Вернутся к фанфику

Глава 3

25 сентября 2023, 17:00

1990 год.

      — Это больно — остановить собственное сердце?       Нориаки задаёт вопрос тихо, почти осторожно. Они оба не любят обсуждать подробности той битвы так же сильно, как пытаться делать вид, будто её никогда и не существовало. Джотаро в этом плане был просто непробиваем, и получить от него хоть каплю истины было равносильно попыткам сдвинуть гору — невозможно.       Поэтому в какой-то момент он взял всё в свои руки. После множества расспросов, молитв и угроз Джотаро-таки согласился преподнести ему эту информацию. Не всё сразу, по одной истории в день («Убери ножницы, Какёин, я всё равно не передумаю»), но это было лучше, чем ничего.       И сегодня они как раз дошли до талантов Джотаро останавливать ёбаное сердце.       Какёин проводит ломаную линию на точёном лице, обозначая ею поджатые губы ДжоДжо на бумаге. Он прикладывает гудящий от приглушённых голосов висок к прохладе оконного стекла, поудобнее устраиваясь на подоконнике, когда кожей чувствует окутавшее тело тепло: Джотаро проводит кончиками пальцев вдоль лент притихшего стенда.       — Не больнее пореза.       Какёин чувствует, как губы расходятся в стороны, образуя кривую полуулыбку. «Не смей», — посылает он встрепенувшемуся от этих слов Hierophant Green, и тот оседает на плечах и руках Джотаро безвольной зелёной лужицей.       И, естественно, его до жути прямолинейный друг попросту не оставляет это просто так.       Добивая Какёина хмурым:       — Как-то странно он себя ведёт.       Он вновь чуть задевает выцветшую зелень мимолётным касанием. Какёин добавляет к нарисованным глазам тени, сминая в труху навязчивое желание истерически засмеяться и свернуться гусеницей прямо на этом долбаном подоконнике. Заметая оставшийся после этих слов пепел под ковёр — ведь если что-то спрятать, то этого не существует. Ради подобного пластыря Какёин готов побыть ребёнком какое-то время.       Он как можно более непринуждённо пожимает плечом — от этого движения вдоль правой лопатки, по позвоночнику, пробегают мерзкие мурашки.       — Может, по тебе соскучился, — ком оголённых нервов перекрывает доступ к живительному кислороду.       Холодно.              Ему становится мерзко от самого себя — а линия, которая должна была быть улыбкой, искривляется, больше становясь похожей на мученическую гримасу, когда до белых костяшек сжимающая карандаш рука мелко дёргается.       Рисунок испорчен.       Он испорчен.       И уже без шанса свести угловатости ластиком.       Джотаро напрягается от подобных слов — Какёин чувствует это в изменившейся тишине. Она уже не такая мягкая, не такая тёплая. Но почти привычная — потому что Нориаки вновь режется. И от этого колючего сравнения его стенд сжимается ещё больше — словно его вправду окружило высокими кактусами с выступающими клыками-иглами.       Такова закономерность: лишнее движение приводит к царапинам, отсутствие движения стимулирует ещё большие кровопотери, а вместо пластырей приходится прижигать раны обосновавшейся в кармане зажигалкой.       С самого возникновения проблемы тело Какёина было сплошь в одних ожогах.       И ему становится больно молчать уже через какие-то мгновения.       Он уже распахивает сшитый стальными нитями-страхами рот, но Джотаро опережает его одним размашистым:       — Слушай, с тобой… ты в порядке вообще?       Я не знаю.       В альвеолы сквозь окружившие их рваные капилляры прорывается кровь. На корне языка оседает вяжущий металл. Нориаки накрывает испорченный портрет другим, закрывая альбом. Он свешивает ноги с подоконника, всем корпусом разворачиваясь к ДжоДжо.       Запирая дверь, перед этим позволив выплывшим образам поглотить его целиком, даже не прожевав.       — Мир спасён, твоя мама жива, мы работаем вместе. Почему я не могу быть не в порядке? — за бесполезными глазами скапливается знакомая резь. Он чувствует, как Джотаро поднимается с пола и подходит к нему почти вплотную: в ноздри мягким шлейфом оседает запах сигарет, которым Нориаки, кажется, научился дышать вместо воздуха.       Он склоняет голову вбок, надеясь, что она отвалится от шеи раньше времени — потому что шейные позвонки явственно начинают ржаветь быстрее.       Не столько от ударившего в виски немого предостережения…

      …сколько от сдавивших коленные чашечки сильных пальцев.

