Часть 2. Идзаки

С утра мать ушла, когда Идзаки ещё спал: на столе ждала накрытая полотенцем тарелка с гренками и яичницей. В холодильнике оставался ещё вчерашний рис и оякодон из супермаркета, но аппетита не было, да к тому же Идзаки проспал: пришлось срезать дорогу в школу переулками, мимо массажных салонов, обшарпанных лав-отелей и сэнто с наполовину закрытыми розовым картоном окнами и парой ободранных декоративных деревцев у входа. На углу стояли две девицы в коротких юбках и на высоченных шпильках: курили после трудовой ночи. Одна из них проводила Идзаки усталым взглядом густо накрашенных глаз. Мияко, старшая сестра его одноклассника по Эбидзуке. Мимо заброшенной стройки и чахлого сквера пришлось бежать бегом, но зато на школьный двор Идзаки влетел одновременно со звонком. Считай, и не опоздал. Первым уроком стояла история, а это был предмет, в котором кое-какие академические успехи являли даже самые тупые из судзурановцев. За это стоило благодарить аниме, мангу и кино, без конца обращавшихся к одним и тем же сюжетам: по крайней мере, Сэнгоку от Бакумацу уверенно отличали все. К семестровому проекту по истории, к тайному ликованию преподавательского состава, ученики тоже отнеслись благосклонно: пару недель самые отчаянные хулиганы школы увлечённо клеили после занятий макеты замка Мацуэ, храма Сэнгакудзи или святилища Ицукусима из папье-маше и картона и реконструировали инцидент у ворот Хамагури. В другой день Идзаки провёл бы вполне приятный час, слушая монотонный голос учителя, рассказывающего о послевоенном восстановлении Японии и течении нихондзинрон, но не сегодня. Он занял заднюю парту, шуганув оттуда кого-то из одноклассников, положил сумку на столешницу, скрестил поверх руки и уткнулся в них лбом, чувствуя, как неумолимо накатывает мутная дремота. Небольшой запас бодрости, позволивший добраться до школы, иссяк, оставив только тяжёлую голову и беспокойство. Не о чем тут было дёргаться. Завтра всё закончится. Пакет со всем содержимым остался стоять дома под кроватью. Главное, перетерпеть ночь. Это же испытание, простой тест на выдержку. Идзаки прикрыл глаза. Пятнадцать минут, пообещал он себе. А потом он досидит до конца урока, соберётся, сделает лицо поспокойнее и встретится с Гэндзи.

***

...Всё у Идзаки было нормально, спокойно и под контролем, пока в Судзуране не появился Такия. Ну ладно, не то чтобы совсем без проблем, но хватки и ума Идзаки хватало, чтобы лавировать в не очень-то мутных водах Судзурана. Чего там напрягаться: выучи правила, оцени людей вокруг и вперёд. Держи голову над водой, не забывай посматривать по сторонам и бей на упреждение. А потом Макисэ, который два года посылал Сэридзаву на мыс Соя, подкатил к Идзаки с разговорами про Такию Гэндзи. Макисэ Идзаки уважал. Его уважал даже этот гондон Токадзи, воображавший себя не иначе вторым Куродой Нагамасой. Ну и если честно, Идзаки был заинтригован. Такию он до этого видел только издалека: самого его куда больше занимала Дьявольская троица из Эбидзуки. Нет, Идзаки не собирался заманивать их в свою банду — Кирисима был проблемным и слишком выделывался, — но дразнить его было забавно. На самом деле Идзаки нравился мелкий пиздюк, нравилась его команда, а роль сэмпая оказалась несложной и приятной. Однако прежде чем вежливо и уважительно послать Макисэ, следовало хотя бы взглянуть на этого новичка поближе. Из вежливости и уважения. Идзаки назначил встречу на перемену, аккурат между обедом и переговорами с Кирисимой, мысленно поставил «галочку» и выкинул вопрос из головы, сосредоточившись на тесте по физике и запланированном на вечер кутеже в баре. Такия и правда явился один, всё, как договаривались. Значит, наглый и тупой, подумал Идзаки. Сильный — но это ожидаемо, должна же была его наглость и тупость на что-то опираться. Высокий — выше Идзаки, и если бы тот не сидел на кромке старого фонтана, заранее устроив сцену для представления, а стоял, это было бы заметно. Какой-то расхлябанно-гибкий, хлёсткий, будто кожаный ремень, с острыми широкими плечами под расстёгнутым пиджаком. Чёрные — чернее масляных чернил — волосы, бритые виски, на левом — две выскобленные до белизны полоски. — Макисэ сказал, что ты присоединишься ко мне, — сказал Такия. Голос у него был глуховатый, и говорил он нехотя, жуя слова, но смотрел прямо в глаза, тяжело и неприятно. — Присоединюсь, — Идзаки оскалился. — Но у меня есть условие. Когда дойдёт до драки, с Сэридзавой буду драться я. Я, а не ты. — Что?.. За спиной Такии — напрягшейся, вмиг окаменевшей спиной — во двор повалили люди Идзаки. Оскал никак не сходил с лица, Идзаки чувствовал, как сводит скулы, скашивая ухмылку набок. Он знал это за собой: улыбочки в напряжённые моменты у него выходили одна другой страшнее, можно сразу позировать для постера «Чужого». А потом всё полетело куда-то в пропасть. Летело, летело, а Идзаки дисциплинированно махал руками, изображая крылья. Дна всё ещё не было видно, но за время падения Идзаки приловчился любоваться мелькающими мимо пейзажами. Ну, и с Такией пришлось смириться. Вроде того, как обывателям, выбежавшим на улицу на грохот, пришлось смириться с существованием ящера-переростка, громящего Токио. Где-то там в уютных офисах остались бенто, захваченные утром из дома, семейные фото на столах и глупые безделушки на полках. Сраная Годзилла.

***

— Здорово. Идзаки выпрямился, чудом не вписавшись башкой в створку окна — за время урока кто-то успел открыть его, спасаясь от жары. Заморгал, пытаясь прогнать муть перед глазами. Шея затекла, мир казался зеленоватым, будто смотришь на него сквозь бутылочное стекло. Рядом обнаружилось обтянутое чёрной штаниной бедро, опирающееся о подоконник, и металлическая цепочка, одним концом закреплённая у белого кожаного ремня, а другим — пониже кармана. У Идзаки была на штанах такая же, ну, разве что ремень был чёрным, без выебонов — в Судзуране многие так носили. — И тебе не хворать, — сказал Идзаки цепочке. Блядь, похоже, он проспал весь урок. В буквальном смысле слова проспал школу. Класс был пуст, не считая них двоих, с улицы доносился приглушённый шум, возгласы и смех. Перемена. — М-м-м, — неопределённо отозвались сверху. Защёлкала зажигалка. Идзаки послушал пару секунд, рассматривая пряжку на ремне, и обречённо полез в сумку. Зашарил на ощупь, вытащил свою «Zippo». Сигарета, уже зажатая в губах, понятливо склонилась пониже. — Что ты, блядь, с ними делаешь?.. Ты в прошлой жизни оскорбил зажигалочного бога или что? На памяти Идзаки у того никогда не работала как следует ни одна зажигалка, а терял он их вообще десятками, так что вечно перебивался чужими. Чута, кажется, вообще таскал с собой запасную специально для главного, а пацаны уже привыкли и предлагали огоньку сами, не дожидаясь, пока попросят. Гэндзи прикурил. Пламя отразилось в глазах, подсветило радужки. Так близко граница между ними и зрачками становилась заметной, Идзаки это запомнил ещё с церемонии объединения банд. — Ты не пришёл сегодня на крышу, — говорил Гэндзи как всегда: чуть замедленно, будто сонно, и поэтому казалось, что сказанное не имеет для него большого значения, но Идзаки знал, что это не так. Рот Гэндзи открывал редко, это правда — он прекрасно знал предел своих ораторских талантов, — и именно поэтому слова были важны. Гэндзи прибегал к ним, когда не мог объясниться или достичь цели с помощью более простых для него методов: драки или действий. Идзаки он не бил ни разу, а действий между ними… ну, в последний раз вышло как-то даже слишком много. Идзаки едва не засмеялся. Гэндзи пришёл объясниться! Гэндзи решил, что Идзаки избегает его после выходных, и решил поговорить. И со своей точки зрения, он, конечно, правильно рассудил, но… Идзаки понятия не имел, как сказать ему, что их развлечения в комнате Гэндзи не то чтобы отошли на второй план после всего, что случилось с Идзаки после, нет — но вовсе не они были причиной того, что он второй день избегал встреч и сбрасывал звонки. Твою мать. Кажется, у Идзаки в пустом классе сейчас будет то, что в материных сериалах называли «выяснение отношений». И что хуже всего — это важно. Всё, что связано с Гэндзи, — это важно. — Ну, не пришёл. Я проспал, — Идзаки с силой потёр руками лицо. Мутная тяжесть в голове осталась, но дремота слетела окончательно. — Блядь. Слушай, я правда… Короче, дело не в этом. У меня кое-какие проблемы дома. Завтра я всё улажу. — Завтра. — Ага. — И ты перестанешь от меня бегать. — Да я не… Гэндзи! Слушай, я правда не хотел, чтобы это так выглядело, ясно? — Как? — Как будто я от тебя пытаюсь свалить на мыс Соя, — Идзаки поморщился. Он совершенно не собирался выделываться. Большинство ребят в Судзуране даже не понимали, куда он их посылал, и тем более не секли подтекст. А сейчас как-то само вырвалось. Гэндзи вытащил окурок из рта, покрутил в пальцах, кивнул на зажигалку, которую Идзаки так и не спрятал обратно. — Сэнкью. Лады, я пойду. Остров Бэнтэндзима. — А? — Самая северная точка Японии. Она на самом деле не на мысе Соя, а на Бэнтэндзиме. Ну, такая мелкая необитаемая жопа мира, — Гэндзи одним движением отправил окурок в окно, отвалился от подоконника и двинулся на выход. — Мудак, — помолчав, сказал Идзаки. Гэндзи, не оборачиваясь, вскинул руку с оттопыренным средним пальцем вместо «пока». Стукнула о косяк дверь, и стало тихо. За окном щебетали птицы и орали школьники, обычные дневные звуки. Во дворе кто-то кого-то бил. Хренов Гэндзи. То от него днями лишнего слова не допросишься и мычит на каждый вопрос, то вот выдаёт что-то… вроде Бэнтэндзимы. Или той речи по школьному радио перед Хосэном. Ну не мудак ли? Вот именно. Идзаки вытащил сигареты, прикурил, выпустил струю дыма в окно. События прошлой субботы крутились в голове, как мелодия на репите. Ему всё ещё казалось, что он спрыгнул с многоэтажки, задержав дыхание и не зная, что внизу — бетон или спасательная воздушная подушка.

