1. «Раз. Два. Три.»

                    В прошлом виконтесса, а ныне юная жена четвертого принца в очереди на престол Ханнеса гуа Британния Лилиан Даттон сидела на широком парапете балкона своих покоев, что были в поместье ее мужа. Прохладный ветер с легкими нотками влаги играл с ее белоснежными волосами. На ее лице застыло выражение крайней задумчивости.        Даттон с детства помнила только это состояние в природе и не могла объяснить, почему все именно так. Оно начиналось только ясным утром, чуть раньше восхода солнца, до его первых лучей. Безоблачное небо уже начинало высветляться и медленно, словно нехотя, разбегалось множеством красок и оттенков. Глубокую темно-синюю бирюзу, плавно перетекая из одного цвета в другой, сменял туманный нежно-розовый, постепенно становясь ярким, насыщенным, почти алым…        Разом смолкали ночные птицы, а утренние, проснувшись, еще не пели, а словно ждали чего-то. Земля лежала еще темная, незрячая, сумеречная, но уже не ночная. Она медленно просыпалась и тихо избавлялась от ночных, окутывающих ее невесомых покровов. Если дул ветер, то наступал полный штиль. Вместе с птицами все в мире замолкало и становилось оцепенелым, но уже не спящим. Все живое и неживое в единый миг замирало, словно парализованное, и этой неведомой стихии всецело подчинялся и человек. Отчего-то становилось страшно нарушить вселенскую минуту молчания…        Лилиан не понимала, что происходило с ней в это время, да и не нужно было понимать. Очень важно было прочувствовать это состояние до спирающего горло комка неясной и какой-то высочайшей тревоги, до волны озноба, пробежавшего по телу, до слезы, словно выдутой ветром. Все это происходило не часто, лишь, когда ей случалось в предрассветный час быть уже на ногах и пережить недолгие минуты неведомого спокойствия, в самый пик которого и происходило это необъяснимое явление. Его можно было бы назвать дуновением, неким беззвучным, таинственным вздохом небес.        Все тотчас же оживало, и первым, кто обретал движение и голос, была маленькая птичка, которая бесстрашно приземлилась на соседний парапет. Лили не знала, что это за птица и откуда она взялась. Почему именно она прилетела сюда, чтобы разорвать цепь забвения? Если бы в одно такое утро ее бы вдруг не стало, то в жизни Даттон ничего бы не изменилось, но думать об этом не хотелось. Не здесь. Не сейчас.        Лилиан запустила пятерню в волосы, зачесывая их назад, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно девушка оказалась перед проблемой, которую так просто не решить.        На самом деле, Лилиан Даттон всегда держалась подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Но была одна вещь, вера в которую у неё сохранилась, несмотря на всю ту острозаточенную «приземленность», что та в себе любовно взрастила. Во что же она верила? В то, что человек рождался либо под счастливой звездой, либо нет, и это преследовало его до конца дней.        Лили, отняв жизнь у своей матери, родилась на два месяца раньше срока, не весила и килограмма. Надежды на то, что девочка выживет, не было — лишь отец верил, что дочь справится, хотя в глубине души и винил ее в смерти своей жены. Совсем ещё юная, едва родившаяся, Даттон боролась за свою жизнь, и с того момента ей предстояло бороться за нее и впредь. На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Отец хотел мальчика, наследника, и именно ради этого устремления не пытался в своё время уговорить жену избавиться от ребёнка до его рождения, хотя беременность и была поздней, тяжёлой — сын должен был помогать, стать опорой, продолжить род. Но родилась девочка. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что отец узнал о том, что родившаяся дочь своим появлением на свет отняла жизнь у его жены. Так девочка, что отчаянно боролась за свою жизнь, стала огромнейшим разочарованием для своего отца, едва появившись на свет, о чем тот временами напоминал ей.        Это и было в ее понимании — «родиться под несчастливой звездой». Лилиан с самого детства верила, что ее звезда самая, что ни на есть, несчастливая.        Светлая кость, аквамариновая кровь. Тонкопалые эстеты и утонченные садисты — они рождаются с по умолчанию заложенными в подкорку манерами и осознанием предопределённости своей судьбы. Слушают разговоры о величии. Дети высокородных семейств, взращённые на неплодородной почве брака по расчёту, удобренные холодностью собственных родителей, политые тотальной нелюбовью. Они растут кривыми деревьями в редком лесу под названием «высшее общество», чем и пытаются гордиться. Никакой тебе детской непосредственности, никакого здорового любопытства. С первых шагов своих они учатся держать спину и тянуть носок. Кто-то скажет, что Лилиан Даттон родилась с серебряной ложкой во рту… и будет отчасти прав. Лишь отчасти.        