Мама в погонах (Рогозина и Ломов)

Вечер в ФЭС выдался на редкость тихим. Последние протоколы ушли на подпись, эксперты разбрелись по домам, дежурные оперативники тихо дремали в комнате отдыха. В кабинете полковника горел тусклый свет, выхватывая из темноты край полированного стола, стопку синих папок с делами и усталое, но спокойное лицо Рогозиной. Она позволила себе немного расслабиться и расстегнуть верхнюю пуговицу на своей крахмально-белой рубашке. Галина Николаевна перелистывала очередной отчёт, когда тишину нарушил нерешительный скрип двери. На пороге стоял Ломов. Не привычный, вечно взъерошенный, с хитринкой в глазах и готовой сорваться с губ шуткой, а совершенно другой. Светло-русые волосы торчали в разные стороны, будто он только что рвал их руками. Плечи были опущены, а левая, его рабочая рука, нервно теребила край ветровки. Рогозина подняла глаза. Одного взгляда хватило, чтобы оценить обстановку. Беда. Не служебная, личная. Такая, от которой у двадцатипятилетних мальчишек глаза становятся как у побитых щенков. — Проходи, Толь. Чего в дверях застыл? — голос её звучал ровно, без обычной деловой жёсткости. Она указала рукой на один из стульев. — Садись. Ломов послушно шагнул в кабинет, притулился на стул у краешка стола, словно боялся занять много места. Рогозина отложила ручку, неторопливо вышла из-за стола. Она всегда двигалась плавно, по-кошачьи, но сейчас в этом движении не было ничего от полковника — только женская, почти материнская забота. Она взяла один из стульев и села напротив Ломова, так, чтобы видеть его лицо. — Ну, рассказывай. — Она слегка коснулась его рукава. — Кто тебя так? Ломов поднял на неё глаза. В них плескалась такая тоска, что Галина Николаевна внутренне вздохнула. Эх, Толя, Толя... — Галина Николаевна... — голос у него сел, пришлось откашляться. — Я, наверное, заявление напишу. По собственному. Рогозина не удивилась. Она ждала чего-то подобного. В последние недели парень работал на износ — похищение, где он чуть не умер от приступа астмы, развившегося на фоне сильного испуга, дело «Слепого», над которым они бьются уже три дня. И вот теперь добивающий удар. — Увольняешься? — переспросила она спокойно. — И куда? В айтишники в какую-нибудь контору? — В таксисты, — выдохнул Ломов. И, встретив её недоумённый взгляд, пояснил: — Сидишь себе, музыку слушаешь. Никаких трупов, никаких маньяков. Никаких похищений. Клиента довёз — и свободен. — Астма у тебя, Толь, — напомнила Рогозина. — В такси целый день за баранкой — табак, одеколон, духи, дышать нечем будет. И вообще, не твоё это. Ты программист от Бога, а не шофёр. Ломов дёрнул плечом, высвобождая руку. — Какая разница, от кого я? Лена ушла. Сказала, что устала. Что я пропадаю на работе сутками, что у меня глаза бешеные, что ночью вскакиваю и кричу. Что она боится. И что ей нужен нормальный мужчина с нормальной работой, а не ... "эти ваши маньяки". Последние слова он выплюнул с такой горечью, что Рогозина на мгновение прикрыла глаза. Она прекрасно знала эту боль. Сколько сотрудников поломали себе жизнь из-за подобных слов. Сколько слёз было пролито. Но то были взрослые люди, сами выбравшие этот путь. А сейчас речь идёт о мальчишке, который ещё почти ничего не понимает в жизни. И от этого ещё больнее. — Толя, посмотри на меня. Он поднял голову. Галина Николаевна смотрела на него без тени жалости, но с такой теплотой во взгляде, что у Ломова защипало в носу. — Ты считаешь, что работа у тебя — проклятие? — спросила она тихо. — Из-за неё личная жизнь рушится, да? — А разве нет? — Ломов горько усмехнулся. — Вот скажите, Галина Николаевна, какая нормальная девушка захочет жить с человеком, который сутками пропадает на работе? Рогозина помолчала, собираясь с мыслями. Потом чуть подалась вперёд. — Толя, ты с ней разговаривал? По-настоящему, не на бегу? — Мы только и делали, что разговаривали, — с надрывом ответил Ломов. — Вернее, ругались. Я ей — «Лена, я устал», она мне — «А я не устала ждать?». — Я не про то, кто посуду не помыл. Я про другое. — Рогозина чуть повысила голос, привлекая внимание. — Ты ей рассказывал, чем занимаешься? Ну, не в деталях, конечно. Но в целом? Объяснял, что ты не просто кнопки нажимаешь? Что ты преступления