Вернутся к фанфику
Глава 1
19 сентября 2023, 22:00 Пальцы предательски соскальзывают с ободка раковины, и лоб сталкивается с твёрдым акрилом в сильном ударе, распространившимся по черепу болезненным импульсом.
Не менее болезненным, чем вырвавшиеся из-за руин обрушившейся стены воспоминания-последствия. Они впиваются в кожу до кровоточащих дыр в солнечном сплетении и тянут его вниз-вниз-вниз.
Как котёнок, ищущий мать в кромешной тьме, он тянется за пытающимся разбудить его стендом. Изумруд окутывает его плотным коконом, стискивая кости до хруста, но не успевает накрыть заплаткой-ладошкой истекающие ядом шрамы.
Сорвавший полотно сгустившейся тишины придушенный хрип оцарапывает глотку; он оседает на хрустнувшие колени и прикладывает трясущуюся ладонь к плотно сомкнутому рту.
«Будет больно. Закрой глаза».
Светлые пряди, щекочущие шею.
Грубые пальцы, сомкнувшиеся на подбородке и заставившие его встать на колени.
Его благоговейный взгляд, направленный на дьявола во плоти.
«Я пойду за вами куда угодно».
Глупость, приведшая к началу конца и превратившая его в жалкое подобие человека. В раздражающие скопления грязи, которые невозможно соскрести с оконного стекла ничем, кроме крови.
Покорность, разбившая вдребезги его прежнего.
«Не кричи. Всё хорошо».
Жгучий холод кафеля стальными шипами врезается в лобную долю, когда его сгибает пополам от мнимых ощущений вонзившихся в плечи острых ногтей.
Мнимых — но тем не менее, до одури реалистичных. Настолько, что сдерживаемый всхлип всё же прорывается сквозь едва держащуюся преграду в виде вдавленной до предела ладони с продолговатым шрамом-клеймом, перекрывающим каждую линию жизни.
— Нориаки? — сквозь окутывающий барабанные перепонки белый шум слышится обеспокоенный голос. Наряду с не менее обеспокоенным тройным стуком в дверь. — Солнышко, ты в порядке?
Он силится подняться, но сильные руки нависшего над ним кошмара заставляет его сжать в кровоточащих пальцах льдины-осколки разбившегося зеркала, по которому гуляла изумрудная зелень, ещё сильнее. Дыхание вырывается рваными выдохами, и он теряет над ним контроль с каждой тянущейся секундой насильной тишины.
Ручка двери дрожаще дёргается.
Блядь.
— Нориаки?..
— Д-Да, — сипит он сквозь образовавшуюся между пальцами щель. Сквозь ещё один надтреснутый всхлип, берущий начало ещё в дуге аорты. Распространяющийся по горлу режущим вздохом. — Всё… всё хорошо, мам. Я… — …будет больно. Не кричи. — П-Просто ударился. Скоро… скоро выйду.
— Уверен? Тебе не нужна моя помощь?
Какёин осыпается крошевом под крепко въевшимися в кожу лентами стенда. Hierophant Green заполняет собой всё пространство, а Нориаки даже сдвинуться с места не может.
— Нет… — …ох, тебе уже ничего не поможет.
Он распахивает глаза, но темнота мягко прикрывает их — как начавшему разлагаться мертвецу, не успевшему закрыть веки перед тем, как исчезнуть навсегда.
Какёин вновь хватается за выдвинувшую острый выступ улыбку, которая осталась лишь на листе хранившегося под подушкой потёртого альбома.
Какёин вновь раздирает ладони до мяса, лишь бы не упасть вниз. Лишь бы застать светлое утро прожёнными рецепторами и встретиться лицом к лицу с тем, кто лишил того, ради чего он боролся всю жизнь.
Но ночь так и не заканчивается.
А он продолжает срываться.
— Господин Нориаки, — вырывает его из пучины воспоминаний. Какёин не поднимает головы, всё ещё пытаясь вставить кузнечиками выпрыгнувшие нежелательные воспоминания, о которых он желал думать в последнюю очередь.