Про единственную дочь семьи Даттон говорили многие. Впрочем, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Нельзя сказать, что девушка была известна своими «похождениями» — наоборот, славилась своей сдержанностью, холодностью и исключительным воспитанием. Вот только говорили не об этом вовсе, а об ее внешних данных и успехах в учёбе, хоть она и училась на дому. Утонченные и тонкие черты, как и прямые белоснежные, словно первый снег, достающие своими концами до лопаток, волосы, достались ей от уже покойной матери, которая в дни своей молодости считалась самой настоящей красавицей. Широкие точеные скулы, чуть раскосые светло-серые, цвета зимнего неба глаза в обрамлении чёрных густых и длинных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный носик, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии темных бровей и по-аристократически бледная кожа. Никому бы и в голову не пришло поучить ее манерам или укорить в чем-то — по крайней мере, в детстве. Тогда у неё всегда был загодя продуманный кодекс, к любым неожиданностям она была готова. А все потому, что Лили прекрасно была знакома со словом «долг». Оно сопровождало ее практически с рождения. Многие отдали бы все, чтобы родиться дочерью ее уже покойного отца, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Девушка с самого детства была скована по рукам и ногам. Она должна была быть идеальной дочерью, должна слушаться отца, должна держать лицо, должна была быть глупой и милой, но при этом иметь идеальный табель успеваемости, должна печься о своей репутации, должна выйти замуж за того, на кого ей укажут, должна общаться с равными по положению людьми, должна делать все на благо своего рода, своей семьи… должна, должна, должна… Одной все эти «должна» на своих плечах не унести.        В ее клетке из бесчисленных обязательств и бесконечных «должна» воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущала Лилиан. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само ее естество. Первые ростки оказались пущены тогда, когда она едва научилась ходить.        Наверное, именно из-за этого Лилиан в своё время ухватилась за шанс обучаться в военной академии — все, что угодно, чтобы оказаться подальше от отца. Кто же знал, что девушка будет настолько талантлива, что закончит ее досрочно, а вскоре и вовсе понесёт службу? Вот только через время ее личное дело изменилось, оно изменилось тогда, когда Император выделил ее среди всех, сделав Тенью Империи. Для всех Лилиан не справилась с обучением в в военной академии из-за слабого здоровья и продолжила учиться на дому, став настоящей затворницей. Но на самом деле… все было иначе. У девушки получилось стать лучшей: особенно касательно физической подготовки и пилотирования найтмером. Однако ее не посвятили в рыцари, ведь гласность была под запретом. Лилиан стала Тенью, подчиняясь напрямую Императору, выполняя те задания, которые не поручают Рыцарям Круга, которым не нужна гласность. Тогда, только заступив на службу в юном возрасте, Даттон была горда, невообразимо горда собой. Вот только… с течением времени все изменилось. Она, выполняя задание за заданием, поручение за поручением, узнавала многое из того, что всегда таилось в тени своего рода занавеса. Когда все рухнуло? На этот вопрос не было точного ответа, лишь приблизительный: когда девушка пошла против Империи, против Императора — именно тогда привычная и такая простая жизнь, состоящая из череды заданий, что сменяли друг друга, осыпалась мелким крошевом прямо к ногам, хотя трещины появились много раньше. Одно решение, принятое поперёк воли Императора… одного этого хватило, чтобы ее разжаловали и вернули в «зону 11» обычной виконтессой Лилиан Даттон. Благо, отец к моменту ее возвращения был уже мёртв — если подумать, сердечный приступ не такая уж и редкость в его-то возрасте — поэтому некому было смешать девушку с грязью за позорное возвращение. Впервые… она была сама себе хозяйкой. Больше не никчёмная дочь своего отца. Больше не цепной пёс Императора. По крайней мере, так думалось в начале. Однако, как оказалось, на этом все не закончилось.        Что же было дальше? Для общественности виконтесса Лилиан Даттон, наконец, поправила своё здоровье настолько, чтобы выйти в свет. Однако прижиться в новых для неё реалиях и обстоятельствах так и не вышло. Ей так и не удалось привыкнуть к жизни девушки из высшего света — казалось, была не создана для чего-то подобного, несмотря ни на что, на поле боя в найтмере ей было комфортнее, легче. Да, она притягивала взгляды, вызывала интерес и даже восхищение, но те же ровесницы из других благородных семейств считали ее странной и чудной, откровенно сторонясь, несмотря на ее благородное происхождение, хотя нельзя сказать, что Лилиан сама пыталась хоть с кем-то подружиться, держа взаимную дистанцию. Балы, выставки, званые вечера — не для неё. И это, наверное, даже не удивительно. В конце концов, сначала был гнёт отца и обучение на дому, потом учеба в закрытой военной академии с досрочным выпуском, а после служба под началом Императора с убийством неугодных людей, присутствием на странных переговорах, участие в пытках, допросах и казнях, которые так и не придали гласности, зачистка того, что всегда оставалось за кулисами. Естественно, что после всего жизнь виконтессы казалась незаслуженной, неуместной и совершенно неправильной, а сама она во всем этом чувствовала себя лишней. И все стало лишь хуже. Ведь Император и не собирался давать ей свободу — лишь пару недель ее видимости, не более. А после перед ней была новая задача, но уже не военного толка. Какая же? Брак с четвертым принцем в очереди на престол, который по совместительству являлся губернатором «зоны 11». И ведь у Ханнеса была невеста, причём, более высокого происхождения, чем Лилиан — маркиза. Однако давно заключённая помолвка с ней оказалась спешно разорвана. Наверное, подобное можно было воспринять большой удачей, честью и даром Императора. Вот только Даттон не была глупой и наивной. А посему прекрасно понимала, что это лишь дополнительные оковы для неё, напоминание о том, что ее никто и никуда не отпускал, что немудрено, учитывая, сколько ей было известно. Ведь ее даже не спрашивали, хотела ли она этой свадьбы или нет, просто поставили в известность, что та состоится и этого… не избежать.       

