Часть 29

Феликс выбрался из пещеры на рассвете. Ему неважно спалось: течка действительно началась, и лишь благодаря отвару из трав, что нашлись у Сонхва, он чувствовал только слабость и тошноту. Хонджун по- прежнему в себя не приходил, но все больше напоминал спящего, нежели бессознательного, и это немного успокаивало тревогу за него. Хенджин незадолго до рассвета принес добычу и ушел отдыхать в свой закуток, Сынмин, Есан и Чонин, видимо, смотрели десятый сон, а Сонхва, поставив мясо тушиться, прикорнул прямо в главной пещере. Феликс взобрался на камень и, прикрыв глаза, вдохнул еще прохладный воздух: такой свежий, чистый и вкусный… Непонятный булькающий звук заставил омегу открыть глаза, и отшатнуться. В десяти метрах от него стоял… Нет, определённо это был не человек потому что в рассветном солнце его глаза сияли золотом. Берсерк. Феликс резко выдохнул, вдохнул и онемел. Альфа — точно альфа — стоял, также замерев, и неотрывно, не моргая смотрел на Феликса. Но самое поразительное — это непередаваемый взгляд незнакомца. В нем смешалось столько всего, что это пугало и смущало одновременно. Омега моргнул и закусил губу, не зная, что делать в такой ситуации. Бежать? А смысл? Его точно догонят. Это ведь зверь! Папа и отец говорили… Феликс оборвал собственные мысли. Родители говорили многое. И во многом ошибались — теперь он точно это знает. Могли ли они ошибаться и в отношении берсерков тоже? Пока омега стоял, замерев, альфа не шевелился, раздираемый противоречивыми чувствами, что бушевали внутри. Вчера вечером они сделали привал, но ночью Чан проснулся, почувствовав Его аромат. Он сшибал с ног, он парализовывал волю, он заставлял зверя рычать, скулить и выть. Не обращая внимания на окрики клана, Чан понесся по следу аромата, бежал так, что, казалось, вот- вот выплюнет внутренности, что скручивало узлом. Он несся как оголтелый всю ночь, до самого рассвета, а потом встал, будто бы врезавшись в невидимую преграду, пораженный до глубины души открывшимся зрелищем. У восточных скал на валуне стоял Он: его светлые волосы освещало рассветное солнце, заставляя их светиться. Одетый в светлые развевавшиеся на ветру одежды, он смотрел своими бесконечно прекрасными глазами на Чана. Смотрел ясным чистым взглядом, от которого хотелось плакать. Чан порывисто выдохнул и когда вдохнул, его будто молния поразила. У Него течка. Аромат, что слаще меда, нежнее любого цветка, он проникал не только в легкие, он забирался под кожу и оседал, окончательно подчиняя себе. И вдруг Он пришёл в движение. Отпрянул, словно испугался. Чан едва смог сдержать скулеж. Испугался, Он его испугался! Отчаяние пронзило альфу с ног до головы, ноги подкосились и он осел на колени, продолжая смотреть на Него, безмолвно умоляя не пугаться и сходя с ума от того, что не мог произнести не звука. И тут Он пришел в движение снова, спрыгивая с валуна и направляясь прямо к Чану, которому казалось, что его сердце разорвется прямо сейчас. Он жадно впитывал Его образ, каждую черту Его облика: овальное личико с красивыми, поцелованными солнцем щеками, пухлые влажные розовые губы, аккуратный носик и прекрасные, бесконечно прекрасные глаза. Чан смотрел, не смея моргнуть, когда Он подошел, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки — так близко, что в это не верилось — и произнес волшебным, низким для омеги голосом: — Ты ведь не желаешь мне зла, правда?