Когда ему удаётся избавиться от четверти он медленно хмыкает, позволяя ей продолжить.
— Вам пришло письмо от… — мгновенно-вечная пауза. — Хм, Джотаро Куджо.
И его располовинивает так, что на мгновение конечности вправду немеют.
Он отрывается от изучения прибывшего пару дней назад наконечника стрелы, способной пробуждать у людей стендов, и медленно моргает — теперь ходить с открытыми глазами было не так тяжёло, как в первые недели после выписки, хоть иногда он и поддавался этой привычке.
Ему с трудом удаётся проигнорировать прокатившуюся по рёбрам боль, когда сердце сносит их одним размашистым ударом. Вырвавшаяся из вспоротых сосудов кровь подкатывает к самой глотке, заставляя его глухо сглотнуть.
заботиться приглядывать за Джотаро, чтобы тот не натворил глупостей. Например, не ковырялся в себе. Не ворошил прошлое. Не преклонил колени перед чувством вины, которая была на побегушках у той самой суки-судьбы.
Какёин был готов поверить в то, что они, правда, поменялись местами. И у него достаточно сил, чтобы поделиться крохами оставшегося тепла с ДжоДжо.
Но отчего-то собственные шрамы так и не исчезали, оставаясь на коже незаживающими гематомами-галактиками. И будь он проклят, если скажет, что ему — даже сейчас — совсем-совсем не больно.
Они практически не разговаривали о самой битве. Джотаро лишь рассказывал о владельцах стендов, которых им с командой удалось встретить во время поисков Дио. Какёин впитывал каждое слово, запоминал каждую мелочь, заставляя очередной истории отпечататься на обратной стороне век, обрастать подробностями, укладываться в аккуратные стопочки воспоминаний…
…которые могли бы принадлежать и ему.
Если бы не проблема.
Смерти Абдула и Игги сильно их подкосили, но именно Польнарефф переживал это хуже всех них вместе взятых. Какёин не мог предложить ему свою помощь, зная, что сделает хуже — потому что уже тогда медленно осознавал: утопающий не может спасти барахтающегося неподалёку человека, как бы сильно этого ни желал.
Он лишь потянет его за собой. Так же, как Какёин — Джотаро при попытках сблизиться — подружиться по-человечески. Он не мог позволить себе потопить с собой ещё и Польнареффа.
Ты обещал.
И я ненавижу себя за это неозвученным ответом оседает на испещрённых солнечными ожогами веках. В отличие от не менее ненавистно-слабого: — Прочитай его, Мия. Слишком хрипло. Слишком заметно. И оттого чересчур хрупко — тоном, от которого ему едва удалось избавиться несколько лет назад. Оказывается, это тоже было очередным самообманом — очередным рецидивом в хронической болезни, неизбежно прокладывающей путь к следующему циклу, состоящему из фальшивой секундной ремиссии, безудержной радости и повторно срывающих налипшие к коже пластыри-надежды проявляющихся синдромов. Какой этот цикл по счёту? Десятый? Семнадцатый? Или вся его жизнь — сплошной рецидив? Его помощница прочищает горло. — «Я в Морио. Если хочешь по-настоящему увидеть круглого полудурка, — ещё одно покашливание, — приезжай». И Какёина уносит за пределы этого кабинета, этого города. В место, где они с Джотаро проводили свободное время, прячась от внешнего мира. В комнату Нориаки, заваленной компьютерными играми и господи-как-ты-такое-читаешь книгами. В плотный тёплый кокон, сплетённый из целительной тишины. Пришитый к телу редкими плотными стежками-словами и способный защитить его от желающей отгрызть руку реальности. В дом. Далёкие десять лет назад Какёин начал работать на Фонд Спидвагона — Джозеф Джостар, как и обещал, поговорил с несколькими людьми, и на вступительных испытаниях Нориаки удалось произвести на них впечатление. Люди Фонда обещали всецело посвятить его делу о стендах с условием, что он пройдёт полную программу подготовки и успешно сдаст экзамены. Спустя какое-то время выяснилось, что Дио побеждён. Какёин, как послушный ученик, извинился перед наставником и спустя крохи времени сломя голову побежал прямиком к донёсшим об этой новости, чтобы выяснить, где находится Джотаро — конечно, не без угроз о том, что явится в кошмарах тем, кто не позволит ему увидеть Куджо. В конце концов, людям Фонда оставалось или отвести его к нему, или убить, — их выбор был заранее предопределён. Джотаро встретил его скупым «Ну и ну», прежде чем прикрыть покрытые сеткой капилляров глаза и вырубиться от усталости. Какёин не покидал его до самой выписки — словно они попали в параллельную вселенную, и теперь Нориаки сужденоОн не хочет оставлять тебя.