***

...Если Сэридзава объективно был хорош, то Тацукаву Идзаки недолюбливал иррационально и на уровне инстинктов. Он прекрасно видел и со стороны мог оценить обаяние Сэридзавы. Тот обладал, что называется, прирождёнными лидерскими качествами: у него был хребет, но при этом как раз та доля гибкости, что позволяет цеплять и удерживать рядом самых разных людей. Оценить — да, объективно — сколько угодно. Субъективно Идзаки с Сэридзавой были вроде одинаково заряженных частиц, которые взаимно отталкиваются. В Идзаки срабатывала кошачья привычка гулять вне стаи — он никогда не смотрел слишком раскрученные фильмы, не слушал попсу и не ухлёстывал за самыми популярными девчонками района. Искал что-то поэксклюзивнее, иногда — откровенно странное, иногда — в ущерб выгоде. В Сэридзаве, вероятно, срабатывало обострённое чутьё на людей — он раз и навсегда понял, что с его компанией Идзаки не уживётся, и на этом закрыл для себя вопрос. Окончательной точкой стала их единственная за два года драка один на один. Все всё выяснили, иерархия была установлена и утряслась за прошедшие после Хосэна полтора месяца — о чём тут ещё говорить? Но все эти тонкости межвидовых, бля, отношений Идзаки при нужде смог бы разложить по полочкам и объяснить хоть себе, хоть другим. С неприязнью к Тацукаве всё было и сложнее, и интереснее. …Иррациональной, да. И на уровне инстинктов. В чём-то Идзаки ему завидовал, в чём-то почти презирал. И предпочитал обходить по большой дуге. Не только из-за Сэридзавы — дразнить того без необходимости лишний раз не следовало, но бояться Идзаки его не боялся никогда. Нет, дело было в самом Тацукаве. Приятный, улыбчивый парень, по меркам Судзурана даже относительно безобидный. Не пьянеющий от крови псих, как Урусибара, не сорванный с тормозов непредсказуемый истерик, как Каваниси. И не придурок вроде Гото, такой ничтожный, что его все сбрасывают со счетов, и именно этим и опасный. Никакого дерьма за Тацукавой Токио не водилось. Верный друг, крутой и принципиальный чувак. Хороший, даже превосходный боец. Впрочем, в прямом бою Идзаки его положил бы. Идзаки знал себе цену — пусть он не был сильнейшим в Судзуране, но в негласной школьной табели о рангах удерживал твёрдое третье место. Возможно, даже условное второе, если принять за аксиому, что Сэридзава и Гэндзи в драке оба первые. Но третье-то уж точно. Тацукава всего лишь входил в десятку, и всё же связываться с ним Идзаки избегал. Что-то в этом парне было роковое, как в героях старых кайданов. Собственно, в тот единственный раз полтора года назад, когда Сэридзава явился прощупать Идзаки лично, именно это ему он и выдал. — Не то чтобы мне не нравилась твоя крыша и диван, — сказал Идзаки, глядя в жгуче-карие, красивые, как у девушки, глаза. Он говорил тихо и чуть в стороне от своих и чужих людей — это был не Токадзи, продавливать Сэридзаву было бесполезно, а говорить такое нужно было по возможности без свидетелей. — И маджонг я уважаю. Хотя дартс лучше. Но, Сэридзава… к твоему Тацукаве я в одну банду не пойду. — И добавил совсем тихо: — Я слышал, что он сказал Каваниси. Сэридзава тогда глянул в упор — Идзаки возвышался над ним даже при своих условных ста семидесяти пяти сантиметрах, — покатал желваки на челюсти. Развернулся и ушёл, так и не глянув на своих парней. Те, растерянно переглядываясь, потянулись за ним сами. А Идзаки смотрел вслед и украдкой переводил дыхание, очень надеясь, что со стороны не видно, как его потряхивает. Нет, Сэридзавы он не боялся. Сэридзавы, защищающего Токио… Сложный вопрос, требующий обдумывания. Идзаки прекрасно знал, что тронул «чешуйку дракона». Зацепил единственное уязвимое место. Но после этого Сэридзава перестал поджидать его на нейтральных территориях, прекратил звать в банду и сделал вид, что вообще забыл о его существовании. Идзаки посчитал, что риск стоил результата. Когда появился Гэндзи, всё ещё больше усложнилось. Хотя о Тацукаве тот говорил мало и неохотно даже по собственным меркам. Гэндзи был эксклюзивом. Идзаки это понял на пятую минуту знакомства, когда Гэндзи поднялся на ноги, отхаркался кровью и попёр на него мимо ребят. Он был такой, как надо. Идзаки сделал выбор — и не пожалел. О том, что вообще ввязался в Такию Гэндзи, жалел каждый день, о том, что именно в Такию Гэндзи — ни разу. Если с вами случился пожар — горите, и всё такое. Идзаки не обладал способностью Тацукавы, понимающего своего Сэридзаву без слов. То, как те двое общались, вообще временами больше походило на какое-то стрёмное чтение мыслей. Но он не мог не проводить параллели. Идзаки прекрасно осознавал, что занимает при Гэндзи то же положение, что Тацукава при Сэридзаве. Чута так стремился угодить, что будь Гэндзи другим человеком, давно бы стал у банды мальчиком на побегушках. Макисэ был отличным «силовиком», и у него хватало здравомыслия и влияния, чтобы удерживать Гэндзи, когда того заносило. Но только Идзаки из них троих имел шанс сделать так, чтобы удерживать не пришлось. Иерархия любой подростковой банды — это иерархия стада бонобо, где вожак имеет всех, кто слабее, и его же, стада, кругозор. Идзаки был достаточно циничен, чтобы это понимать. Другой лидер уже давно загнал бы их всех в эти рамки, но Гэндзи искренне пытался дружить. Читать настроение и угадывать его желания без слов Идзаки не мог, но зато он всегда понимал, что Гэндзи говорил. Все его слова. Учитывая косноязычность Такии, это был талант, впечатляющий не меньше, чем Тацукавина телепатия. Если Идзаки хоть что-нибудь понимал, то в жизни Гэндзи он стал ровно третьим таким человеком после Такии Хидэо и Катагири Кена. И это, чёрт возьми, льстило. Это выводило на ответную откровенность, даже если Идзаки в глубине души понимал, какая ж всё это жопа. У Чужого под бронированной шкурой оказалась не только кислота, а Годзилла, без труда изловив и зафиксировав безмозглую тварюшку, с лёгкостью доковырялась до мягкого подбрюшья. И теперь увлечённо его потрошила. И именно с разговоров-то всё и началось.

