атомный ансамбль

Кондрат целиком и полностью одобряет отцовскую привычку ходить на работу пешком, по крайней мере, в недолгое тёплое время года. В конце концов, зачем лишний раз гонять машину, если можно пройтись по просыпающемуся, еще почти безлюдному городу и настроиться на рабочий лад. К тому же, сорокапятиминутная прогулка будет полезна им обоим. Вечером, ясное дело, можно и на трамвае прокатиться, утопая в мягком жёлтом свете и металлическом дребезжании старого вагона. Кондрат терпеливо ждёт, пока охранницы, женщины за пятьдесят, сидящие на вахте, перестанут шептаться насчёт имени и фамилии отца. Он тут работает больше пятнадцати лет и всё ещё вызывает подобную реакцию. Что-то вечно. Или же у охранниц память как у золотой рыбки. Одно другому не мешает. Кондрат надеется, что после обещанного нововведения, а именно электронных пропусков, время прохождения через вахту сократится хотя бы наполовину. Они снова выходят на улицу и неторопливо следуют по разметке, огибая корпуса огромного заводского комплекса, где-то отремонтированные и блестящие новыми металлическими и свежевыкрашенными частями, где-то сохранившие первозданный вид с обшарпанной кирпичной кладкой. Добравшись до нужного здания, Кондрат следует за отцом на четвёртый этаж (пролёты в два раза длиннее, чем обычные). Потом обязательный ритуал — поздороваться со всеми в отделе. Хэйтема здесь любят, и это вполне обоснованно. Несмотря на особенности английского характера, он действительно стал своим. Кондрату нравится наблюдать, как отец меняет манеру общения для каждого человека, даже для механика, изредка забегающего подкрутить оборудование. И он не притворяется, вовсе нет, он верит в то, что говорит, и это подкупает. — Сегодня займёмся другим проектом. При хорошем исходе получим грант, — сообщает Хэйтем, доставая халат из шкафчика. — Я скинул тебе на почту примерные соотношения. Кондрат пробегает взглядом алгоритм синтеза и отправляется взвешивать реактивы. — Пока будет перемешиваться, сделаешь начитку и потом расскажешь, — выдаёт указание старший Кенуэй. — Найдешь меня в лаборатории микрофлюидики. Кондрат некоторое время смотрит ему вслед, потом ссыпает порошки в стакан и заливает дистиллированной водой. Настроив количество вращений магнитной мешалки и температуру, он отправляется в офис и где-то час разыскивает информацию по катализаторам гидрирования. Хэйтем выслушивает его доклад, натягивая перчатки. — Неплохо, — говорит он и задумчиво смотрит на вращающийся в стакане магнитный якорь. — Отмерь серной кислоты. Да, сорок миллилитров enough… Хватит. Что ты знаешь о теориях катализа? Кондрат озадаченно чешет затылок. Несмотря на то, что он уже почти что четверокурсник, в университете про катализаторы им рассказывали не так уж много. — Ладно. Я расскажу, — терпеливо отзывается Хэйтем, и Кондрат устраивается поудобнее на табуретке с колёсиками, потому что лекции отца всегда интересные и длинные, несмотря на проскальзывающую местами назидательность. Иногда даже дух захватывает от того, сколько знает Хэйтем. — Итак, — Хэйтем берётся за губку, поскольку, отбившись от множественных предложений помощи, решил самолично отмыть печку после особенно грязных реактивов. Наведение порядка его успокаивает, как успел заметить за время совместного проживания Кондрат. — Единой теории катализа не существует. Есть множество частных, описывающих отдельные группы процессов. Пожалуй, сделаю небольшой экскурс в историю. Кондрат кивает, наблюдая, как Хэйтем остервенело отдраивает рыжий налёт с дверцы печки. — Первые эксперименты в использовании катализаторов относят к 16-17 векам, однако в полной мере это направление начало развиваться в 19 веке. В 1806 году французские химики Клеман и Дезорм обнаружили, что