      Осознание до мозга доходит не вовремя — в момент, когда защитная фанера-дверь позволяет полоске света проникнуть под щель. И оттого он вздрагивает с запозданием.       — ДжоДжо?.. — сконфуженно моргает он, отклоняясь всем телом, когда запах становится всё более концентрированным, что значит: Куджо наклонился вперёд — к нему — ещё сильнее.       — Это не ответ на мой вопрос, — проникает под истончившуюся кожу. Какёин врезается спиной о стекло, когда резко подаётся назад под натиском Джотаро, какого-то чёрта решившего вновь сократить между ними расстояние.       — Джотаро, если ты сейчас же не… — чужие пальцы сминают кости в труху. С губ невольно срывается полураздражённый, полуиспуганный вздох. Что ж, для полного счастья ему не хватало сломанных ног.— Да в порядке я! Ты чего взбесился?       — А ты чего врёшь? Мне даже глаза не нужны, чтобы это понять, — рычит он, на что Какёин глухо усмехается, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз.       — Не нужны? Тогда, может, поделишься? — вкладывая в голос весь оставшийся яд, который удалось соскрести со стенок исполосованных сосудов. Какёин сжимает пальцы на альбоме и предпринимает попытку сползти с подоконника, но Джотаро, не убирая ладоней с его коленей, одним резким движением практически прижимает его к этому ёбаному окну.       Нориаки дёргает конечностями, явно недооценивая возможности Куджо и, естественно, не добиваясь этим никакого успеха.       Блядь.       Джотаро глубоко вздыхает.       — Что-то не так, — практически по слогам выговаривает он. По буквам вбивая каждую иголку-слово в облупившиеся рёбра. Какёин цокает, пока в его сердце умирают звёзды. — И меня раздражает, что сейчас ты пытаешься избежать ответа на мой долбаный вопрос. Поэтому я спрошу ещё раз, и если ты вновь начнёшь увиливать, я за себя не ручаюсь. Итак… Какого. Хрена. С. Тобой. Происходит?       Ушедший вглубь теней Hierophant Green несмело обхватывает одной из многочисленных лент обтянутое тканью свитера запястье Какёина — словно ребёнок, упрашивающий уходящую каждую ночь мать прочитать ему сказку и заранее знающий, удар в какую щёку получит.       Hierophant Green получал в обе.       Не только ночью.        Какёин заставляет его пустить ленты по раме окна, не обращая внимания на то, с какой силой этот молчаливый приказ ударяет по стенду — ударяет по солнечному сплетению, распространяясь по лёгким придушенным хрипом, который должен был сойти за смешок.       Не сошёл.

      Скажи ему. Скажи ему. Пожалуйста, скажи ему. Мне больно.

      За чем раздаётся ещё один гулкий удар. По изумрудной зелени. Hierophant Green, стоящий за спиной Джотаро, практически сгибается пополам, когда немое обещание Какёина сковывает ему движения. Куджо улавливает это краем глаза, поэтому инстинктивно поворачивает голову через плечо, чтобы узнать, что происходит.       Чем и отвлекает себя.       Ленты, которые всё то время, что Какёину проедали мозг, сумели незаметно проникнуть к оконной ручке и через неё проскользнуть к защёлке, резко распахивают дверцы окна в другую сторону — нещадно ломая каждую железку, помешавшую бы ему сбежать.       Не успевает ДжоДжо моргнуть, как Нориаки отталкивает его от себя ногами, избавляясь от обвившей колени стали. Он тут же откидывается назад и исчезает в поглощающей небо ночи.       С помощью лент он без проблем опускается на землю и, устремив пустой взгляд вверх, чувствует, как лобную долю простреливает абсолютно-точно-осуждающий взгляд — наряду с пониманием, что ему позволили сбежать.       Он напускно-непринуждённо отряхивает одежду от невидимых пылинок и разворачивается всем корпусом, чтобы спрятаться в тенях от начинающих приливать к вискам воспоминаний.       — Это лишь подтверждает мои слова, — цедит Джотаро со второго этажа дома Какёина.