***

...Не то чтобы Гэндзи сторонился людей — ему нравилась компания, нравилось проводить время на свежем воздухе, он вообще предпочитал, так сказать, активные формы отдыха. В этом плане возня у бассейна и импровизированные бейсбольные матчи были настоящей находкой: у Гэндзи светлело лицо, яснели глаза, он даже улыбался — полный пиздец, Идзаки свалился в бассейн, когда увидел это впервые. В одиночестве Гэндзи быстро скатывался в какую-то чёрную хандру, подозрительно похожую на длительную, вялотекущую, растянутую на сутки истерику. Не зная, как с ней справляться, он начинал глушить это дело алкоголем, а по пьяни делался слезливым и дурным. Если Гэндзи оставался трезвым, место слёз занимали испепеляющие вспышки ярости. Этого Идзаки, понятно, не видел, и сознательно рассказывать о таком Гэндзи не стал бы. Нет, Идзаки сам восстановил развитие ситуации по случайным оговоркам: вспоминая о Катагири Кене, Гэндзи впадал в сентиментальное настроение и неизбежно выбалтывал больше, чем собирался. Ну и Макисэ кое-что упоминал. Короче, нет, одиночкой Гэндзи не был, даже наоборот. И в этом заключался корень проблемы. Потому что люди, общаясь, в большинстве своём — да, да, использовали слова. А Гэндзи и слова… А его способ взаимодействия через драки… А если всё это умножить на то, что Гэндзи в норме вообще-то был парень общительный… Короче, на этом месте у Идзаки начинала нехуёво пухнуть голова. Он бы, пожалуй, задался вопросом, как Гэндзи справлялся до Судзурана, но и так было ясно-понятно. Сын якудза, чувак, у которого за всю младшую, среднюю и два года старшей школы был всего один друг — и это в японской-то системе образования, этом аду интроверта, с её бесконечными школьными кружками, внеклассными проектами и спортивными секциями. Неудивительно, что при такой насильственной социализации вчерашние школьники массово превращались в хикикомори. И давайте не будем упускать из виду, что за тем самым единственным другом Такия попёрся в Судзуран. Выходил такой запутанный клубок с множеством торчащих ниток, что Идзаки даже мысленно отказывался его трогать и что-то там анализировать. Прояснив для себя вопрос с друзьями и компанией Гэндзи, Идзаки следовало бы остановиться. Но чёрт возьми, в какой же это пацанской компании не всплывал вопрос с девчонками? Особенно под пиво. Особенно как-нибудь вечерком в клубе. Особенно, если перед глазами постоянно вертится Айзава Рука — роскошная, если честно, куколка, не во вкусе Идзаки, но — роскошная. Кто бы удержался? — Чего тебе не хватает? — разглядывая Руку на сцене — джинсы в обтяжку, выпирающие сиськи под светлой блузой, едва подкрашенное нежное лицо, — лениво спросил Идзаки. Пиво шло отлично, они допивали третью кружку, от сигаретного дыма воздух в клубе стал сизым, и от этого всё вокруг казалось размытым и слегка нереальным. В голове чуть звенело — от усталости, утренней драки, выпитого и выкуренного. В общем, атмосфера располагала. — Всего хватает, — Гэндзи тоже не сводил глаз со сцены, в радужке у него отражались разноцветные огни подсветки. Рассеивались и без следа исчезали в черноте. Идзаки повернул голову, уставившись на твёрдый профиль, сонно опущенные уголки губ, сигарету в углу рта. Сдвинул очки повыше на макушку и медленно выпустил дым, дунув Гэндзи на щёку: обозначил интерес. Тот не поморщился от дыма, не повернулся нормально, только скосил на Идзаки глаз, не двигаясь — точь-в-точь как… ну ёб, как ворон. — Всего хватает, говорю же. Что Гэндзи Руку динамил, не было таким уж секретом. Ну то есть для Идзаки — не было. Понятно, уязвлённая гордость не позволила бы Руке распространятся, а Гэндзи был не из тех парней, кто треплет языком о таких делах. Так что те из пацанов, кто был не слишком близок к нему, действительно считали, что у главного там давно всё на мази. Ну а из остальных… Уважение Чуты к Гэндзи было слишком велико, так что он помалкивал, а Макисэ слишком остро осознавал собственные неудачи на любовном фронте, а потому не мог ясно оценить чужие. Но Идзаки — Идзаки, конечно, знал. И Гэндзи знал, что Идзаки знает. Честно говоря, до этого Идзаки придерживал свою фантазию. Рука была что надо, статусная девочка, для посторонних всё выглядело однозначно, а проблемы в личной жизни никак не мешали Гэндзи управляться с бандой. Так что Идзаки твёрдо сказал себе, что всё остальное его интересовать не должно. Пару раз у него даже мелькала мысль, что Гэндзи может быть девственником. Ну а что? Есть такие парни, у которых всё уходит в драки или там спорт, а нагрузки Гэндзи точно хватало, чтобы унять гормоны. Судя по тому, как он замолкал и надувался в присутствии Руки, Гэндзи плохо представлял, как следует вести себя с девушкой. Если отмолчаться не получалось, начинал грубить и нёс такое, что будь на месте Руки Идзаки, он бы, честно говоря, уже кавалера послал. То ли Рука была покрепче, то ли понимала что-то в Гэндзи лучше, то ли он ей зачем-то сдался настолько, что имело смысл терпеть эти выматывающие попытки общения — Идзаки понятия не имел, но история «самая популярная девочка плюс самый крутой парень района» продолжалась полгода и заканчиваться не собиралась. — А Рука как же? — с любопытством спросил Идзаки. — Раз уж тебе «всего хватает», — он обозначил пальцами кавычки. Не, ну может Гэндзи достаточно девушку подоставать и разок в неделю отбить у отморозков в переулке, чтобы словить оргазм, хер его знает какие бывают фетиши. — Лишнее. А ебать мне есть кого. Идзаки от удивления чуть сигарету не проглотил. Вечер откровений у него получился такой, что он потом ещё дня два в голове всё это укладывал.