«Пара дней подготовки прошли, как во сне. Лили не соврала бы, если бы сказала, что не осознавала грядущее в полной мере — все до боли походило на сомнамбулическое состояние. В реальность вернула прохлада зала, а еще… еще ощущение царапающей ткани белоснежного свадебного платья.

      

Лилиан стояла у алтаря и слушала священника, чьи слова своим пронзительным звучанием буквально выцарапывали путь внутрь, в самую суть. Ее лицо было отрешенным и непроницаемым — абсолютная готовность и согласие. Восковая кукла, что замерла, повинуясь воле марионеточника.

      

Самой же девушке безумно хотелось сделать глубокий вдох. Ей казалось, что в нее попадало смехотворно мизерное количество воздуха. Было стойкое ощущение того, что стоило закрыть глаза, как по венам заструится паника, оплетая ее крепкими, вспарывающими плоть канатами, затягивающими ее в водоворот. Неприятные мурашки россыпью пробежались по телу, распространяя жару и холод в совершенно разных плоскостях.

      

Казалось, из всех звуков, остались лишь три: монотонная речь священника, собственное дыхание и учащенное сердцебиение. Гулкие удары сердца о, казалось бы, чугунные ребра были особенно слышны. Нет, они не ускорялись, но будто бы усиливались — сердце явно хотело пробить кости.

      

Принц Ханнес, ее будущий супруг, который уже практически стал таковым, стоял напротив. Совсем рядом. Но девушка словно бы не видела его. Казалось бы, вот он… шанс разглядеть, понять, но нет… Лили не желала пользоваться этой возможностью, смотря будто бы сквозь упитанного от разбалованности и вседозволенности мужчины, с которым сплетала свою судьбу по велению Императора, ведь выбора ей не оставили.

      

В ней все прорастало чувство неправильности. Сама девушка назвала бы это ощущение обломком, огрызком, что своими неровными и заточенными краями впивался не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая.

      

Но…

      

Девушка была скована по рукам и ногам обязательствами, волей Императора.

      

Поэтому и то ощущение, которое Лили испытывала сейчас, не вписывалось, было лишним. Прямо как странная и непонятная пометка на краю пергамента в каких-нибудь богом забытых записях: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Так было со многими ее чувствами, которые не вписывались в границу важного со значением «долг».

      

Худые, тонкие и длинные пальцы едва заметно подрагивали на самых своих кончиках, пока не коснулись чужой кожи. Лили даже не могла толком осознать, горячая она или холодная… у Ханнеса. Но прикосновение ощутила четко, всем своим существом. Безотчетный порыв содрогнуться всем телом и убрать руки, был задавлен на корню, как если бы девушка сама себя схватила за горло, сдавливая, лишая живительного и такого необходимого воздуха.

      

Сейчас уже почти принцесса, пусть и не по рождению, а благодаря титулу почти мужа, полностью вверяла себя чужой воле. Делала это добровольно, решительно, задавливая сомнения, что хотели было поднять голову.

      

Точеные скулы будто бы окаменели. Зубы сжаты плотно. На мгновение Лили, казалось, даже перестала дышать.

      

Все еще хотелось сделать более глубокий вдох, но не выходило. Это выдало бы ее состояние, что девушка не могла себе позволить чисто инстинктивно. В груди что-то сжималось и тяжелело. Было стойкое ощущение того, что воздух в зале медленно заканчивался, его словно выкачивали капля за каплей.

      

«Так не должно быть…»

      

Шепот в голове все прорывался, но Лилиан настойчиво его игнорировала.

      

Она ведь и правда не думала, что все будет так. С детства ее приучали к мысли, что судьбу решит воля отца. Девушка знала, что вряд ли будет любить своего мужа, но была уверена, что чувства так или иначе придут со временем, как бывало во многих браках по договоренности. Но смотря сейчас на лицо своего будущего супруга, что было широким, поблескивало сальным блеском, появлялось понимание того, что любовь не придет. Другие девушки на ее месте радовались бы подобному союзу, ведь настолько знатный и богатый муж — настоящая удача. А то, что не отличался красотой или умом… так ничего. Подобные браки — не редкость. Вот только как раз испытать радость юной девушке никак не получалось.

      

Клятвы были произнесены.

      

Кожей Лилиан почувствовала холод металла на пальце — обручальное кольцо.

      

А дальше… дальше последовала брачная ночь.

      

Лили до последнего надеялась, что плоть ее мужа не поднимется. Ведь, насколько ей было известно из разговоров более взрослых женщин, многие мужчины могут стать слабы здоровьем из-за сильного перебора с вредной пищей и малой физической нагрузкой. Но ей… не повезло. Ее муж отличался исключительным здоровьем. И взял свою юную жену несколько раз в то время, как она лежала неподвижно, позволяя тому делать все, что он пожелает.

            

Брак был официально консумирован.»

       Свадьба стала большой новостью — ее долго ещё смаковали в газетах и эфирах. Мнения о самой Лилиан в обществе разделились: кто-то восхищался, говоря, что принцу досталась не глупая, кроткая и скромная жена, были и те, кто восхвалял ее красоту, называя «снежной королевой, кто-то, наоборот, завидовал и ненавидел, утверждая, что она шантаж заставила принца отменить прошлую помолвку и женится на ней… эти разговоры обычно поддерживались недовольными комментариями собственного мужа, оставленными в хмельном угаре, о том, что его жена фригидна и, несмотря на свою красоту, больше напоминает вялую и холодную рыбу, а не какую-то там «снежную королеву.        Лилиан с шумом выдохнула.        На миг подумалось… а что бы сказал отец, окажись он вдруг жив и рядом, увидь дочь в таком состоянии?       

«Я тобой разочарован.»

       Всего три коротких и лаконичных слова. Вот только смысла в них сокрыто было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. И да… это были бы именно эти слова.        Вот только ими бы не ограничился…        Девушка будто бы видела его в этот момент… словно он был действительно здесь, рядом.        Отец бы лишь сжал губы ещё сильнее, от чего те превратились бы в тонкую линию, в то время как в его глазах прочно застыло разочарование — именно так он всегда смотрел на собственную дочь… словно та и впрямь была самым большим его разочарованием. В такие моменты, ощущая на себе подобный взгляд, будучи ещё совсем ребёнком, она изо всех сил старалась все исправить, выправить. Но… Правда в том, что каждый такой взгляд оставлял саднящие царапины-порезы где-то внутри, в наличии которых она вряд ли бы призналась даже самой себе.       

«Я тобой разочарован.»

       Воздух с шумом покинул легкие. Лилиан прикрыла глаза. Пальцы едва заметно дрогнули раз, другой.              — К черту… — на выдохе, на грани слышимости, хотя девушке ее происхождения и статуса не стоило так выражаться, но сейчас ее все равно никто не слышал.        Да. К черту все это…        В конце концов, она никогда не была сильна в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Да, происходящее располагало к подобному, но все же… начинать не стоило. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю агонию — того, что было, и так уже в избытке. Да и… чего толку думать о том, что уже произошло и что не изменить? Есть и другое, о чем определенно стоило подумать. Например? Сегодня вечером ее муж устраивал очередной званый вечер — очень их любил — хотя лично для Лилиан, которую даже их поместья не выпускали без сопровождения, подобное было самой настоящей пыткой.       