Они не говорили о последнем разговоре в больнице перед уходом Джотаро и остальных. Не прикасались к этой теме, боясь, что она может пустить корни по истёртым воспоминаниям-песчинкам и исказить те светлые крохи едва уцелевших улыбок-моментов, которые удалось спрятать настолько глубоко, насколько позволяли перемолотые в труху лёгкие и отравленная смолью-настоящим кровь. На тех словах — на тех «Ты вернёшься за мной?» и «Ценность за ценность» — временно стояло строгое табу, нарушить которое они не осмеливались до сих пор. Да и времени особо и не было. Стоило Джотаро залатать раны, он присоединился к Какёину. Благополучно сдав все экзамены, они стали вместе работать над делом стендов, — и всё шло относительно гладко, пока в какой-то момент Куджо просто не исчез со всех радаров и перестал отвечать на письма Нориаки. Каждый причастный к делу человек в Фонде отвечал ему одно и то же: «Мистер Куджо на секретном задании, это строго конфиденциально». Нориаки бился головой о стену около трёх — двух? — месяцев, пытаясь отыскать его, но в итоге, ему всё же пришлось смириться с тем, что ни хрена ему не скажут. В какой-то момент он вовсе перестал ждать и даже научился жить без грязных мыслей. А теперь этот полоумный попросту сваливается на него, как кирпич на голову! Без приветствий. Без объяснений. Просто два чёртовых предложения и ничего больше. Блядь. Просто одно сплошное блядь. Какёин врезается лбом в стол с глухим измученным стоном — благо, Hierophant Green удаётся быстро убрать наконечник стрелы в сторону, поэтому он благополучно пробивает череп жёстким — и ужасно дорогим — деревом, кажется, оставляя на нём трещины. Фонду пора перестать тратить на него столько денег. — Господин Нориаки?..Воспоминание за воспоминание.
Ненавижу тебя. — Подготовь мои вещи. Я отправляюсь в Морио через пару дней, — бубнит он. Стенд ободряюще похлопывает по плечу. Полнейшее. Блядское. Дерьмо.***
Как только Какёин приехал к родителям, и те увидели, во что он превратился, то практически сразу взорвались кучей вопросов, ни на один из которых у Нориаки не было адекватного ответа. Когда он открыл глаза, выставив напоказ выцветшие зрачки, мама расплакалась. Она кинулась ему на шею, и он просто обнял её в ответ, так и не сумев выдавить ни слова. Маячащий за его спиной человек, посланный Фондом, объяснил им, что Какёину пришлось пережить что-то очень и очень ужасное (что именно, естественно, не уточнялось, но и родителям, оказывается, было всё равно на конкретику), и из-за того, что теперь он не сможет закончить школу, они предложили ему место в Фонде, где он сможет раскрыть все свои скрытые способности. Им удалось прийти к соглашению, и это прошло чуть легче, чем ожидалось. Конечно, от его стенда не укрылись едва сдерживаемые слёзы матери и негодование отца, но Какёин был рад, что эту проблему им всё же удалось решить без лишних криков — они бы окончательно добили его. Со временем родители перестали разговаривать с ним так, будто он может рассыпаться от каждого неосторожного слова. Мать наконец начала нормально спать, а не просыпаться каждый час, а то ещё чаще, чтобы убедиться, что он никуда не сбежал. Что его не настигло прошлое. Несмотря на то, что всё постепенно налаживалось, кошмары его не отпускали. Первые несколько месяцев после выписки были просто невыносимы: он подрывался с места от каждого шороха или скрипа; его паранойя лишь набирала обороты, а панические атаки становились всё чаще и даже могли настигнуть его в Фонде. Стоило крохам мыслей-иголок проникнуть в мозг, его тут же кидало