***

...Если коротко, у Гэндзи с Рукой действительно были проблемы, но и близко не те, что, скажем, у Макисэ. Папаша Такии, помимо клубов, игральных автоматов, казино и, каким-то краем, шоубиза, крышевал ещё и несколько борделей. Это если говорить об относительно легальной части бизнеса. Про полностью легальный, как и про не столь безобидные сферы семейной деятельности Гэндзи не распространялся, а Идзаки был рад не знать. Когда Такия Хидэо принимал в доме гостей, культурно отдыхал с подчинёнными или просто решал разнообразить себе досуг, из ближайшего заведения привозили девочек. Ясное дело, самых чистых, умелых и молоденьких, в количестве с запасом. Время от времени Хидэо оставлял одну-двух таких пожить в доме на недельку, когда бабу хотелось иметь под рукой постоянно. Девицы трогали старинные мечи, ахали над коллекцией расписных бумажных вееров, купались в бассейне, готовили на кухне и пытались воспитывать «вака-саму». Потом Хидэо отправлял их, откуда явились, и всё повторялось по кругу с начала. Непонятно, знал ли Хидэо, что очередная «новая мама» приобщила Гэндзи к сексу, когда он ещё учился в средней школе. Ничего другого она, похоже, не умела, вот неуклюжие попытки воспитания и съехали в привычную профессиональную область. Такия-старший придерживался позиции, что в правительстве не дураки сидят и им лучше знать, когда там у подростков наступает возраст согласия. Так что с тринадцати Гэндзи получил полную свободу распоряжаться собой как заблагорассудится, пока дело не доходит до реанимации. Он курил в доме, разорял отцовский бар и время от времени уводил к себе одну из цыпочек — в четырнадцать уже набрался наглости, чтобы впервые явиться в прихожую и пройтись вдоль стайки девиц, рассматривая и выбирая. Хидэо только хмыкнул, не то насмешливо, не то задумчиво, а пившие с ним в тот вечер вакагасиры и пара лучших бойцов уважительно поцокали языками: вака-сама совсем мужчина. К старшей школе опыта у Гэндзи было завались. Пока его сверстники переживали первые яростные прыщавые гормональные бури, кончали в штаны при виде случайно задравшейся девичьей юбки, дрочили на краденные из киосков журнальчики с обнажёнкой и передавали друг другу диски с порнухой, у него был регулярный трах несколько раз в неделю. Причём обслуживали его умелые и понимающие девицы, так что Гэндзи перепробовал такое, про что другие парни могли разве что фантазировать. Гэндзи развлекался сразу с двумя девчонками, вставлял во все дырки, позволял себе отлизывать и делать глубокий минет. Словом, до Судзурана у Гэндзи секс не просто был, а и успел местами ему надоесть. Вставало у него по-прежнему как у всякого здорового восемнадцатилетнего парня, но первый острый подростковый пик, когда без разбору вскакиваешь на любое тело, лишь бы в нужной позе стояло, уже схлынул. «Свой» тип у него тоже был, Гэндзи нравились рослые девицы с формами, лучше полукровки ну или хотя бы с крашеными волосами: у японок редко встречалась та разновидность фигуры, которая казалась ему привлекательной. При этом он ни разу не был на свидании и никогда ни за кем не ухаживал. Учитывая его круг общения и коммуникативные способности, вплоть до Судзурана у Гэндзи просто не было нужды в девушке. Он не завёл подружку в средней школе, как большинство его ровесников, никого не водил в кафе-мороженое и в кино, не покупал безделушки в дешёвых магазинчиках и никому не дарил шоколад на Валентинов день. Сексуальное влечение — то, что подталкивает подростков на скользкий путь школьных романов, — у него было где удовлетворять, о чём разговаривать с девчонками он понятия не имел, а его косноязычность, битая рожа и фамилия в свою очередь отпугивали их самих. Айзава Рука стала первой, кто преодолел или проигнорировал все эти препятствия, продолжив общение с Гэндзи несмотря на сопутствующие проблемы. И Гэндзи, чёрт побери, понятия не имел, что с ней делать. Не трахать — на это его соображения хватило. Он прекрасно понимал, что Рука не была одной из проституток, к которым он привык. Также Гэндзи осознавал, что Рука — это удача, большая, непредвиденная удача, сама свалившаяся в руки. У главаря должна быть подруга, достойная его. Доступные девочки это хорошо, и такое, конечно, тоже может поднять авторитет в банде, но официальная девушка это совсем другое. Рука была красивой, талантливой, популярной, с классной крутой подработкой, хорошо училась, помогала родителям и была из приличной семьи — порядочной, полной и со скромным, но достойным уровнем жизни. Не зануда, не заучка, — настоящая королева района. С такими девчонками встречались всерьёз и на таких женились. Но ухаживать Гэндзи не умел и, если честно, не хотел учиться. Он не очень понимал смысл во всех этих лишних телодвижениях. Стадию неловких поцелуйчиков и изрисованных сердечками записочек в жизни он благополучно проскочил и было уже слишком поздно, чтобы навёрстывать. Собственно, их с Рукой отношения держались исключительно на терпении и усилиях самой Руки. Так что так оно и продолжалось, зависнув в неловком равновесии: Гэндзи по меньшей мере дважды в неделю посещал клуб, смотрел на Руку на сцене, после выступления оплачивал ей коктейль и ужин и провожал домой. Изредка они пересекались где-нибудь возле рынка или в парке, где Рука пила кофе из автомата и ела мороженое, присев на скамью в тени, а Гэндзи торчал рядом с сигаретой, как особо мрачный телеграфный столб. В какую сторону двигаться из всего этого, Гэндзи в душе не ебал и не очень-то приветствовал любые изменения. Пока Рука не требовала ничего нового, он ничего и не собирался предпринимать.

***

Что делать со всей этой информацией и делать ли что-нибудь в принципе, было непонятно. По зрелом размышлении Идзаки решил, что лучшей тактикой будет та, что и прежде: не вмешиваться, не лезть и ничего не советовать. Любопытство он удовлетворил, помочь ничем не мог, нужна ли тут вообще какая-то помощь уверен не был, а Гэндзи явно не оценил бы инициативу. Но не думать у Идзаки не получалось. Сам он расстался с девственностью в нормальные пятнадцать с Мияко, старшей сестрой одноклассника — всё как в какой-нибудь дешёвой манге. Только если у Гэндзи манга была хентайная, то у него среднего пошиба этти-ромком. Мияко Идзаки был искренне благодарен, главным образом за то, что в воображаемом списке планов на жизнь можно было поставить очередной воображаемый «крестик» и с облегчением закрыть вопрос: поступать в старшую школу девственником было бы откровенно зашкварно. С тех пор он время от времени встречался то с одной девчонкой, то с другой. В основном летом, когда времени было больше, а учёба и Судзуран отбирали внимания поменьше. Ему не нравились такие девушки как Рука, успешные и универсально красивые на любой непредвзятый взгляд. Кёко, идеально воплощавшая другой популярный типаж — миловидной невинной школьницы, будущей миловидной тихой домохозяйки, — тоже оставляла его равнодушным. Идзаки мог отметить их привлекательность, но она его не цепляла. Да и на всякую гайдзинскую экзотику, как Гэндзи, его не тянуло. В этом, видимо, Идзаки пошёл ни в мать, ни в отца. Двадцать лет назад Идзаки Юмэ была королевой района, как сейчас Рука: ходила по улицам с ножом в кармане, гуляла с самыми крутыми парнями и открывала самые денежные и опасные нелегальные гонки в префектуре. Девушки красивее среди грид-гёрлз не было. А ещё она неистово мечтала выбраться из всего этого в обычную жизнь. Ту, в которой было бы место чистенькой квартире с нарядными занавесками и кружевными салфетками, цветам на подоконнике и мужу-сарариману. Судьба подкинула ей студента-очкарика, которого компания таких же приятелей-ботаников, подзуживающих друг друга, вытащила с собой на приключение: посмотреть ночную автогонку без правил. Юмэ, вышедшая «на решётку», произвела на него неизгладимое впечатление. Полгода спустя студент уехал в Токио — пересдавать просаженную в пылу страсти сессию. Назад любовник Юмэ не вернулся: у студента оказалась состоятельная консервативная семья, приложившая все силы, чтобы отвадить от своего перспективного мальчика ушлую девицу. От студента Идзаки достались неплохие мозги и пристрастие к адреналиновым зрелищам, от матери — внешность и умение держать лицо. Сейчас Юмэ работала секретаршей в маленьком офисе и давно оставила девичьи мечты. Идзаки мать любил, но мировая психология на нём проебалась: девушки вроде Юмэ в юности никогда его не привлекали. Идзаки предпочитал самых обычных девчонок из самых обычных школ, не для богачей и не для хулиганов, а из нормальных учебных заведений без выдающейся репутации. Он охотно выслушивал рассуждения о книгах и оригами, танцевальных кружках и прочих невинных увлечениях, которыми его пытались поразить. Идзаки был не против претензий на интеллектуальность и глубокий внутренний мир, он честно дарил цветы, носил школьные сумки и терпел стайку хихикающих подружек, которым его рано или поздно пытались показать, как коня на ярмарке. Даже присутствовал на парочке домашних ужинов с родителями. Несколько приятных месяцев он трахал своих девочек в лав-отелях или на старом продавленном диване у себя в гостиной, а потом так же красиво и по-хорошему закруглялся с отношениями. Ни одна из бывших Идзаки не затаила на него обиду, и он этим гордился. Их номера телефонов он тут же выкидывал из своей записной книжки, но если случалось пересечься — всё-таки в одном городе живут — всегда останавливался поболтать и угостить газировкой или сладкой кукурузой. Однако в сухом остатке, — если оставить в стороне риторические вопросы, как говорил Марумото-сэнсей на уроках литературы, — история Гэндзи, поведанная под пиво и солёные орешки, изрядно подстёгивала воображение. Почти все парни из GPS посчитали бы её розовой мечтой. Любые цыпочки на выбор, любые услуги, круглосуточный режим «всё включено», никаких лишних трат и никаких последствий. Бедняга Макисэ, если бы узнал, рыдал бы от зависти. Идзаки… да что там, тоже не отказался бы кое-что попробовать. Из такого, на что обычную девчонку не раскрутишь. Но одно дело безобидные фантазии, и совсем другое реальность. Идзаки упустил из виду, что Гэндзи тот их разговор тоже запомнил, обдумал на трезвую голову и что-то там сообразил и порешал про себя.