Сбежишь во второй раз?

      В тринадцатый.

      Не впервой.

      Его слова ощущаются пробивающими насквозь покорностью и смирением — лживо. Потому что он никогда не оставляет его наедине с нерешёнными проблемами. Словно он сам самолёт, а Какёин — вышедший из строя случайностью и неопытностью турбодвигатель. Словно он — величественное дерево, а Какёин — пропитавшиеся смертью пожухлые листья, которым суждено пасть рано или поздно. Словно он — книга, а Какёин — пережёванные временем страницы с поплывшим текстом, доселе хранившем позабытые миром истории.       Словно Джотаро видит в его ломающихся стенах своё будущее — идентичное тому, что переживает Какёин, но тяжелее в тысячу раз. Потому что Нориаки — лишь часть, деталь, единица в то время, как Джотаро — множество, совокупность и полимер. Потому что если его ужалила одна единственная пчела, после этого благополучно распрощавшись с жизнью, то на Куджо напал целый рой ос — которые никогда не умирали после первой нанесённой порции боли.       Потому что если Какёин вновь сорвётся, то Джотаро полетит вслед за ним.       Потому что за какое-то непродолжительное время Нориаки научился быть пластырем-деталью для Джотаро с подбитыми крыльями и сгнившими листьями-принципами.       Именно по этой причине он так сильно не хотел рассказывать — показывать — ему то, из-за чего не мог сдвинуться с мёртвой точки полтора года. Какёин боялся, что это может привести к новой череде неудач и трудностей, решать которые будет слишком утомительно. Его попытки объясниться лишь ухудшат их отношения, так как Джотаро не переносит слабость — так как другого способа избавиться от голосов Какёину найти не удалось.       И то, что он делает с собой, чтобы вокруг стало хоть немного тише — чтобы Дио на мгновение покинул трещащую по швам черепную коробку — не приветствовал никто. Даже он сам.       Поэтому Какёин глубоко вздыхает и отрывает прилипшую к земле ногу, чтобы скрыться где-то, где можно будет ещё раз объяснить Hierophant Green, что с ним произойдёт, если он вновь решится на подобные кривляния перед Джотаро.       Который, впрочем, видимо, не слишком торопится закрыть окно.       — Мы ещё не закончили! — повышает он голос, оставляя на спине Нориаки продолговатые линии-ожоги.

Сбежишь?..

      Какёин поднимает руку с выставленным средним пальцем и ускоряет шаг.

