Танго (глава-сюрприз)

Сегодня ресторан был закрыт для посетителей. Играла тихая музыка, горел приглушённый свет. В зале находился всего лишь один человек. Владелец ресторана — Егор Щеглов. Он сидел за одним из столиков с бокалом в руках. Он не ел, не пил. Он ждал. Ждал, что сейчас она зайдёт в ресторан, сядет напротив и улыбнётся. Каждый вечер полковник Щеглов приезжал из министерства в ресторан, садился за столик и вспоминал. Он сразу понял, зачем она заявилась в тот день в ресторан. Поэтому и разговаривал с ней официально — по имени-отчеству. Но лишь до того момента, когда они вышли в центр зала. Он моментально забыл про всё на свете. Выложил ей всю информацию. Про спецоперацию, про Султанова и Рогозину. Он попал под гипноз её взгляда, её рук. Её аромата. Они танцевали танго — не просто танец, а медленный, вязкий поединок, где каждое движение было словом. Он вёл, она следовала, но так, что ведущим становился её выдох. Они двигались, пока официанты не стали суетиться и не погас свет. После окончания спецоперации они какое-то время встречались, но Щеглов боялся сделать главный шаг. Переходить к более серьёзным отношениям. Он чего-то ждал. А дождался лишь того, что она исчезла. Ему сообщили, что она уехала с одним из своих воздыхателей в другую страну. Но он не верил. И поэтому каждый вечер приезжал в ресторан, садился за столик и ждал. Ждал, чувствуя, как с каждым днём пустота внутри становилась всё тяжелее. — Товарищ полковник, — вырвал его из воспоминаний женский голос — низкий, с хрипотцой, как у той, кто давно не боится мужчин. — А что это вы один тут пьянствуете? Где девочки-стриптизёрши? Он не поднял головы. Только пальцы сильнее сжали бокал. — А зачем они мне? — хмуро произнёс Щеглов. — Ну как, — гостья взяла за горлышко графин с прозрачной жидкостью, покрутила его — медленно, лениво, с какой-то опасной грацией — и поставила обратно. — Чтобы вы хоть немного улыбнулись. — Мне и так хорошо, — тяжело вздохнул Щеглов, хотя внутри всё сжалось от этого жеста — обычно она всегда так делала, крутила всё, что попадало в руки, когда нервничала или дразнила. Вот только ОНА сейчас далеко. — Егор Александрович, может уже обратите на даму внимание, — гостья снова покрутила графин за горлышко, и от этого звука стекла по коже побежали мурашки. — Или я так и буду тут стоять как памятник Ришелье? — Да что вам от меня! — Щеглов резко поднялся, так что бокал едва не опрокинулся. А потом замер. Перед ним стояла Амелина. На ней было то же самое платье, в котором она в первый раз появилась в ресторане — чёрное, отделанное перьями. Оно струилось при каждом её движении, и перья чуть заметно дрожали, будто она только что влетела с мороза. Щеглов подошёл к девушке ближе и осторожно коснулся ладонью её щеки — мягко, почти молитвенно, чтобы убедиться, что это не мираж. Кожа была тёплой. Живой. — Оксана, — выдохнул он, улыбнувшись впервые за многие месяцы. В горле встал комок, но он даже не пытался его проглотить. Она же взяла его за руку и вытянула в центр зала. Не спросила, не предложила — просто сделала, как делала всегда. Музыка зазвучала чуть громче: медленное, тягучее танго, где каждая пауза тяжелее шага. — Мне сказали, что ты в Америке, — он притянул её к себе, и ладонь легла на талию так, будто всегда там была. — А вы разгоните всех своих осведомителей, — она провела прямой ладонью по его груди — сверху вниз, с нажимом, чувствуя, как под тканью пиджака колотится сердце. — Егор, ну какая Америка? Они делают «крещендо» — тот самый поворот, где она почти падает в его руку, а он держит так, будто от этого зависит её жизнь. И в этом движении, в этом доверии, в том, как она замирает на секунду, прежде чем выпрямиться, — всё, что она не говорит вслух. — У меня тут папа, — её голос срывается на полуслове. И Щеглов всё понимает. Они почти никогда не говорили об этом. Это слишком больно. До сих пор. Но сейчас она произносит это «папа» и, не останавливаясь, ведёт его в следующий пассаж, будто хочет перетанцевать саму боль. — Бабушка, друзья, работа… Звук её каблука о паркет — резкий, почти агрессивный. Она сокращает расстояние, прижимается грудью к его груди, и он чувствует, как часто она дышит. — Любимый человек, — шепчет она и касается его щеки. В её глазах — слёзы, которые она не позволяет себе пролить. И он понимает: «любимый человек» — это он. Но «папа» — это та рана, которую даже он не сможет залечить. И от этого танго становится совершенно другим. — А ты не хочешь поменять место работы? — спрашивает он, разрывая затянувшуюся паузу. Голос сиплый, но твёрдый. Как приказ. — И на какое же? — без всякого кокетства интересуется Оксана. В её интонации нет игры. Только усталость. Только надежда, которую она боится впустить. — Например, стать хозяйкой вот этого ресторана, — он обводит взглядом зал. — Как тебе свадебный подарок? Они замирают прямо посреди пасада — нога к ноге, дыхание ко рту. В зале тишина. Только где-то за стеной глухо гудит холодильник. И её сердце — он чувствует его даже через платье. Бешено. Испуганно. Жадно. — Ну, — задумчиво протягивает Оксана. А затем её взгляд меняется. Она смотрит на него так, будто видит впервые. — Подожди. Это ты… сейчас… — Всё будет, Оксаночка, — он бережно касается губами её ладони. — Кольцо, помолвка. Обязательно. Она не отвечает. Вместо этого делает шаг в танце — резкий, почти грубый, рваный. И он отвечает. Танго — это ведь всегда диалог. Она говорит: «Я боюсь». Он отвечает: «Я здесь». Она: «Я теряла». Он: «Я не уйду». — Если честно, — она запускает пальцы в его шевелюру, сжимает пряди, тянет — не больно, а отчаянно. — Единственное, что я хочу, это уехать вместе с тобой на месяц или два. На необитаемый остров, например. Чтобы никто нас не дёргал. Во всякие дурацкие командировки. Я так устала, Егор. Она говорит «устала», а он слышит: «меня используют, я работаю на износ, я боялась поверить, что ты меня ждёшь». Он молча прижимает её к себе крепче, и они продолжают танцевать уже почти без шагов — просто раскачиваясь в такт затихающей музыке. Через некоторое время мелодия стихает окончательно, верхний свет гаснет. Остаются только фонари-светильники на столиках. А влюблённые ещё долго стоят в пустом ресторане, просто глядя друг другу в глаза. И только когда Щеглов проводит большим пальцем по её скуле, стирая невидимую слезу, Оксана шепчет одними губами: — Папа бы тебя одобрил. А потом улыбается — в первый раз за этот вечер по-настоящему. И он улыбается в ответ. И танго, которого уже нет, всё ещё звучит между ними.