***

...Когда через неделю Гэндзи впервые позвал Идзаки домой, отказаться было немыслимо. Была пятница, но с уроками вышло не очень: в школе проводили профессиональные консультации в преддверии выпуска. Учителя в эту пору каждый год страдали, потели в костюмах, вытирали испарину платками и превозмогали, а третьегодки поголовно делались угрюмыми и агрессивно-затравленными. Развесёлые деньки в Судзуране с его ясными и понятными правилами подходили к концу, впереди маячила серая и паршивая взрослая жизнь. Одному Риндаману всё было по барабану, он умудрился застрять в раю и явно не собирался разменивать ангельский престол на предложения из стопки брошюрок, которую раздавали всем выпускникам. Весьма тощей, надо сказать, стопки — со средним-то выпускным баллом по школе. Идзаки хорошо осознавал, что его, так сказать, позвали в клуб с очень ограниченным доступом. Не потому даже, что Такия-старший не пустил бы на порог одноклассников сына, нет, просто Гэндзи даже мелким всё про свой дом понимал и в принципе тяжело сходился с людьми. Идзаки, наверное, был первым после Тацукавы, кто удостоился. Он разулся в гэнкане и старался не вертеть головой, идя следом за Гэндзи через просторный, очень старомодный тёмный дом, заставленный антиквариатом. Низкие потолки, лакированное тёмное дерево, напольные вазы — вместо сухих цветов из них торчали цубы, и Идзаки подозревал, что катаны были не декоративные. Он поздоровался с человеком, который вышел из гостиной и стоял на пороге, — уважительно, но так, как здоровался бы с родителем любого из одноклассников, и порадовался, что голос не дал петуха. Кажется, неплохо справился: Такия Хидэо на секунду задержал на нём взгляд непроницаемо-чёрных глаз, кивнул и проводил взглядом своего отпрыска. Гэндзи буркнул под нос нечто вроде «Здоров», но хода не сбавил. Откуда-то из коридора по пути выглянул мужик в униформе: то ли современная японская версия дворецкого, то ли телохранитель, то ли помесь того и другого. Идзаки протащили через весь дом, мимо длинной, опоясывающей его по периметру веранды с видом на сад — охренеть, в центре города! невозможно представить даже, сколько здесь стоит земля, — мимо окон, половина из которых были затянуты промасленной бумагой. Бумагой! За высокой, неожиданно современной дверью (замороченный Идзаки, если честно, уже не удивился бы и расписным сёдзи) скрывалась комната чуть поменьше всей его квартирки. Вполне в стиле остальной обстановки, разве что антиквариатом не так завалено, а в углу высоко под потолком привинчен современный телик с плазменным экраном. Пониже притулилась такая же новенькая стереосистема. — Да у вас тут нужно кино снимать, — от изумления Идзаки разродился не самой умной фразой, а ведь зарекался удивляться. Но очень уж не походил этот дом на резиденцию якудза, как Идзаки себе её представлял... Представлял, правда, смутно — и теперь, попытавшись подумать, не смог выцепить из головы ни одной чёткой картинки. Настоящий дом мигом заменил и вытеснил собой любые фантазии, оказавшись лучше, невообразимо лучше всего, что Идзаки видел в кино или интернете. Гэндзи хмыкнул, кивнул в сторону низкой софы: — По пиву? Курить можно, трахаться можно. Музыку громко — нельзя, пока старик дома... — Ага, — растерянно сказал Идзаки, осматривая светлые стены и выглядывая в ближайшее окно. За ним ожидаемо обнаружился всё тот же сад, полный старых, узловатых сакур, клёнов и самых настоящих глициний, не какой-нибудь новодел. Стволы у кустов азалий были толщиной с запястье. — Погоди, что? — Музыку нельзя, у них там своя программа сейчас будет, — терпеливо повторил Гэндзи. — Пиво и курево — можно. Чего покрепче тоже можно, но это надо бар обносить... — Ну ты и еблан, — поглядев на него секунду, сказал Идзаки. Гэндзи ухмыльнулся, выщелкнул из пачки сигарету. — Шутник, бля. — Да нет, — Гэндзи пожал плечами. — Вообще я серьёзно. У старика сегодня вечеринка, девочек там привезут, мальчиков... что? У бати кайкэй по мальчикам, ему и везут. — Нет уж, — пробормотал Идзаки, — как я могу переходить дорогу господину кайкэю Рюсейкай. — Девчонку можно, — подумав, сказал Гэндзи. — Одну на двоих, вечеринка большая, а на тебя не рассчитано. Такая настойчивость начинала здорово напрягать. В основном тем, что чем дальше Гэндзи отказывался съехать с темы, тем меньше она походила на шутку. Нужно было либо отказывать напрямую, либо, ну, соглашаться. Идзаки начал слегка жалеть, что так цеплялся к Гэндзи с разговорами про его личную жизнь. Тот так и стоял посреди комнаты, сунув руки в карманы и сутулясь. Жевал в углу рта незажженную сигарету. Да какого хрена, внезапно разозлился Идзаки. Нормально же всё было, и тут этому мудаку вздумалось его провоцировать! Девчонки у Идзаки сейчас не было, а если бы и была постоянная — сейчас бы его это не остановило. — Давай одну, — сказал Идзаки и улыбнулся, сощурившись — той самой мерзкой, кривой, отвратной улыбочкой, которую не вытаскивал из своего арсенала аж с последней серьёзной стычки с Токадзи, а при Гэндзи после знакомства — никогда. — Устроим Мурасаки-но-моногатари с огоньком. Шутка была ещё более тупой, чем замечание о съёмках кино, и судя по взгляду, который бросил на него Гэндзи, скаламбурить на эту тему считал обязательным примерно каждый придурок на его пути. Но Идзаки несло от нервозности, чем больше он был взвинчен, тем легче заводился — на секс или на драку, тут как фартило, — а после мыса Соя он был готов поверить, что Гэндзи прекрасно знает, при чём тут Мурасаки. Такия испарился из комнаты, а потом появился снова, с упаковкой ледяного пива, второй пепельницей и девицей, болтавшейся у него на локте, как на афише к голливудскому кино 50-х. — Вот. Это Нана, — самого Идзаки Гэндзи не стал представлять. Девушка была рослая, ещё и на каблуках, с большими сиськами, с длинными крашеными волосами — тёмно-рыжими, как в аниме. С ярким макияжем, но ей шло. Совершенно не типаж Идзаки, ему нравились менее выраженные формы, меньше штукатурки на лице, и лучше бы пониже ростом, но... — Приятно познакомиться, — прощебетала Нана. Она совершенно не смущалась, и по тому, как держалась с Гэндзи, Идзаки понял, что они давно знакомы — что эту Нану, может, включали «в заказ» вообще ради младшего Такии, под его вкусы. Идзаки знал что к чему, но до сих пор у всех его подружек опыта было меньше, чем у него — ну, кроме разве что Мияко. Однако Нана сама взяла на себя инициативу: она мило улыбалась, охотно глотнула пива из банки Гэндзи, а потом поднялась и одним движением сбросила коротенькое платье на бретельках на пол. Под ним у неё не было ничего. Так же спокойно избавилась от босоножек «на шпильках». Гэндзи за это время успел сунуть Идзаки пиво и деловито раскатывал на полу футон. У профессионалок, как узнал Идзаки, были свои преимущества. Нана была гладенькая, ухоженная, похожая на картинку из журнала, какими редко бывают даже аккуратные милые девочки из хороших семей — им, как правило, не хватает умения и опыта, чтобы так выглядеть. Идзаки слегка опасался ещё и другого: Гэндзи никуда не делся, а ударить в грязь лицом не хотелось. Раньше идеи Идзаки насчёт секса втроём ограничивались классическим для любого парня раскладом «я и две горячие куколки». Пробовать не доводилось, но он не был настолько идиотом, чтобы не понимать простую аксиому: если в койке вы втроём, то это в любом случае совместная работа. Не трогать третьего, вообще с ним не взаимодействовать не выйдет, даже если места предостаточно, иначе это уже балет какой-то получается, а не секс. Пока в воображении ласкались девочки, всё было отлично, но Такию за девицу нельзя было принять даже спьяну. В какой-то момент Идзаки не выдержал и заржал, за что тут же словил локтем по рёбрам. — Вспомнил один тупой анекдот, — Идзаки вернул пинок. — Приходит чувак наниматься на работу, приносит резюме, начальник его прочёл и говорит: нет, участие в групповухе не является доказательством того, что вы можете работать в команде! Слушай, Гэндзи, а к вам с таким резюме как, берут? Гэндзи треснул его уже по уху, но Идзаки видел — ему тоже весело. Из-за двери, из другого крыла дома долетали возгласы, тосты, периодически взрывы мужского гогота, потом к ним добавился какой-то неритмичный металлический лязг и — чтоб Идзаки сдохнуть — дробный перебор сямисэна. — Батя со своими за катаны взялись, — лениво пояснил Гэндзи. — Значит, уже набрались, старые пердуны. Женских визгов, напротив, слышно не было вовсе, — значит, Такия-старший такого не любил, а девочки были вышколенные. Идзаки мельком подумал, допущен ли до общего застолья «мальчик» кланового кайкэя. Потом Нана расстегнула на нём штаны, и стало не до размышлений. Когда на улице сгустились сумерки, Идзаки сидел и курил, привалившись спиной к стене, осторожно выдыхая дым в приоткрытое окно. Свет зажигать не стали. Голова Наны лежала у Идзаки на коленях, а Гэндзи был ниже, ниже, Идзаки слышал, как он коротко выдыхает в темноте. Затылок девушки проезжался Идзаки по коленям, когда Гэндзи рывками двигался вперёд. Трахался он так же, как и дрался: выносливый, как чёрт, и способный и на длинные забеги, и на быстрый ураганный темп. Идзаки слушал, выдыхал дым и лениво думал, что в целом это получились охуенные гости. Потом Гэндзи натянул штаны и притащил откуда-то из недр дома поднос с закусками и ещё пива. Потом Идзаки вырубился на татами, потому что на футоне они всё-таки не поместились, а когда проснулся, был уже день, девушка исчезла, а Гэндзи дымил на веранде. В теле, в голове сохранялась оставшаяся с ночи светлая, обморочная лёгкость, прозрачное чувство нереальности, как в фантазии, где можно всё. В доме царила глухая тишина, которая бывает только после хорошей, качественной вечеринки. Домой собираться не хотелось, но суббота уже перевалила за середину, так что пришлось разорить Такию на пол-кофейника чёрного кофе и пару сигарет и понемногу выдвигаться. Человек в униформе поджидал Идзаки за углом, там, где участок тротуара не просматривался из дома, и по уму Идзаки надо было развернуться и свалить уже тогда. В понедельник он подошёл к Токадзи на школьном дворе.