раскрываешь, сидя вот за этим столом, пока другие пули ловят? Ломов замер. На его лице, таком живом и подвижном обычно, сейчас отразилась сложная гамма чувств — от удивления до зарождающегося понимания. — Ну... — протянул он неуверенно. — Зачем? Она же девушка... Ей про это неинтересно. Ей про рестораны, цветы... — Эх, Толя, Толя. — Рогозина покачала головой с лёгкой укоризной. — Девушки, они разные бывают. Есть такие, которым только рестораны и подавай. А есть такие, которые хотят знать, что их мужчина не просто штаны протирает, а дело делает. Большое дело. Важное. — Она помолчала, подбирая слова. — Может, твоя Лена не от того устала, что работа опасная, а от того, что ты её в свою жизнь не пускаешь? Ты ей дверь в свой мир даже не приоткрыл. А она, бедная, думает, что ты по ночам чёрт знает где шляешься, а не бандитов ловишь. Или вообще — что у тебя другая есть. Потому что где же ещё можно пропадать сутками? Ломов смотрел на неё во все глаза. Эта мысль никогда не приходила ему в голову. Он всегда считал, что ограждает Лену от страшных подробностей, а получается — от себя самого. — Галина Николаевна... — выдохнул он. — А ведь вы правы, наверное. Я... я даже не подумал. — Голова у тебя молодая, — мягко улыбнулась Рогозина. — И не теми вещами забита. Ты у нас гений, тебе о бабах думать некогда, тебе серверы подавай да алгоритмы. А она — живой человек. Ей внимание нужно. Ломов шмыгнул носом и вдруг улыбнулся — своей яркой, обаятельной улыбкой, которую Рогозина так ценила. — Поздно уже, наверное, — сказал он, но в голосе зазвучала надежда. — Она ушла. К маме. — Поздно — это когда гроб несут, — отрезала Рогозина. — А пока живой человек — всегда можно догнать. Иди. Купи цветы, самые красивые, не жалей денег. Позвони в дверь и скажи: «Лена, прости меня, дурака. Я всё расскажу. И про морги, и про погони, и про компьютеры. Всё, как есть. Хочешь — приведу в ФЭС, покажу, где работаю и что я тут не последний человек». Если что, я разрешу. В виде исключения. Может, поймёт. Может, нет. Но попытаться-то надо. Ломов слушал, и на его лице, как на экране, сменяли друг друга сомнение, надежда, решимость. Галина Николаевна смотрела на эту живую мимику и невольно улыбалась. Артист, чистой воды артист. Такому бы в театральном выступать, а он преступления раскрывает. — А если не поймёт? — спросил он тихо. — Значит, не твоя судьба. — Рогозина пожала плечами. — Но работу бросать из-за этого не смей. Работу найти можно, но такую, где ты нужен, где ты реально крут... это редкость, Толя. Очень большая редкость. Ломов глубоко вздохнул, прислушиваясь к себе — астма не беспокоила, дышалось легко, словно камень с души свалился. — А где мне судьбу искать, Галина Николаевна? — спросил он с хитринкой в глазах. — В лаборатории, кроме Таньки и Алиски у нас никого нет, но мне с Воеводиным и Тукаевым связываться не охота, - чуть отстранился он, словно защищаясь. Рогозина рассмеялась — негромко, по-домашнему. — Ох, Толька, Толька... Двадцать пять лет, а рассуждаешь как дед старый. — Она чуть наклонилась к нему, и в глазах её зажглись лукавые искорки. — Ладно. Если с Леной не выйдет — я сама тебе невесту найду. Ломов от удивления даже рот приоткрыл. На мгновение его лицо выразило полнейшее недоумение, сменившееся недоверием, а потом — диким любопытством. — Вы?! — переспросил он, забыв о субординации. — А что? — Галина Николаевна поправила воротничок рубашки, принимая официальный вид, но глаза её смеялись. — Глаз у меня намётан. Я за эти годы таких кадров перевидала... И между прочим, у моей хорошей знакомой дочка — замечательная девушка. Врач. В травматологии работает. — В травматологии? — Ломов даже присвистнул. — Это где с переломами? — Именно. — Рогозина кивнула. — Так что она, в отличие от твоей Лены, не только цветочки, но и... последствия погонь видала. Привычная. И характер есть, без характера в травму не берут. А то, что ты в ФЭС — так для неё это не минус, а плюс. Не офисный зануда, а человек опасной профессии. Романтика. Ломов смотрел на начальницу круглыми глазами. Потом на его лице отразилась сложная работа мысли, и он выдал: — Галина Николаевна... А вы серьёзно? Вы мне сейчас... сватаетесь? Ой... То есть я хотел сказать, свахой