***

             Они открывали вечер вместе, как и было положено мужу и жене.        Камешек в ботинке.        Да, именно с этим ощущением, девушка оказалась на вечере в сопровождении мужа. Словно бы треклятый камешек закатился под пятку, застряв так, что не вытащить. Или не камушек? Как будто внутри Лилиан, в ней самой, что-то появилось… и это «что-то» раздражало. Не сильно. Но доставляло дискомфорт где-то на периферии. Хотелось избавиться от этого. Убрать дискомфорт — понятный инстинкт. Проблема состояла не в этом, а в том, что если камушек можно было убрать из ботинка, то от того, что испытывала сейчас девушка, не избавиться. В найтмере определенно было бы лучше.        А вечер тем временем все продолжался.        Рука Ханнеса проскользила по открытой спине Лилиан, спускаясь чуть ниже, чем положено приличиями — ни за что бы не надела платье с открытой спиной, но муж настоял, чтобы именно оно было на ней. Однако официальная часть мероприятия подошла к концу, а в такой час и на этом приеме планка каких-либо приличий опускалась, если не исчезала вовсе, к тому же, он был ее мужем, а значит мог вести себя так, как вздумается.        Правда, девушке потребовалось большое количество усилий, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул — настолько ей противны прикосновения властных мясистых пальцев. Эти касания на публике просто тешили его эго, позволяли ему самоутверждаться и пускало пыль в глаза.        Рука тем временем спустилась чуть ниже поясницы, замирая ладонью на основании ягодиц.        Лилиан сейчас можно было сравнить разве что с тетивой лука. Пусть лицо ее не дрогнуло, но все тело было напряженно. Казалось, тронь ее — зазвенит. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Но никто даже и не замечал этого — что ни говори, а девушка умела держать лицо.        Полумрак, отблески пламени, что горело на бесчисленных свечах, разодетые танцовщицы изгибались в танце, подхваченные музыкой, вино лилось через край. Дом был заполнен гостями весьма знатного происхождения, но вмещал всех с лихвой, не создавая неудобного столпотворения. Было стойкое ощущения, что земля разверзлась, выпуская в мир смертных весь свой грех и блуд, поглощая каждого своей своеобразной агонией.        Муж сразу проследовал к своим знакомым «прелестницам» — так он их называл — а вскоре и вовсе ушёл у их сопровождении на личный этаж, оставляя жену одну, предоставляя ее тем самым самой себе. Уйти, к сожалению, девушка не могла — кто-то из хозяев должен был остаться до конца, чтобы после проводить гостей. Задевали ли ее столь нескрываемые измены? Да, но лишь гордость. Облегчения все равно было больше. Хотя, надо признать, она бы отдала многое, чтобы «дражайший муж» хоть раз сам завершил приём, который организовал.        Лили перемещалась по залу в дорогом и изысканном светло-голубом платье. Белые волосы завитыми локонами ласкали собственные обнаженные плечи, а украшения поблескивали в свете свечей.        А если подумать… что такое это «ожидание»? Нет, правда. Сама девушка редко философствовала, но иногда случалось — прекрасно помогало занять голову и отвлечься от чего-то более реального и предметного. О том, как воспринимать «ожидание», Лилиан раньше не задумывалась. Но сейчас, кажется, могла подобрать подходящую ассоциацию. Это… это как ограниченный обрывок времени. Невольно вспоминалась точная наука чисел, а именно начерченный отрезок с буквами «А» и «В» на концах, где сама девушка — лишь точка, что стремилась от одного конца к другому. И… Вроде хотелось побыстрее, но максимальная скорость пересечения ограничена слишком многими обстоятельствами и факторами так, что увеличить ее не было возможности, хотя и хотелось до ломоты в костях и какого-то трепета где-то внутри, под рёбрами. Да, пожалуй, это и было «ожидание» в ее понимании. И Лилиан не любила ждать, пусть ей и пришлось выдрессировать в себе некоторую терпимость в этом вопросе, но любви к подобному это не прибавило.        Чего ждала? Окончание приёма, что воспринималось не иначе, как свобода — муж все равно занят любовницами, а значит не призовёт в свою спальню. Не полная и абсолютная… конечно, нет. Даже такая ее «маленькая свобода» в четырех стенах своих покоев была какой-то кастрированной, инвалидной, почти парализованной, но… эти крохи для загнанной в бесчисленные рамки и правила девушки были и правда важны, жизненно необходимы.        Вот только…              — Вижу, виконтесса Даттон совсем заскучала…        Лилиан замерла неподалёку от колонны, так и не сделав спасительные десять шагов, что позволили бы ей скрыть на террасе. Нет, не так. Не замерла. Она буквально оцепенела. Спина выпрямилась так, словно позвоночник залили цементом от основания и до самого конца — потребовалась секунда, чтобы тот внутри затвердел так, что девушка и шага больше сделать не смогла.        Конечно, Лили узнала этот голос и высокомерный тон с пренебрежительным обращением — ее уже пару месяцев называли не иначе, как «принцесса» или «Лилиан гуа Британния», но прозвучавшее «виконтесса Даттон» не было случайностью или досадной оплошность, скорее уж, тут прослеживалось четкое намерение указать ей ее место. И, конечно же, дорогу ей перегородила маркиза ди Бельер, бывшая невеста Ханнесса, помолвка с которой так поспешно оказалась расторгнута по приказу Императора.              — Удивительно! Даже на танец никто не пригласил… — проложила Хелена ди Бельер. — Хотя… чего это в самом деле? Ничего удивительного. Разве кто-то захочет пригласить на танец… — она резко чуть подалась вперёд. — …скользкую и холодную рыбу? — негромко, но и не настолько тихо, чтобы не услышал никто кроме них.        Руки сжались в кулаки с такой силой, что Лилиан почувствовала боль в ладонях, от впечатавшихся в них ногтей, которые будто планировали не просто оставить след, а вспороть кожу, пустив кровь.        Даже смешно. Окажись они на поле боя, а не на этом дурацком приёме, Лили с легкостью заткнула бы эту особу и стёрла эту переслащенную, отдающую гнильцой, мерзкую улыбочку с губ — хватило бы одного удара. Вот только Лилиан Даттон пусть для все и поучилась немного в военной академии, да только вынуждена была ее покинуть из-за слабого здоровья. Здесь и сейчас она не могла ничего, если не хотела из-за глупых слов какой-то надменной идиотки вызвать к себе недоверие, как к «хрупкой и едва оправившийся девушки». Да и не принято представительницам высшего света пускать в ход поставленные армейские удары на светских раутах против худосочных аристократок — они показывают своё отношение взглядом.        Как же глупо. Совершенно по-дурацки.              — Что, Даттон? Сказать нечего? — Хелена получала явное удовольствие то ли от самой себя, то ли от происходящего, то ли от всего сразу. — Хотя… что ты можешь ответить, если все сказанное мной правда?        Прозвучавшее стало пощёчиной. Лилиан была не слишком хороша во взаимодействии с людьми особенно в светских реалиях — здесь она была не в своей тарелке, не на своём месте… лишняя, невписывающаяся. Да, девушка знала этикет, правила поведения и все прочее, что иначе как «пустой мишурой» язык не повернётся назвать. Но прямо сейчас… Ей правда хотелось ответить. Не из-за того, что ее задело обращение — родная фамилии была комфортнее, чем фамилия мужа — или слова, а из-за того, что так их встречи с Хеленой проходили далеко не впервые, и каждый раз бывшая невеста Ханнеса заходила все дальше. Оставить противника, пусть даже и такого, без ответа? Не в ее характере.        И Лили уже было открыла рот, чтобы вернуть Хелене ее любезность.        Но…              — А я уже думал, что ничего хоть сколько-нибудь интересного на этом приёме не произойдёт… — раздалось неподалёку, сбивая с мыслей, отвлекая от происходящего не только Лилиан, но и маркизу ди Бельер.        Да, все так и было. Голос. Сначала… сначала был именно голос. Незнакомый, насмешливый и по-театральному громкий — оказался неожиданностью, почему-то выбивая из колеи, стоило тому только зазвучать, невольно сбивая дыхание Лилиан с ровного ритма, заставляя глаза на миг расшириться. Он говорил с улыбкой, хотя «улыбкой» этот изгиб губ назвать язык не поворачивался. А ещё… ещё у него бликовали очки, но глаза за ними бликовали еще страннее.        Кто это?..              — Граф Асплунд? — надо сказать, Хелена взяла себя в руки довольно быстро. — Встретить вас здесь большая неожиданность. Насколько мне известно, вы не любите посещать подобные приёмы.        «Граф Асплунд»? А вот это уже было знакомо. Нет, Лилиан не знала этого человека лично — ни на одном приёме до сегодняшнего им не удалось встретиться. Однако девушка о нем слышала. Надо сказать, говорили о нем разное, называя чудаком, «аристократом-транжирой» и так далее по списку. Если верить многочисленным слухам, приёмы тот и правда посещал довольно редко. Правда, знала Даттон его не только по слухам. Откуда ещё? Именно он создал ее первый найтмер и последующие, когда девушка служила под началом Императора. Конечно, графу Асплунду тоже была неизвестна подлинная личность «Тени». Но, как оказалось, ему не мешало это создавать для неё найтмеры.        Честно? Ожидала его встретить здесь меньше всего.              — Ваша осведомлённость об очевидных фактах поражает, — изгиб его губ, похожий на улыбку, но на деле не имеющий точного названия, хоть какой-то однозначной трактовки, сбивал столку. — Пожалуй… — постучал по губам указательным пальцем с намеком на задумчивость. — …можно сказать, что меня заставили сюда прийти. Да, определенно. Это точнее всего описывает ситуацию, — продолжил он. — Надеюсь, я вам не помешал?              — Что вы… — Хелена буквально расцвела притворных и театральным радушием. — Как вы могли помешать? Не знаю насчёт виконтессы Даттон, но мне безусловно приятно ваше общество.              — А? «Виконтесса Даттон»? — граф резко подался вперёд корпусом, по-совиному смешно распахнув глаза, почти полностью проигнорировав все ею сказанное — маркизе пришлось отступить назад из-за столь неожиданного выпада. — Я, конечно, давно не посещал приёмы и рауты, но разве ваша собеседница не… принцесса Лилиан гуа Британния?              — Я… Я хотела сказать… — впервые из ее голоса пропала былая уверенность.              — Случайная ошибка? Или намеренная оговорка? — прервал ее на полуслове мужчина. — Впрочем, не желаю знать. Потревожил я вас не ради этого. Могу ли я… пригласить вас на танец? — неожиданно сменил тему он. — Насколько мне известно, на таких мероприятиях положено танцевать.              — Конечно, я с удовольствием… — с довольной улыбкой заговорила Хелена, тут же ухватываясь за прозвучавшее приглашение, не желая выпускать чудаковатого графа из своих цепких рук.              — Не вас, — снова не дал ей договорить граф, а его странная улыбка обратилась в усмешку, ставшую шире, острее, приобретая едва уловимые хищные ноты. — А вас, принцесса, — протянул руку вперёд в сторону Даттон в приглашающем на танец жесте.        