Степа есть Степа (Антонова и Данилов)

В буфете пахло растворимым кофе и усталостью. Степан Данилов, оперативник, который последние трое суток жил на адреналине и пятиминутках сна, рухнул на продавленный диван и, кажется, отключился ещё до того, как его голова коснулась валика. Сон был тягучим и чёрным, без сновидений, но мозг, привыкший даже в отключке держать ухо востро, продолжал работать на фоновом режиме. Дверь была открыта, из коридора доносился гул голосов, шаги и они убаюкивали ещё больше. Но вдруг в этой какофонии звуков чётко зазвучали два голоса. Один голос — строгий, тихий, принадлежал полковнику Рогозиной, которую Данилов и остальные научились узнавать уже по одному приближению. Второй — чуть громче и мягче — был голосом Валентины Антоновой. Судмедэксперт от Бога, душа всей ФЭС. Та, к кому бежали за советом, жаловались на жизнь и просто за тем, чтобы она погладила по голове и сказала: «Всё будет хорошо». С ней никто никогда не повышал голос. Это было невозможно, всё равно что кричать на весеннее солнце. Данилов, проваливаясь в вязкую дрёму, краем уха улавливал обрывки фраз, и его подсознание, словно детектор лжи, начало цепляться за знакомые интонации. Валентина говорила раздражённо. Это было настолько необычно, что даже сонное сознание Данилова встрепенулось. — …Галь, ты представляешь? — голос Валентины дрожал от обиды. — Я ему говорю: «Стёпа, так нельзя». А он смотрит на меня, как баран на новые ворота. И молчит. Молчит, Галь! А потом как рявкнет. Данилов замер. Стёпа? Это же про него. Степаном его если кто и зовёт то Рогозина и то, когда сильно сердится. А вот Валентина… Она в последнее время называла его только по фамилии. Неужели она настолько обижена? — Я ж для него стараюсь, — продолжала жаловаться Валентина. — Думаю, ну, устал человек, надо его пожалеть, ужин приготовить. А он вместо спасибо: «Оставь меня в покое, я работаю». И этот тон! Он никогда раньше так со мной не разговаривал. Слышишь, Галь? Никогда! Степан приподнял голову от дивана. Глаза слипались, но сердце забилось быстрее. Работает? Ужин? Господи, когда он в последний раз ужинал? Неужели он вчера, когда она подходила к нему с каким-то вопросом по делу, сорвался? Он помнил, что был зол — они с Березиным упустили подозреваемого и получили нагоняй от Рогозиной, — но чтобы накричать на Валю? Данилов попытался восстановить хронологию. Было? Не было? От усталости события смешались в кашу. Валентина вздохнула так тяжело, что Данилову стало душно. — Но самое обидное, Галь, — голос её стал тише, — он на мои слова внимания не обращает. Я ему про одно, а он упирается, как бык, и стоит на своём: «Степан сказал — значит, Степан прав». Вот что мне с ним делать? Я уже и не знаю. Мне кажется, он считает, что я недостаточно хороша для него. Что я всё делаю не так. Эти слова пронзили Данилова насквозь. Он застонал и перевернулся на спину, уставившись в потолок. Недостаточно хороша? Он что, посмел дать ей понять, что она недостаточно хороша?! Она — Валентина, которая всегда найдёт нужные слова и улыбнётся даже в пять утра, которая переживает за каждого, кто заходит в это здание… Это он сам недостаточно хорош, если позволил себе сорваться на неё. Он услышал, как Рогозина что-то тихо спросила, и Валентина снова заговорила, чуть громче: — Что делать? Да ничего не делать. Степан есть Степан. Он думает, что если он главный в доме, то можно и голос повышать. Но я ведь женщина. Мне нужно, чтобы меня ценили. А он только смотрит на свои бумажки и ворчит. Вечно ему что-то не нравится: то посуда не так стоит, то он не туда положил, то я ему мешаю. Данилов сел. В ушах шумело от резкого подъёма. Посуда? Бумажки? Он вспомнил, что утром, зайдя в морг, бросил папку с распечатками на её стол слишком резко. Может, она это восприняла как неуважение? Он машинально потёр виски. «Стёпа есть