будете? — Я, Анатолий Георгиевич, занимаюсь тем, что помогает моим сотрудникам работать эффективно. — Рогозина говорила нарочито официально, но уголки губ её подрагивали. — А сотрудник, у которого личная жизнь не ладится, работает плохо. Значит, это в моих интересах — тебя женить. — Офигеть... — выдохнул Ломов и сам испугался. — Ой, извините. — Ничего. — Рогозина махнула рукой. — Так что давай, дуй отсюда. Сначала — к Лене, с цветами и повинной. А не выйдет — приходи, будем знакомить. Смотри, — она погрозила ему пальцем, — будешь упираться — силком приведу. Мне терять ценного сотрудника из-за бабских капризов не резон. Она встала, поправила брюки и вдруг, совсем по-матерински, провела рукой по его взъерошенным волосам. — А свадьбу, так и быть, в ФЭС отгуляете, — добавила она, глядя сверху вниз. — Я лично тост скажу. Про то, как ты тут ныл, а я тебя из таксистов вытаскивала. Про то, как ты лучший программист, каких поискать. И про то, какая замечательная, невеста, если за такое сокровище пойдёшь. Ломов встал, расправил плечи. На лице его больше не было и следа тоски — только благодарность и тёплое, почти детское счастье. — Спасибо, Галина Николаевна, — сказал он тихо. — Вы... вы правда как мама. Честно. Рогозина легонько подтолкнула его к двери. — Иди уже, «мамкин сынок». И чтоб завтра был как огурчик. Дело по «Слепому» доделывать надо. И про невесту не забудь — я слов на ветер не бросаю. Ломов уже взялся за ручку двери, но обернулся. На его лице появилось сложное выражение — любопытство боролось с нерешительностью. — Галина Николаевна... — протянул он. — А можно вопрос? А как зовут ту дочку? Ну, врача? Рогозина уже садилась обратно в кресло. Лицо её приобретало строгое выражение, но в глазах ещё теплился огонёк. — Иди работай, Ломов, — сказала она, пряча улыбку. — Заслужи сначала. Узнаешь. Дверь за ним закрылась. В кабинете снова стало тихо. Галина Николаевна посмотрела на закрытую дверь, покачала головой и едва слышно пробормотала: — Ох уж мне эти гении... Детского сада на них не хватает. — Она открыла папку с отчётом, но через минуту подняла глаза к потолку и задумчиво добавила: — А Катюша и правда хорошая девушка. И Толька хороший. Надо будет завтра Ларисе позвонить, спросить, как там её дочка... Она снова углубилась в бумаги, но на губах её так и застыла легкая, почти материнская улыбка. Утро следующего дня Ломов влетел в лабораторию за пять минут до начала рабочего дня. От вчерашней депрессии не осталось и следа — глаза горели, волосы были аккуратно причёсаны, под мышкой он держал здоровенный букет, а левой рукой пытался стащить с вешалки халат. — О, Толян! — присвистнул Холодов, отрываясь от монитора. — А ты чего такой нарядный? Женишься? — Рано ещё, — загадочно улыбнулся Ломов, осторожно укладывая букет на стол. — Но процесс пошёл. — Чего? — не понял Андрей. — Процесс, говорю, пошёл. — Ломов уселся за своё место и включил компьютер. — Лена теперь всё про нашу работу знает. Всю ночь рассказывал. Всю ночь, Холодов! До пяти утра! Она, оказывается, вообще не в курсе была, чем мы занимаемся. Думала, я секретный агент или шпион. — И что теперь? — заинтересованно спросил Холодов. — А теперь она просто думает. — Ломов довольно потёр руки. — Я ей предложил: хочешь — приходи, посмотри. Она сказала — подумает. Но, судя по тому, как она на меня глядела утром... — Он мечтательно закатил глаза. — Ну ты даёшь, — уважительно протянул Холодов. — А с чего это тебя вдруг перемкнуло? Ломов на секунду замер, потом взглянул через стекло в сторону кабинета начальницы и едва заметно улыбнулся. — Да так... Мама надоумила. Андрей хотел спросить, какая ещё мама, когда Ломову двадцать пять лет и его мама вообще живёт в другом городе, но в этот момент в лабораторию вошла Рогозина. Она остановилась, окинула взглядом букет, оживлённое лицо Ломова и удовлетворённо кивнула. — Доброе утро, товарищи эксперты, — сказала она официально. — Ломов, через час совещание по «Слепому». Будь готов. — Есть! — бодро отозвался тот. Рогозина уже выходила, когда Ломов негромко сказал ей в спину: — Галина Николаевна... Спасибо. Она обернулась на мгновение, и в глазах её мелькнуло что-то очень тёплое. — Работай, Толя, — ответила она и скрылась за дверью.