Такое простое «могу ли я вас пригласить на танец?», которое, несмотря на всю легкость того, как было произнесено, по мощи оказалось сравнимо с девятым валом, не меньше.        Установилась тишина, музыкой, что играла в зале, негромкими разговорами гостей то тут, то там. Где-то на периферии едва уловимо чувствовалось напряжение. И если тишина было эдаким пологом, своеобразным покрывалом, то постепенно и незаметно оно натягивалось — возможно, если прислушаться, то можно было услышать постепенно набирающий силу треск, ведь именно этот звук издавала ткань, когда ее натягивали слишком сильно.        Хелена смотрела на графа расширившимися от неверия услышанному глазами — явно не ожидала столь прямого отказа. Сама же Лилиан просто смотрела на протянутую руку, будто бы сталкивалась с чем-то подобным впервые. Ощущения у нее при этом были странные. Как если бы девушка шла-шла по прямой и ровной дороге и вдруг… споткнулась.        Не привыкла.        Да, именно так. Она не привыкла.        И вот сейчас протянутая ей рука сбивала столку.        Неожиданно ли? Все-таки не совсем. Как гласит теория вероятностей, в принципе, может произойти все, что угодно, кроме того, что не может произойти никогда. То, что ее пригласили на танец, чего раньше не случалось, на самом деле, не было чем-то неожиданным. Это прекрасно вписывалось в схему из сотни вероятностей почти сразу прорываясь в основную десятку — «топ 10», именно так назывался рейтинг самых популярных песен. Что сказать? В матрице вероятностей все сложнее хотя бы тем, что у каждого случая, у каждого события, вне зависимости от его значимости, есть свой топ вероятностей. Этот «топ», как правило, мы выбираем сами с помощью нашего восприятия, мировоззрения, привычек и прочего. И если так посмотреть, то этот топ весьма субъективен и ненадёжен. Но какой уж есть…        Ожидаемость, статистика вероятностей — все это должно было оправдать сложившиеся определённой комбинацией обстоятельства. Но удушливые волны растерянности от непонимания причин происходящего поднимались откуда-то из самого нутра. Голова никак не хотела работать, собирая из имеющихся кусочков паззла хоть какую-то картину. Дисциплинированный разум на вопрос: «Почему граф Асплунд пригласил ее на танец?», вместо хоть какого-то ответа лишь твердил о своеобразной ошибке в системе, ведь данных для тех же предположений критически не хватало. И вроде все это пустяк. Это же просто танец, к чему придавать излишнее значение чему-то подобного? И, возможно, будь она той же Хеленой, то не придала бы. Да только… все и правда было неожиданно, от того и приобрело большое значение.        Молчаливая пауза тем временем затягивалась. Ситуация из статуса «нечто простое, хоть и неожиданное» плавно переходила в «некомфортное и странное».              — Ну, так что? Согласны составить мне компанию в танце? — теперь его взгляд был сконцентрирован на ней, и блики его очков предназначались ей. — Или предпочтёте общество маркизы? — по-птичьи склонил голову набок. — Что выберете, принцесса?        И почему ей казалось, что он тоже не часто танцевал?..        Хотя, если подумать, на самом деле, ответ лежал на поверхности. Граф Асплунд и правда редко танцевал, ведь если верить слухам, он не частый гость на подобных приёмах.        «Согласна ли составить мне компанию в танце?» или «Предпочтёте общество маркизы?» — эти два вопроса носились в голове Лилиан, словно безумная карусель, которая никак не могла остановиться. Видимо, какой-то механизм в голове девушки заклинило, от чего вся конструкция и дала сбой. И теперь вагонетки, переполненные сомнениями, предположениями, возможными последствиями, будут кружиться до тех пор, пока колесики на них окончательно не сотрутся в пыль. Вопросы были просты, а выбор казался очевидным. С одной стороны, была невыносимая представительница высшего общества, в породистый нос которой так и хотелось впечатать кулак, лишь бы та замолчала. С другой стороны, был странный граф, незнакомый лично, но творения которого невольно заставляли им восхищаться. Все действительно казалось простым. Но… именно что только «казался» — на деле все было сложнее. Начать стоило хотя бы с того, что Лилиан даже не знала, хотела ли она вообще танцевать — все произошло настолько быстро, что понять это как-то и не вышло. А даже если и хотела, то не делала этого давно, из-за чего вероятность глупых ошибок в заученных ещё в детстве шагах и пируэтах резко повышалась. Ко всему прочему, ещё неизвестно, что случится дальше. Казалось бы, какие последствия могли быть от одного танца? Но они имели все шансы быть. Как отреагирует на подобное ее муж? Что скажут гости? Ответов на эти вопросы не было. И внутренняя рациональность настойчиво подсказывала, что лучше ответить отказом.        Вот только…        Уже заготовленное «нет» так и не прозвучало. Червячок азарта и чего-то бунтарского прогрыз себе путь через все те барьеры, что выстроились внутри. Вопрос «что если?..» — наверное, он самый опасный. Ведь стоило такому появиться в голове, то он тут же въедался в подкорку так, что не вытравить, разрастаясь самыми разными и такими манящими соблазнами. И сейчас в воздухе повис поистине философский вопрос: «Быть или не быть?». А время для принятия решения стремительно заканчивалось…        Взгляд Лилиан снова замер на чужой ладони, что все ещё была перед ней.       