***

Разговор с Бандо Хидэто занял ровно столько времени, сколько Идзаки и рассчитывал: когда он вышел из гаража возле недостроенной заброшки, где сейчас тусовались Легионеры, на улице ещё было светло. Руки у Идзаки были пусты: коричневый пакет со всем содержимым остался у Хидэто. Но он всё равно засунул их в карманы поглубже, когда увидел Гэндзи, небрежно привалившегося к стене напротив. Стена была бетонная, глухая, с перекосившейся, проржавевшей колючей проволокой поверх, и прятала, скорее всего, ещё одну развалину. Лет пятнадцать назад в Кансае случился было строительный бум, половина города въёбывала на стройках, потом концерн лопнул, компания развалилась, а на память остались вот такие «мёртвые» пустыри посреди города. Пару секунд они с Гэндзи смотрели друг на друга через дорогу. Вид у Такии был ленивый, скучающий, как будто он забрёл сюда случайно. Идзаки стиснул кулаки в карманах. Гэндзи отлепился от стены и медленно потащился в сторону трассы. Идзаки догнал его в два шага, пошёл рядом, разглядывая дорогу в выбоинах, изгаженные окурками и пластиковыми бутылками обочины и чахлые кусты цельнолистной ивы у перекрёстка. — За что ты так не любишь Токио? Идзаки чуть не споткнулся от изумления. Это было последнее, что он, по идее, ожидал сейчас услышать от Гэндзи. Надо же, додумался спросить, и полгода не прошло. Идзаки подмывало ответить что-нибудь простое: мы из разных банд, он богатенький чистюля, ему среди нас не место, после выпускного он свалит в свой красивый обеспеченный мир и станет образцовым студентом, а для нас всё это — настоящее. Не «такой период» у мальчика, не «подростковый бунт», не «парню нужно нагуляться и набраться ума». Но... Гэндзи не болтун. Если он задал вопрос вслух, значит, нужно отнестись к этому серьёзно. — Мне от него откупиться хочется, — наконец сказал Идзаки. — Он же пиздец, Гэндзи. Тацукава Токио, парень из страшилок. Тацукава Токио, который сказал Каваниси: нужно кончать Бито Макио, или нам конец. Конечно, он не имел в виду ничего такого. Конечно, он знать не знал, что у Каваниси нож в кармане и дурь в крови, окончательно своротившая ему мозги именно в этот день. Тацукава всего-то указал на очевидное: Судзуран проигрывал общую схватку, единственный шанс переломить ход драки в свою пользу — уделать главаря Хосэна. Но, в сущности, неважно, что он там имел или не имел в виду. Важно, что он сказал. Он сказал, а Идзаки услышал, и Сэридзава услышал тоже. И этого хватило, чтобы через год Идзаки смог сохранить независимость, а Сэридзава свалил без вопросов. Не бог весть какой удар для Армии Сэридзавы, конечно — но это пока не появился Гэндзи. Который, между прочим, притащился в Судзуран за Тацукавой... Ну, не только, но и за ним тоже. Закончилось всё, правда, неплохо... но это смотря для кого и с какой стороны поглядеть. Армии Сэридзавы и самому Сэридзаве, например, эта история стоила очень дорого. Аж целой власти над школой и районом она ему стоила, если так подумать. Всё, что Тацукава говорил, всё, чего он не говорил, всё, о чём он проболтался, а кто-то подслушал, или о чём умолчал намеренно — это была просто катастрофа, тут Идзаки не шутил. Тацукава был вроде этих древнегреческих чуваков, которые наговорив один раз на пиздец, в другой решали быть умнее и промолчать — а в результате случался уже не пиздец, а жопа. Тацукава сказал — и Каваниси прирезал старшего Бито. Тацукава промолчал про свою болезнь — и Сэридзава узнал о ней сам, в наименее подходящее время. Кто знает, как обернулось бы дело, если бы правда всплыла на пару месяцев раньше? Понятно, что легче Сэридзаве бы не было, но он успел бы осознать и смириться с положением вещей и на разборку вышел бы на пике формы, а вместо этого его вышибло из жизни банды в самый острый момент. Или вот: не рассусоливай Токио, не полагайся на почти телепатию между собой и Сэридзавой, с которым они и так понимали друг друга прекрасно, а скажи всё про Гэндзи как есть остальным своим пацанам — и, может, Токадзи не вляпался бы так эпично. Не было бы ни истории с девчонками, ни подставы с босодзоку Бандо, Армия Сэридзавы махалась бы против GPS один на один, и Легионеры не стали бы вмешиваться. И так во всём. Это Токио тормознул Гэндзи в первый же день в Судзуране, натравив его на Риндамана вместо того, чтобы дать бросить вызов Сэридзаве. А ведь Гэндзи тогда проиграл бы ему, почти наверняка бы проиграл, да и не может одиночка в Судзуране победить... А так — Гэндзи с дюжину раз расшибся об Риндамана, обзавёлся Чутой, сводил на провальную групповую свиданку Макисэ и добрался, наконец, до Идзаки, который — вот совпадение! — всё ещё держал нейтралитет и был свободен для союзов. Когда пришли известия, что Гэндзи в одиночку пошёл на Хосэн, кстати, Тацукава тоже был рядом. Тут же влез в разговор вставить свои пять йен. И тогда Сэридзава попёрся сам и своих повёл, так сказать во имя чести школы и тупой Такиевой задницы. Ну да, ну да, потому что Гэндзи, похоже, единственный, у кого к дурному глазу Тацукавы был иммунитет. Наверное, потому Тацукава, ёкай долбанутый, от него и сбежал: попробовал на зуб и понял, что обломается. К тому времени как Идзаки выдохся и заткнулся, они успели выйти из застроек и дошли до автобусной остановки и одинокого торгового автомата на углу. Гэндзи бросил монетку, забрал две банки газировки и сунул одну в руки Идзаки. Банка была холодная, влажная от конденсата, даром, что автомат дребезжал как припадочный, прежде чем заработать. По Гэндзи, как всегда, было ничего не разобрать, совсем понятным и прозрачным он становился только в драке, но Идзаки видел — слушал он внимательно. Паршивая идея, конечно, для нового друга вот так поливать старого, но вообще Тацукава Идзаки не нравился и до Гэндзи. Просто сейчас не нравился ещё больше. — Ясно, — кивнув чему-то своему, сказал Гэндзи. И без перехода спросил: — А с Бандо у тебя что за поебень? Идзаки стиснул банку так, что на асфальт плеснуло пеной. Ну ёб твою мать, Такия решил устроить себе день открытий. Так сказать, прояснить все непонятки. — Ты, вроде, сам всё знаешь, раз пришёл к нему на вписку, нет? — Я просто шёл за тобой, — Гэндзи пожал плечами. — Ну? Идзаки закурил, отсрочивая ответ. — Бандо я передал пакет. Коричневый. Его нужно оставить в мусорке возле станции Тохоку-синкансэн. Пришлось рассказать про человека из Рюсейкай, перехватившего Идзаки утром субботы, когда он шёл домой от Гэндзи. Про поручение, которое следовало выполнить, про пакет, в который не велено было заглядывать и который Идзаки два дня держал у себя дома под кроватью, даже про Токадзи. — Самому тащиться на станцию — это нужно на метро, я не рискнул. Или такси брать, но мне светить лицом не хотелось. А Бандо с его Легионерами катается свободно, его можно раскрутить на небольшую услугу. — Какой мужик? — резко спросил Гэндзи. — Как выглядел? — Да обычный, — Идзаки пожал плечами. — Не старый, выпивкой от него несло. Ясно, что на вечеринке он был, наверное, увидел из окна, как я выхожу, прошел через сад и подловил за углом. На скуле шрам. — Онодэра, сука, — скрипнул зубами Гэндзи. Со всей дури влупил ногой по пустой банке из-под