Стёпа» — эта фраза звучала как приговор. Он совершенно проснулся, когда голоса затихли. Рогозина, держа в руке зазвеневший телефон, коротко кивнула Валентине и вышла в коридор, уже отвечая на вызов. Данилов вскочил с дивана так резко, будто его окатили ледяной водой. Глаза его были дикими, лицо бледным, а руки слегка дрожали. — Валя… — начал он хрипло. — Я… Он засуетился у стола, поставил две кружки, нарезал бутерброды. Слова застревали в горле. Чёрт, как же он ненавидит эти разговоры. Но надо. Он же мужик. — Валя, — выпалил он, глядя ей в глаза. — Послушай. Я дурак. Я, наверное, сорвался на тебе, нагрубил, сам не помню… Устал, но это не оправдание. Если я тебя обидел, ты прости меня, пожалуйста. Я не хотел. Это всё из-за этого дела, будь оно неладно, нервы… Но ты права, я вёл себя как свинья. Валентина, которая как раз подносила кружку ко рту, замерла. Её глаза удивлённо округлились. Она поставила кружку обратно на стол и, склонив голову набок, уставилась на него с неподдельным любопытством. На её лице медленно расплывалась озадаченная улыбка. — Степа… Данилов, — медленно произнесла она. — Ты чего это? — Ты же жаловалась на меня, — выпалил он, чувствуя, как его щёки заливает краска. — Я слышал, извини, случайно. Про то, что я грубый, что голос повышаю, что не ценю… Про ужин, про посуду… Я… короче, я всё понял. Исправлюсь. Честное слово. Валентина моргнула. Потом моргнула снова. И вдруг её плечи затряслись от смеха. Сначала тихого, потом — звонкого, заливающегося, который эхом разнёсся по всему буфету. — Степа, — выдохнула она, вытирая слёзы. — Данилов, золотце. Ты что, прослушал всё это и решил, что я про тебя? Данилов застыл, чувствуя себя полным идиотом. — А… а про кого же? Валентина, продолжая смеяться, прижалась к его плечу. От неё пахло хвоей и чем-то родным. — Ты же вчера у нас в гостях был? — Данилов кивнул. — Ты что, забыл, как мужа моего зовут? — спросила она, всё ещё улыбаясь. — Степан. Мой муж Степан. Он у меня, знаешь, дизайнер. Вот он со своими чертежами и линиями совсем меня затирать начал. Пришёл злой, всё ему не так. Я Гале и пожаловалась. Данилов открыл рот, потом закрыл. До него дошло. «Стёпа есть Стёпа» — это про мужа. «Он главный в доме» — про мужа. Посуда, ужин, бумажки — всё про того, другого Степана. — Господи… — выдавил он и тоже улыбнулся, чувствуя, как с души сваливается неимоверный груз. — А я уже мысленно рапорт написал. Валентина рассмеялась ещё громче: — Ой, не могу! «Я дурак»! «Сорвался»! Да где ты видел, чтобы я на вас Гале жаловалась! А ты так у нас вообще тише воды, ниже травы, даже когда пьяный, и то вежливый. Данилов выдохнул, и его лицо наконец расслабилось. Он взял со стола свою кружку и сделал большой глоток. Кофе был горячим и горьким, именно таким, как он любил. — А то, что извинился, — это, между прочим, хорошо, — добавила Валентина уже серьёзно, но с искоркой в глазах. — Я за тебя теперь спокойна. Такой мужик, который умеет признавать ошибки — это редкость. Жениться тебе пора, Данилов. Жениться. Он поперхнулся кофе. — Я уже один раз женился, сразу вдовцом стал. Больше не хочу. Валентина на мгновение замерла, в её глазах мелькнула тёплая грусть, она лишь покачала головой и чуть сжала его ладонь. — Всё равно, — сказала она тихо. — Но факт остаётся фактом: ты у нас хороший мужик. Данилов помолчал, глядя в кружку. Потом поднял глаза и усмехнулся: — Валя, а хочешь, я с твоим мужем поговорю? Как Степан со Степаном. По-мужски. Объясню ему, что такую женщину обижать нельзя. Валентина сначала удивлённо вскинула брови, а потом рассмеялась — тепло, по-домашнему: — Да ладно, Степ. У него проект новый. Сдаст — и успокоится. Мы же все такие: пока что-то не выходит — весь мир виноват. Данилов улыбнулся и дружески приобнял Валентину за плечо, чувствуя себя одновременно и крайне глупо, и невероятно легко.