диоксид серы окисляется лишь в присутствии диоксида азота, — Хэйтем придирчиво оглядывает отмытую часть печки и насыпает ещё порцию средства на губку. Потом он говорит о Кирхгофе, Тенаре, Дэви, Берцелиусе, Оствальде и ещё многих учёных, из которых Кондрат знает хорошо, если половину. — Теперь конкретнее, — старший Кенуэй удовлетворённо кивает, печка сияет чистотой. — Мультиплетная теория Баландина. Выключи мешалку, стакан пока не снимай. Вырежи по трафарету фильтр… Раньше заказывали точно по размеру, но проблемы с поставками, сам понимаешь. Клади в воронку точно посередине… Хэйтем появляется за спиной, приникает близко-близко, ведёт кисть сына, помещая белый круг так, чтобы края не изгибались. Потом сбрызгивает дистиллированной водой. — Вкручивай так, чтобы короткая часть среза была направлена наискосок от трубки насоса, — командует он, и Кондрат некоторое время возится с колбой Бунзена. Его отчего-то совсем не раздражают указания отца, даже напротив, хотя фильтровать он, в общем-то, умеет, в университете пару раз приходилось. Хэйтем не очень щедр на проявления эмоций, как и все англичане, если верить масс-медиа, и привязанность он проявляет иными способами. Например, как сейчас — работать вместе, делиться тем, что знает сам, позволять изредка тактильный контакт, обоснованный рабочим процессом… — В основе мультиплетной теории — принципы структурного и энергетического взаимодействия, — сообщает Хэйтем. — Через десять минут выключи насос, а то перегреется. Согласно основному постулату, отдельные атомы молекул должны находиться на расстоянии, позволяющем образовывать связи между ними. Он на несколько секунд переплетает свои пальцы и Кондрата, мол, подобным образом это и происходит. Кондрат замирает, пытаясь успокоиться. Дверь в лабораторию закрыта, никто их не видит. — Или, например, теория активных ансамблей Кобозева, — Хэйтем уходит к окну и следит за проезжающим внизу товарным поездом. — Он считал, что катализ происходит на активном ансамбле, за который принимался активный центр, состоящий из нескольких атомов — так называемый атомный ансамбль, закреплённый на поверхности адсорбционными силами. Кондрат стоит чуть позади, не решаясь приблизиться. Они с Хэйтемом как та поверхность, о которой он рассказывает — сложная, энергетически неравномерная… Дефекты кристаллов, нарушения стехиометрического состава, чего только нет. И результат — специфическое взаимодействие. Да, очень по-научному. На деле же… Они молча переглядываются, и всё понятно без слов. Когда рабочий день заканчивается, и сумерки затекают через окна, Хэйтем опускает тумблеры на щитке, обесточивая лабораторию. Большинство сотрудников ушло пораньше — пятница, все-таки. Хэйтем задержался по привычке, закончил с мелкими, но важными делами, а Кондрат терпеливо ждал, играя в сапёра на старом компьютере. Кондрат считает ступеньки, пока они с отцом спускаются по лестнице. Перед тем, как выйти и поймать последние лучи заходящего солнца, он останавливается, не зная, чего ждёт, и алое пламя отцовского галстука вспыхивает где-то рядом, дыхание Хэйтема греет щеку, мгновение тянется миллиарды лет, как период полураспада урана 238. Губы Хэйтема сухие и тёплые, а язык горячий и резвый. Кондрат цепляется за лацкан пиджака отца, как утопающий за спасительную соломинку. Ему страшно и в то же время до стыдного приятно, что Хэйтем решился на такое, можно сказать, среди белого дня. Снисходительная ухмылка, скрип старой двери — они идут к вахте, как ни в чем не бывало. Кондрату кажется, что весь мир видит, как у него от смущения горят уши. Это, конечно же, не так. Кондрат медленно облизывается, убеждаясь в том, что поцелуй ему не привиделся. Дождавшись записи в журнале, Кенуэи отправляются домой.