то тихий. Незаметный. Кто считал себя её настоящим женихом. А она, может быть, даже не знала об этом. Рогозина прищурилась. — С чего вдруг? Березин помолчал. Сказать правду — «мне приснилась индейская свадьба, где мы с Валентиной играли Отелло и Дездемону»? — С того, что белое платье носят для любимого, — ответил он. — А убивают от ревности. Всегда от ревности. Даже если жертва не виновата. Особенно если не виновата. Рогозина кивнула. Медленно. Один раз. — Данилов, Холодов, поднимите всех, кто был в неё влюблён за последние два года. Коллеги, соседи, тренеры, учителя, знакомые знакомых. Тех, кто тихий. Кто пропал. Кто мог считать себя обманутым. — Есть, — мужчины уже поднимались с мест. Данилов доставал телефон. Антонова всё смотрела на Березина. Он чувствовал её взгляд спиной. — Рома, — позвала она тихо, когда все начали расходиться. Он обернулся. — Ты что-то хотел мне сказать? Валя была умной. Она видела всех насквозь. И в прямом, и в переносном смысле. — Нет, — пожал плечами Березин. — Просто ты шикарная сегодня — не удержался он от комплимента. — Ага, — рассмеялась Валя. — С мешками под глазами. Пойду домой. А то семья скоро забудет, как я выгляжу. Она ушла, а Роман вышел в коридор и прислонился к стене. Сон уже не вспоминался картинками. Только ощущение осталось — липкое, тревожное. И одна деталь, которая зацепилась в памяти намертво. Он держал во сне платок. А на месте преступления никакого платка не было. Хотя подруга жертвы клялась, что та никогда не выходила из дома без любимого шейного платка, подаренного кем-то давным-давно. И Роман понял, что убийца забрал его с собой. На память. Как трофей. Как доказательство любви, которая стала ненавистью. Он быстрым шагом направился в лабораторию озвучивать напарнику свою идею. А в кабинете Рогозиной на большом экране продолжала светиться фотография девушки в белом платье. Убитой. Красивой. Невинной.