Элизиум

Кирий, пройдя за Марсием через стену, подумал, что уже оказался в мире живых, так ярки и насыщенны были вокруг краски природы. Над головами сплетались ветви, и через них играл свет, по сочной цветастой траве порхали бабочки и гудели шмели. Изумлённый сатир медленно пошёл вперёд, однако был остановлен прикосновением Марсия, который взял его за локоть. — Не торопись. Здесь нужно проявить почтение. — К к-кому? — чуть заикаясь, спросил Кирий. — Персефоне — богине жизни, супруге Аида, той, кто и делает Элизий цветущим на полгода, — Марсий вывел спутника на особенно облюбованную бабочками поляну. В самом её центре с выдающейся в колодец света ветки свисал старинный ключ с навершием, смутно напоминавшим череп. Марсий опустился на колени, Кирий последовал его примеру. Трава будто обволокла его ноги, но безвредно и даже приятно. Кирий задумался даже, может, и не стоит возвращение назад того, рай Элизия и так сложно заработать при жизни. Но, кажется, полянка и так не хотела отпускать их, потому что трава неожиданно захлестнула щиколотки сатира, крепко удерживая его на месте. Кирий удивлённо дёрнулся, однако растения, пусть и не причиняли вреда, но держали его уверенно. Травинки загнулись между копыт и повыше места, где они соединялись с ногой., вороша так острыми некошеными кончиками. Та трава, что была повыше, колыхалась по бёдрам и между ними. Не успели Кирий и Марсий дёрнуться и засмеяться, как на их неприкрытые животы, бока, шеи и ладони приземлились шальные бабочки. Насекомые будто специально принялись лазать по сатирам, своими ловкими лапками легко проникая под шерсть, покалывая тела; другие, не пожелавшие приземлиться по каким-то своим причинам, порхали возле них, мешали видеть, смотреть, даже дышать, а редкие прикосновения их крылышек вынудили Кирия даже зажмуриться и согнуться, схватившись за живот. — Ха-ха, вы откуда взяли-и-ись! Марсий, может, и хотел ответить что-то, но от его собственного хохота ответ был неразличим. Он рухнул в траву, бья кулаками и дёргая копытами, но это сделало ему только хуже, открыв траве большую поверхность тела. Какие бы силы не властвовали на этой поляне, но им явно нравился смех сатиров, потому что мало того, что бабочки теперь порхали над Марсием, то и дело опускаясь на его верхнюю половину тела, то и травинки пришли в движение, покалывая бока, принося неуёмный щекотливый зуд! Были сатиры мертвы или нет, но от щекотки наступало и возбуждение. А то, что уязвимее к ласкам становился кончик пениса, превращало щекотку в развратную пытку, совершенно не дающую вдохнуть. Даже смех утих, в лёгких кончился воздух на новые выдохи. Одна из бабочек совершенно внаглую покружилась над Марсием и опустилась на самую вершину его поднявшегося столбика, отчего внутри самца словно горячими тисками сжало, он застонал, замычал, но из-за слабости голос его прозвучал тихо-тихо, а вот волна возбуждения накатила со всего маха, и теперь только крепла от прикосновений колких лапок насекомого, вздымаясь всё выше и выше, угрожая поглотить Марсия с головой… Кирий дёрнулся, собираясь выпрыгнуть из хваткого газона, но он дёрнул беднягу обратно, охватывая его всего вместе с бабочками в щекотный кокон. И хотя трогали Кирия буквально везде, одни места отзывались на щекотку чувствительнее других. Собственное тело мучительно очерчивалось в осязании, и это компенсировало будто пропавшее зрение. Чувствуя щекочущие прикосновения каждой клеточкой, каждым нервом, он зашёлся было смехом за двоих, но тут же хохот превратился в сиплый хрип, кокон сжимался сильнее, и интенсивность щекотки была такова, что рассмеяться толком теперь было невозможно! Но это не означало, что она пропала, просто к ней добавился зуд от удушья изнутри, но от него, как и от пут, нельзя было избавиться. Даже если дрожать пальцами, биться ногами насколько позволяла трава и дёргаться торсом, только на время спугивая бабочек, вновь находивших место порезвиться на сатирах. Другой сатир испытывал примерно те же ощущения, трава накрыла его живым и очень колким покрывалом, оставив голову и копытца снаружи, но лишь для того, чтобы на последние опустились несколько крупных мотыльков. От их прикосновений заживо захороненный Марсий дико дёргался и пинался, но стряхнуть насекомых не мог, а сам подвергался убийственной щекотке. Им повезло в том, что оргазм наступил раньше, чем они задохнулись. Стоило только покапать истощённым семенем на траву, как она начала замедляться и отпускать, а бабочки принялись слизывать этот «нектар». После оргазма чувствовать щекотку на пенисе было ещё более невыносимо, но сейчас хотя бы оставалось лишь одно мучимое место, которое можно было оттереть травой и избавиться наконец от последних мучителей. Кирий с отвращением отвернулся от спущенного семени, поедаемого элизиумскими бабочками, Марсий проковылял к ключу и снял его с цепочки: — Жертва принесена… Теперь мы можем выйти к Харону. В этом был определённый смысл — дар семени жизни к тому, кто связывает тебя со смертью, способен провезти в мир усопших или же оставить прозябать на грязном берегу вне реальности и успокоения…