вглубь пропасти, к Дио и тем, кем он мог стать из-за него. Hierophant Green в эти моменты сходил с ума и мог с лёгкостью кому-то навредить, посчитав угрозой для жизни Какёина, — поэтому Нориаки старался держаться подальше от людей, когда чувствовал, что его накрывает. Лишь спустя пару лет ему удалось научиться справляться с этими резкими приступами страха. Он всё ещё барахлил, но всё же нашёл к себе подход, с которым притворство — его кривоватая улыбка и искажённое «Я в порядке» — сходило с рук. Hierophant Green нащупывает ручку и открывает дверь машины. Какёин благодарит водителя и выходит наружу. Прохладный порыв ветра подталкивает чёлку к приоткрытым векам, и он машинально убирает её, поправляя солнцезащитные очки. Изумрудно-зелёные ленты быстро обвиваются вокруг его ног, переходя на землю, и окутывают плечи привычной тяжестью, дарящей покой. Какёин поправляет висящую на плече сумку и направляется навстречу этому куску дерьма, решившему появляться и исчезать когда вздумается. — Не смотри на меня так, — хмурится он, чувствуя, как от стенда начинает исходить недовольство, переплетённое с глухим желанием наконец кинуться на Джотаро с объятиями. Просто унизительно. — Ты этого не сделаешь. Мы, вроде как, обиделись на него, нет? Кончик ленты высовывается из-за плеча и, прижавшись к уголку его рта, тянет его выше, образуя на лице Нориаки подобие улыбки. Он фыркает. — Этот идиот бросил нас — бросил меня. Мы ведь работали вместе над этим делом, а потом он внезапно решил на время отстранить меня, — цедит Какёин, плюнув на то, как это выглядит со стороны: злобно топающего в сторону отеля слепого парня без поводыря, разговаривающего с самим собой, жители этого городка явно видели в первый раз. Он настолько увлекается идеей, как можно отомстить Джотаро, что не сразу замечает, как ленты Hierophant Green окутывают ближайшие пять метров и врезаются в чьи-то ботинки. Какёин без проблем обходит человека с неизвестной ему аурой (Нориаки считает, что ему вправду стоит когда-нибудь записаться в гадалки, учитывая, что с каждым годом его стенд раскрывался в этом плане ещё больше), но не успевает увернуться от другого стремительно бегущего в его сторону тела — оно неизбежно врезается в него, сбивая с ног. Hierophant Green вовремя сжимает руки на его предплечьях и тянет в противоположную от незнакомца сторону. Какёин раздражённо вздыхает и поправляет пальто, за которое инстинктивно схватились чужие пальцы во избежании падения. — Ты, что, слепой? — раздаётся недовольный мужской голос. Нориаки поворачивается в его сторону и, опустив очки на кончик носа, чуть приоткрывает глаза. Блеклые зрачки, подёрнутые сизой поволокой и глядящие в само средоточие пустоты. Раздавшийся спустя мгновение удивлённый вздох заставляет его криво усмехнуться. — Оу. Эм-м, прошу прощения. — Смотрите под ноги, пока у вас есть такая возможность, — холодно тянет он и уже разворачивается, чтобы наконец убить Джотаро, но незнакомец резко хватает его за предплечье. Какёин цокает, игнорируя смрадом прокатившееся отвращение, и уже силится вырвать руку. Силится — но так и замирает на месте от одного лишь проникнувшего в альвеолы чувства. От налипшего на чужую одежду запаха озона. Рецепторы раздражает пробивающееся в самые кости знакомое ощущение. Ощущение, значение которого он понимает слишком поздно. Которое действует на него, подобно ауре Дио. Отравляюще и до жути притягательно. Которое пришибает его одним лишь ошарашенным: — Вы, что, владелец стенда?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!