газировки, так что та ударилась об стену и отлетела в кусты. — Какого хуя ты взял у него эту срань?! Надо было его отшить, ничего бы он тебе не сделал! Ты вообще представляешь, что там могло быть? Идзаки фыркнул, затушил сигарету. — Конечно, знаю. Ты что, кино обсмотрелся? Это только в фильмах какой-нибудь наивный еблан берётся за такую работу и действительно не смотрит, что за товар ему поручили доставить. Я сразу же полез внутрь, как только до дома дошёл. Не, не наркота или что ты там подумал. Ствол. Глок, кажется, я в интернете смотрел. И, ну... — Что? — Палец, — неохотно выдавил Идзаки. Гэндзи резко выдохнул через нос. Глаза у него посветлели от ярости — у нормальных людей чернеют, но то у нормальных... У людей. — С-сука, — чужим, подрагивающим голосом повторил он. — Перепились и кое-кого на шуточки потянуло. — Шутки? — растерянно переспросил Идзаки. — Там у них один дебил... неважно. Короче, без пальца он остался, а раз нечем на курок жать, так и нахрена ему пистолет? А Онодэре отец велел прибраться, не портить, значит, вечер. Ни фига себе у якудза утончённые развлечения, обалдело подумал Идзаки и не успел прикусить язык: — А за что?.. — За то, — буркнул Гэндзи. — На сямисэне слажал. Не важно. А Онодэра, уебан, значит, поленился сам от всего лишнего избавиться, или у него с перепою голова гудела, вот ему и показалось, что хорошо будет припахать левого пацана... Хо-ро-шо гуляют в Рюсейкай, совмещают приятное с полезным. Кумитё и музыку послушает, и девку потискает, и попутно порешает с какой-то провинившейся шестёркой. Ну не охренеть ли. — Но ты-то чем думал?! — снова завёлся Гэндзи. — Да это хуже, чем если бы наркота! Наркота что, можно было бы соврать, что для личного пользования, за это много не дают, на первый раз вообще бы отмазали, а на этом стволе знаешь, сколько чего висит?! Какого хуя ты вообще взял у него этот пакет? Идзаки отвернулся. Принялся рассматривать пыльную беленую стену закрытого магазинчика возле остановки. Кто-то вывел на ней синей краской «Свержение сёгуната, изгнание варваров!» и пририсовал рядом то самое, чем предлагалось свергать и изгонять. Люди благородной цели, мать их так. — Я выбросил всё сразу же, как увидел, я что, дурак, что ли. У нас там возле дома... короче, стоковая решётка в соседнем дворе отходит. Сосед зимой туда наебнулся, скандал был, но толком всё равно не починили, так, сверху только... Там нужно весь кусок покрытия менять, что ли. Другое дело, если б пострадавший загремел в больницу, а так — облепили предупреждающими знаками и отложили на потом. Если знать, как подковырнуть и сдвинуть, можно решётку поднять. Бандо я только пакет отдал, набил его старыми журналами и всё. Бандо же тоже не идиот, херню отказался бы везти, решил бы, что подстава. — Зачем ты вообще морочился? — уже спокойнее спросил Гэндзи. — Выбросил — и выбросил, ничего бы тебе Онодэра не сделал. Идзаки помолчал. Нашёл взглядом мусорный бак, прицелился и ловким движением отправил туда окурок. — У нас была консультация по профориентации в пятницу, — слова подбирались неохотно, но Гэндзи терпеливо ждал ответа и явно не собирался облегчать Идзаки жизнь. — Знаешь, что мне сэнсей подобрал? — Не знаю, — после паузы сказал Гэндзи. — Но могу предположить. Ты умный. Идзаки безрадостно фыркнул. — Вот-вот. Я умный, поэтому у меня выбор из пяти местных училищ, а не из двух. Ну или можно сразу на рынок или на старый причал, подрабатывать. Мозги мозгами, но с посещаемостью и поведением у Идзаки была ровно та же беда, что и у всех парней из школы. И всё это отражалось в аттестате. Задачей Судзурана и его педагогического состава было правдами и неправдами дотянуть учеников до обязательного образовательного минимума, гарантированного государством. Совсем безнадёжные в старшую школу не шли вовсе, а то и доучивались в колониях, а Судзуран был последним бастионом на этом пути. Но аттестаты у его учеников были соответствующие, и им были не рады ни в одном приличном университете. Не были бы рады даже с нормальными оценками, но такой беды с судзуранскими выпускниками не случалось. Всё то, на что стрёмно было обращать внимание нормальному пацану — тесты, учебные проекты, кружки, — вдруг становилось важным на следующее утро после прощальной речи директора. В реальном взрослом мире за границей школьного двора и бассейна. И Идзаки ярко осознал свои перспективы, глядя на глянцевые флаеры, врученные учителем на консультации. Ничего хорошего умного и красивого его, мягко говоря, не ждало — так же, как потолком умной и красивой Идзаки Юмэ оказалось место секретарши в мелкой фирме. — Я решил, что Рюсейкай лучше, — Идзаки запрокинул голову, сдвинул очки на макушку, разглядывая облака. — И если был шанс, что этот твой Онодэра не дурил, и это было настоящее испытание, то... — Дурак, — сказал Гэндзи. Идзаки не стал возражать. Было ещё кое-что, чего он не мог — не хотел — объяснять Гэндзи. За минувший год Идзаки, казалось, нагляделся на него во всех ракурсах, но когда увидел этот дом с его бумажными окнами, тёмными коридорами и настоящими катанами в вазах... Когда увидел сад, и мон на стене, и всё остальное — он понял кое-что о себе. То, что Чута в Гэндзи практически влюблён, было видно любому, кто имел глаза. Но Идзаки был уверен, что если бы он попытался заговорить с Чутой об этом, тот бы просто не понял, о чём он. В чувстве Чуты был яростный пыл, который давно перестал существовать в современном мире, — с исчезновением феодалов для такого формата отношений просто не осталось места. Это было страстное самурайское обожание господина, вассальная верность слуги по отношению к князю. Из такой любви не дарили цветы, а вскрывали живот. Себе, что характерно. И глядя на Гэндзи, Идзаки понимал несчастного ублюдка Ранмару, который предпочёл зарезаться вместе с мудаком на тридцать лет себя старше, чем бежать, спасая шкуру. Если Ода был похож на Гэндзи, нихуя удивительного в этом не было. Идзаки не было противно трахать с Гэндзи одну девку. Его вообще ничего не напрягло, когда он лапался с ним на общем футоне. Это Идзаки-то, брезгливому и разборчивому, как кошка! Если это было с Гэндзи, всё, что ни делай, — было нормально. Не выглядело и не чувствовалось каким-то извращением. Это всё усложняло — и делало проще. Окончательно определяло выбор. — Слушай, а что у вас за мон в гостиной висит? Рюсейкая, да? Я рисунок не разглядел. Рядом остановился автобус, красный, как пожарная машина, с яркой рекламой какого-то ресторана суши на боку. Подождав, снова тронулся с места. Идзаки проводил его взглядом. — Камон, — лениво уточнил Гэндзи. — Это прадедов, бабочка и сосна. — В смысле, прадедов? Погоди-ка, — Идзаки порылся в памяти, — камон — это ж родовой узор, нет? — Ну ага. — У твоего отца есть свой камон?! — Да нет же, говорю, прадедов! — Гэндзи усмехнулся. В углу рта у него уже повисла очередная сигарета. — Старики моего старика торговали редисом на рынке, а их предки всю жизнь на рисовых полях раком стояли, какие нахуй моны? Не, это материного дедули украшение. Батя его себе отхватил, когда на матери женился, мужиков-то в роду не осталось. Так что камон, получается, теперь