Раз.

             Глубокий вдох.       

Два.

       Прикрытые глаза, которые уже через мгновение распахиваются.       

Три.

       Выдох на грани слышимости. Она вкладывает свою ладонь в его, тем самым давая своё согласие на танец.        И он даже не удивлён. То ли знал, что согласится, ведь выбор был очевиден, то ли ему было все равно, что бы она ни выбрала.        Его рука оказалась прохладной. Не обжигающе горячей, не противно холодной, а просто прохладной, удерживающей ее ладонь без той собственнической властности, что была у ее мужа, который относился к Лилиан, как красивому, навязанному отцом, аксессуару.              — Вам бы следовало знать, граф, что людям вашего титула нужно выбирать окружение согласно статусу, даже если это касается просто танцев, — наконец, обрела дар речи Хелена, взяв-таки в себя в руки. — Иначе вы рискуете быть утянутым на дно, — ее слова должны были задеть, но Асплунд не выглядел задетым.              — Вы мудры не по годам, маркиза, — с неожиданными веселостью и беспечностью в голосе, которые совершенно не подходили к застывшей на лице усмешка, проговорил мужчина, поправив очки. — Поэтому я так и поступлю, — и после этих слов повёл принцессу сквозь толпу гостей к центру залу, где вальсировали танцующие.        И по мере того, как они продвигались вперёд переговоры в зале словно бы стали тише. В один мир принцесса гуа Британния и граф Асплунд стали центром всеобщего внимания. Лилиан чувствовала взгляды гостей на себе особенно остро — их глаза скользили по ней раздвоенными змеиными языками, облизывая чуть солоноватую кожу.        Ей нужно взять себя в руки. Прямо сейчас. Если не хотела выставить себя полной идиоткой, если не хотела совершить ошибку.        Глубокий вдох. Прикрытые на мгновение глаза. Шумный выдох. Ее глаза распахнулись.        Конечно, это толком не помогло. Но немного легче стало.              — Я слышала, вы очень своеобразный человек, граф Асплунд, — отвлечься на ничего незначащий разговор прямо сейчас казалось единственным выходом.              — М? Своеобразный? — отозвался мужчина. — Какое замечательное определение! — и снова эта его странная улыбка в сочетании с лисьим прищуром. — Но это лишь мнение с чужих слов. Что думаете вы?              — Что думаю я? — Лилиан даже обернулась. — Вам интересно?              — Мне? Нисколько. «Любопытно» — это определение подходит куда больше, — сомнений в его честно не возникало. — Ведь, что ни говори, а понятия в корне различны. По сути, любопытство — базовый уровень интереса, неоформленный, кратковременный поиск сенсорного опыта, впечатлений, новых знаний и сведений. Оно присуще и человеку, и животным, его нельзя «отключить». Это всего лишь инстинктивная функция ориентировки в пространстве. Интерес же — это эмоциональный процесс, связанный с волевыми явлениями. Для него характерны увлеченность, вовлеченность, потребность узнать и все в таком духе. Но вернёмся к тому, с чего начали… — они, наконец, достигли танцпола, и мужчина сделал требуемый правилами приличиями церемониальный поклон, на который последовал реверанс от девушки, после чего мужчина приблизился, начиная танец. — …что думаете вы, принцесса?              — Вы гений в науке и инженерии, а не в общении с людьми, — прозвучало сухо и резко, но не настолько, чтобы стать проявлением грубости неуважения — все же Лилиан удалось вернуть себе хотя бы видимость контроля. — Ведь именно благодаря вашим талантам, армия Империи сменила вооружение, отказавшись от устаревшей модели «Глазго», перейдя на «Сазерленды», — чуть смягчила свою сухую резкость.        Ей показалось?.. Или глаза графа Асплунда на короткий миг стали чуть шире, словно тот не ожидал услышать нечто подобное? Может, она все же переборщила с осведомлённостью? Нет. Вряд ли. Лилиан была уверена, что о том, что сказала сейчас, так или иначе в общих чертах знали все.              — О-о-о… принцесса интересуется армейским вооружением? Неожиданно-неожиданно. Или в высшем свете подобный интерес нынче в моде? — внимательный, цепкий взгляд острозаточенным крюком впился в девушку, но она его выдержала, даже на мгновение не отвела глаза в сторону.              — Отнюдь, — отозвалась Даттон. — Или вы хотели поговорить со мной о модных фасонах на этот сезон? Боюсь, тогда вам следовало пригласить маркизу ди Бельер.              — А вы хорошо держите удар, принцесса. Один-один.        Музыка играет. Раз. Два. Три.        В далеком детстве и правда приходилось беспрерывно считать «раз, два, три», снова и снова, и на каждый «раз» делала шаг, чтобы не потеряться в ритме, не ошибиться в последовательности. Шагнуть вперед левой ногой, потом правой, потом подтянуть левую к правой — этот шаг назывался по смешному «коробочка» или же «бокс-степ», базовый танцевальный шаг, названный в честь рисунка, который он создает на полу.        Честно? Лилиан была уверена, что уже забыла, как танцевать. Но в действительности она даже не отсчитывала внутри себя вбитую в подкорку последовательность: «раз, два, три». И это оказалось легко — тело двигалось само, словно на инстинктах. Хотя, быть может, все дело в партнере. Лилиан танцевала с мужем. Его руки намертво вцеплялись в тело, подавляя, передвигая ее, как куклу, не давая сделать и шага самостоятельно. Поэтому в танцах с ним в голове и звучало «раз, два, три» — больше для собственной уверенности, своего рода подстраховки, нежели для чего-то ещё. Граф Асплунд же вёл в танце иначе: не контролировал, не подавлял, а словно бы делал шаг и давал каждый раз выбор, следовать за ним или нет, наблюдая за партнершей. Прикосновение его прохладных рук уверенные, но невесомые. С ним было неожиданно легко танцевать.        Музыка из динамиков отражался от пола и стен слабеньким эхом, звук как будто плывет в восходящих и нисходящих воздушных потоках, они в окружении аккордов и нот. Ее рука легко лежит на чужом остром плече, чужая ладонь ощущается на талии — кончики его пальцев едва касались обглаженной в вырезе кожи, умышленно держа дистанцию, не желая ни единой попытки пресечь невидимые границы. Их ноги касались скользкого паркета лишь самыми кончиками пальцев. И оттого было в их танце ощущение стремления ввысь, то самое, что бывает за мгновение до полёта, блаженная легкость, почти невесомость.                    — Почему вы пригласили меня? — наконец, Лилиан задаёт тот вопрос, который давно уже крутился в ее голове.        Его приглашение сильно выбило ее из колеи. И пусть видимость контроля удалось вернуть, пряча смятение и растерянность глубоко внутри, вопрос остался. Иллюзий у Даттон не было — граф Асплунд мог пригласить любую, и, не взирая на все его странности, приглашение было бы принято. Но он выбрал ее… почему?              — Настолько интересно?              — Скорее, любопытно, — девушка ударила его его же «оружием». — Ведь, как вы уже сказали, понятия в корне различны.              — Схватываете на лету, принцесса? Похвально-похвально, — улыбка впервые за все время казалась будто бы искренней, а в глазах, скрытых за очками, блеснул интерес. — А что до вашего вопроса… Пожалуй, назовём это спасением. Хотя я до сих пор не уверен, кого именно спас. То ли вас от общества маркизы ди Бельер, то ли ее от жестокой расправы…              — Думаете, я и правда способна на расправу?              — Не знаю, способны ли, но выглядели вы так, словно намеревались насадить ее прелестную пустую головку на пику. Должен заметить, презабавнейшее было зрелище, — граф Асплунд поднял ведущую руку вверх, позволяя девушке сделать пару кругов вокруг себя под его рукой, пока полы ее небесного платья развевались словно бы в такт музыке.              — И все же… если серьезно, почему? — ее дыхание чуть участилось. — Все из-за моего титула?              — Титул меня интересует меньше всего, — ответил мужчина. — А вот уникальный по своим свойствам вибраниум, который есть только у вашей семьи, напротив.        Одного этого было достаточно, чтобы испытать облегчение. По крайней мере, сейчас для Лилиан все стало проще, понятнее — не было словесных паутин, что только больше запутывали, не было намеков и слов с двойным дном, лишь режущая прямота. И для девушки это было, как глоток свежего воздуха в вязком болоте из титулов и прочей мишуры. Хотя если бы Лилиан попросили подобрать ассоциацию к высшему свету, то с языка сорвалось бы одно единственное слово: «замок», только он гораздо запутаннее и мудренее, чем можно было бы представить. Почему? Да просто… если смотреть издалека, то все казалось красивым, идеальным, величественным, сказочным, а главное хорошим. Но если подойти поближе и посмотреть внимательнее, то можно начать различать тени в окнах. Вдруг окажется, что кладка не такая уж и ровная, а пару кирпичей и вовсе сбито. То тут, то там будут попадаться рисунки на стенах, что не украшают «замок», но все же являются частью событий, которые происходили рядом с ним или непосредственно в нем. Уже не так все хорошо, верно? А ведь это только внешнее, фасад… Но именно там, за закрытыми от любопытных зевак воротами, начиналось самое интересное — и подобрать отмычку к мудреному замку получится далеко не всегда. Однако если это удастся, то можно будет обнаружить, что в этом замке полным-полно комнат, кладовок, чуланов, чердаков, потайных ходов — всего этого так много, что заблудиться проще простого, а если сильно повезет, то можно наткнуться и на лестницы, которые упирались в глухие стены. Но не стоило удивляйтесь. Если все же вышло наткнуться на парочку таких, хотя, на деле, их намного больше, то не нужно паниковать. Тут два варианта: либо лестницу к стене провели, чтобы посмеяться, решив, что это будет хорошей шуткой, либо заложили кирпичной кладкой какой-то секрет, который очень хотели скрыть, а то и вовсе похоронить. Так что, да. «Замок» — это слово подходило максимально.        Поэтому прямота и честность ее партнёра по танцу и вызывали облегчение — плутать по очередному лабиринту чужих намерений не было никакого желания.        Металл? Все и правда слишком просто. Он попал на Землю с метеоритом. Главное сокровище семьи Даттон. В своё время Империя подумывала заполучить его, однако ограниченное количество этого металла сделало намерение бессмысленным. Собственно, так и вышло, что теперь Лилиан стала его единоличной владелицей. И, по правде говоря, до сегодняшнего дня никто на него не претендовал.              — Тогда я думаю, вам известно, что его запас ограничен и восполнению не подлежит, — наконец, заговорила Лилиан. — Даже Империя потеряла всякую заинтересованность в этом не способном на возобновление ресурсе.              — Ну, я не Империя и не Император. Лишь далёкий от всякой скромности учёный, изобретатель и инженер, — отозвался граф Асплунд, сопровождая свои слова вновь тем самым странным изгибом губ, что не поддавался внятной трактовке. — Поэтому и подумал одним прекрасным солнечным днём, что на основе вибраниума вполне можно создать искусственный аналог, способный на возобновление. Одна мысль об этом захватывает дух! — и снова поднял руку вверх, позволяя девушке сделать пару кругов вокруг себя под его рукой.        Лилиан нисколько не впечатлили рассуждения о том, что на основе вибраниума можно было создать его аналог. Хотя ничего удивительного, в конце концов, девушка не была ни ученым, ни исследователем, ни инженером, ни изобретателем. Она в первую очередь солдат — и пусть её разжаловали, но суть не изменить. Однако ее внимание привлекло то, как загорелись у графа Асплунда глаза. Похоже, он действительно был заинтересован в том, о чем говорил. Такая увлеченность не могла не восхищать.              — Надеюсь, вы не рассчитывали получить металл только за мое спасение? Вам придётся спасти меня по меньшей мере сто раз, чтобы рассчитывать на нечто подобное, — уголки ее губ неожиданно дрогнули в намёке на улыбку.              — Девяносто девять, — поправил ее мужчина. — Иначе вас можно будет обвинить в нечестном ведении дел, ведь один раз я уже вас спас, не так ли?              — А я нуждалась в спасении? — парировала она. — Не думаете, что вы были правы в своих предположениях о кровавой расправе? Тогда вы спасли маркизу ди Бельер, но никак не меня.              — Торгуетесь? — усмешка.        А музыка все играла, постепенно приближаясь к своему концу…