его и Рюсейкай, а потом мой. Идзаки ошеломлённо покрутил головой. — Так что, все эти вещи у вас... — Да, большая часть барахла вместе с домом тоже наследство. Это потом уже батя с ума сдвинулся и тоже принялся закупать антиквариат ящиками. — А-а-а... ясно. А фамилия какая была? — Хэйкэ, из ветви Камму, — Гэндзи невозмутимо затянулся, медленно выдохнул. Идзаки машинально кивнул, роясь в памяти. Хэйкэ, Хэйкэ... Наверное, у него сделалось очень глупое выражение лица, потому что Гэндзи заржал так, что поперхнулся дымом. — Гонишь! — Гоню, — согласился Гэндзи. — Дед из мелких провинциальных был, одной радости, что камон и гонор. Прадед в Мэйдзи продал землю, продал вообще всё, один дом с цацками и уцелел. Идзаки подозрительно сузил глаза. За разводку и смех хотелось поквитаться. — Так что, говоришь, у него была за фамилия? — и понял, что попал в десяточку, когда Гэндзи поморщился, как от зубной боли. — Хикару, — буркнул он. Идзаки расплылся в улыбке. — Предупреждая вопрос — меня назвала мать, отцу-то поебать было. — Я-а-асно, — самым мерзким тоном протянул Идзаки. — Завались, — Гэндзи тоже уставился на облака. — То, что ты про себя сказал — несусветная хрень. Ты умный, ты сможешь учиться. Я поговорю с батей. Насчёт стипендии и остального. Идзаки затаил дыхание. Это был шанс — невозможный, золотой, один раз дающийся в руки шанс. Понятное дело, что босс якудза не станет спонсировать левого школьника из благотворительности. Оплата учёбы предусматривала, так сказать, последующее трудоустройство. Но образование — это значило, что идти придётся не рядовым боевиком, начиная с самого низа. Не пушечным мясом. — На экономический, — резко охрипшим голосом уточнил Идзаки. И тут же спохватился: — Постой, а твой отец согласится?.. — Согласится, — уверенно сказал Гэндзи. — Вон, Рука же до сих пор рассчитывает, что он поможет ей начать карьеру. Надеется, что попадётся ему на глаза. В принципе, не зря: батя имеет кое-какие подвязки в шоу-бизнесе, может протолкнуть на сцену. Точно на экономический? Не на юрфак? — Точно, — если будут деньги и поддержка, если школьный аттестат перестанет иметь значение, он был уверен, что потянет. Пахать придётся до посинения, но потянет. — Ну нахрен сингиинов, я мечу в кайкэи. Гэндзи засмеялся, но не стал ничего говорить про амбиции и аппетиты. Идзаки не был уверен, что до сегодняшнего дня Гэндзи вообще приходило в голову, что его отношения с парнями из банды изменятся после выпуска. Или что пришло сейчас. Может, и не зря. Может быть, не изменится ничего. Рядом снова притормозил автобус, на этот раз синий, с рекламой зубной пасты. Постоял и покатил прочь, неспешно набирая скорость. — Гэндзи, — напряжённо сказал Идзаки, — Гэндзи. По-моему, это последний до центра. — Блядь! Гэндзи заорал уже на бегу, оглушительно засвистел, размахивая руками. Идзаки запулил в мусорный бак пустую пачку из-под сигарет и припустил следом. ПРИМЕЧАНИЯ: Сэнто — японская общественная баня. Замок Мацуэ — старинный средневековый замок, считается вторым по величине, третьим по высоте (30 метров) и шестым в списке самых старых замков Японии. Храм Сэнгакудзи — буддийский храм в токийском округе Минато, где похоронены сорок семь ронинов. Святилище Ицукусима — синтоистское святилище на острове Ицукусима (Миядзима), префектура Хиросима, Япония. С 1996 года входит в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Часть сооружений и имущества комплекса признаются японским правительством в качестве национальных сокровищ. Инцидент возле ворот Хамагури — вооружённый конфликт, вспыхнувший 20 августа 1864 года в японской столице Киото между воинами сёгуната и княжества Тёсю. Нихондзинрон («теория о японцах») — комплекс исследований об уникальности японцев. Исследования в рамках нихондзинрон серьезно повлияли на становление японского общества. Вклад в данную теорию на разных этапах её становления вносили многие социологи, культурологи, психологи, философы и другие исследователи гуманитарных дисциплин. Курода Нагамаса — японский феодал (даймё), прославился как великий стратег и советник объединителя Японии Тоётоми Хидэёси. Грид-гёрлз — девушки, которые на мото- и автогонках выводят пилотов на стартовые позиции («решётки», англ. grid), держат над участниками соревнований солнцезащитные зонтики, вручают награды, а также просто украшают своим видом различные мото- и автошоу. Как профессия зародились в Японии. Гэнкан — зона у входной двери, традиционная для японских домов и квартир, представляет собой комбинацию крыльца и прихожей. Кайкэй — главбух у якудза. Мурасаки-но-моногатари — наиболее древнее из известных исследователям названий Гэндзи-моногатари, «Повести о Гэндзи», одного из величайших произведений японской классической литературы, написанного в эпоху Хэйан. Откупиться от нечисти — популярное суеверие в Японии, считается, что нечистую силу можно задобрить деньгами. Исин Сиси — термин, обозначающий японских империалистов конца периода Эдо, убеждения которых имели выраженную националистическую окраску, а политической целью было свержение сёгуната Токугава. Буквально переводится как «люди благородной цели». «Свержение сёгуната, изгнание варваров!» — их девиз. Короче, это те господа, которых резали Синсэнгуми. Мори Ранмару — самурай, вассал дома Ода, паж, секретарь (с 13 лет) и фаворит Оды Нобунаги. Погиб в 17, защищая Нобунагу. Символ самурайской верности, преданности и благодарности хозяину. Камон (яп. «знак дома»), также мон (яп. «знак»), монсё (яп. «родовое изображение») — в Японии — своего рода семейный герб. Является в некоторой степени оригинальным знаком рода, семьи или человека, достаточно известного, чтобы иметь личный символ. Родовые знаки представляют собой двухцветное стилизованное изображение цветов, растений, животных, перьев, рукотворных предметов (веера и т. д.) и тому подобного, обычно вписанных в окружность. Мэйдзи — период в истории Японии с 23 октября 1868 года по 30 июля 1912 года. Хэйкэ — Тайра (известен также под названием Хэйси или Хэйкэ) — один из могущественных японских родов во второй половине XI и в течение XII столетия. Тайра ветви Камму (герои Хэйкэ-моногатари, другого наиболее влиятельного произведения японской литературы) были одним из трёх кланов, сыгравших наибольшую роль в Японии в эпоху Хэйан (794—1185) наравне с Фудзивара и Минамото. Потомками рода Тайра являются самураи кланов Го-Ходзё, Ода, Миура, Тиба, Кобаякава, Асахина, Инаба, Хотта, Арима, Асина и др. — участники феодальных войн XVI века. Короче, первый род Страны восходящего солнца, выше и круче только правящая ветвь императорской семьи. В разное время это имя носили несколько семей, но ветвь Камму (происходила от принца Кацуравара, сына императора Камму) — именно те самые Тайра. Хикару — согласно повсеместному мнению, название Гэндзи-моногатари («Повесть о Гэндзи») было придумано не автором, а в более поздний период существования произведения. Помимо Мурасаки-но-моногатари известен ещё один вариант названия: «Повесть о блистательном Гэндзи» («Хикару-Гэндзи-моногатари»), отсюда немудрёная литературная шутка. Сингиин — юридические консультанты у якудза.