***

      Одна случайность может изменить ход войны за долю мгновения. Лишь на миг замершая над кнопкой оповещения тревоги рука способна привести к неконтролируемой катастрофе и множеству смертей, которых можно было бы избежать. Иногда одного украдкой кинутого взгляда было достаточно, чтобы подарить отчаявшемуся до гнойных язв в сердечной мышце человеку целительную надежду.       Случайности предопределены выбором. Выбор есть катализатор неизбежного. Он же может стать и ингибитором заслуженного. И лишь отыскав правильный путь, ты выйдешь сухим из осквернённой ошибками воды и сумеешь залатать раны без помощи стальных нитей. Или зажигалок.       Вся жизнь — совокупность выборов, каждый из которых или кидает тебя вперёд, навстречу свету, или тянет назад. Человечеством заложена лживая истина, что «вперёд» есть значение понятия «правильно» — на самом деле правда заключается в том, что в конце обоих исходов падение одинаково болезненно.       Ещё ужаснее, когда тебя бросает из заключённой в колючую проволоку крайности в крайность, и тебе никак не удаётся выбраться из этого цикла, сколько бы раз ты ни пытался совершить тот самый — правильный — выбор.       Какёин не мог вылезти из этой сансары уже полтора года. Он падал, врезаясь об острые углы скал и пытаясь ухватиться за малейшие выступы не ушедших из памяти улыбок. Он совершал множество выборов, но продолжал резаться о сталь колючек, гирляндами развешанных по стенам его клетки.       Сначала это была непреднамеренная царапина, родившаяся в гранях осколка зеркала, которое он разбил по случайности в больнице Фонда Спидвагона. Медсестра быстро обработала её, и рука зажила за пару дней.       Позже затянувшаяся ранка начала обрастать кривыми корнями, пропитанными уходящей вместе с кровью болью.       Какёин привык к шрамам, полученным во время битв с вражескими стендами. Они были живыми доказательствами побед и поражений, не позволяя забывать о собственных ошибках, анализ которых мог помочь в будущем.       И на самом деле вся его история была написана шрамами. Каждое предложение, заключающее в себе целые галактики с избытком уродливых астероидов, было перечёркнуто столько раз, что на коже попросту не осталось места для следующей главы.       Поэтому они писались поверх старых.       Но вот боль от вспоротых рубцов ощущалась сильнее, чем та, которую дарили свежие воспалённые полосы на доселе нетронутом полотне кожи.       Во время путешествия каждый раз, когда Какёину было больно, он напоминал себе, что эта боль заслужена; что именно она — напоминание о том, что он не сошёл с пути, что в нём ещё остались силы бороться, что он ещё может совершенствоваться.       После того, как он выбыл из игры, физической боли стало непривычно недостаточно. Даже кровать в больнице была слишком мягкой, чтобы можно было создать иллюзию твёрдой земли, способной закалить позвонки. Душевные метания и подобная хрень не компенсировали странное подобие ломки, из-за которой Какёин чувствовал себя бесполезным, деградировавшим и слабым.

      …ломка от наркотика под названием «Какёин Нориаки».

      Но где он — тот «Какёин Нориаки»?       Прячется в закромах покорёженных воспоминаний? Меж листов потрёпанного альбома с кучей вырванных страниц, пропитанных терпкой солью? Разлагается где-то под слоями мёртвых песков?       Возможно, тот, кем он является сейчас, так сильно нуждается в том Нориаки? Возможно, поэтому ему настолько плохо от того, что путешествие вкупе с битвами, приносящими спасительную боль-дозу, неизбежно подошло к концу? Возможно, способ-компенсация, которым он глушит голоса в голове, не такая уж и ужасная идея?       Возможно, это единственный способ найти в себе что-то настоящее?       Возможно.       Правда, и те наркотики, которые используются во благо, вреда приносить не перестают — даже с такими громкими названиями.       И обрисованная случайностью продолговатая царапина дала начало его зависимости.       Какёин сползает по двери вниз и, прижав колени к заходящейся от медленно нарастающей паники груди, призывает Hierophant Green, чтобы кинуть в его сторону добытое из шкафчика у зеркала лезвие.       Он часто промахивался, когда его накрывало, и иногда приходить в себя после эйфории приходилось слишком долго. В подобных случаях на помощь приходил Hierophant Green, который мог помочь ему вернуться в реальность. Делал он это, скорее, из-за того, что в эти моменты Нориаки сильно давил на него, но и выбора у него особого не было.       — Просто, блядь, сделай это, — хрипит он, чувствуя, как разум начинает потихоньку стекать вглубь образовавшихся на костях продолговатых впадин-букв. Букв, собирающихся в отчётливое «Закрой глаза». Какёин обнажает исполосованное вдоль и поперёк предплечье и протягивает вперёд, силясь сделать ещё один вдох.       Выдох вырывается рваным:       — Лишь от твоего присутствия мне легче не… — …будет больно. — Не станет. Ты знаешь: это единственный способ. Мы проходили это сотню раз, не заставляй меня мучить тебя ещё сильнее, ладно?       Ленты несмело проскальзывает к его ладони, перескакивая на запястье в обрамлении не успевших покрыться корочкой воспалённых линий.       Какёин самостоятельно пододвигается ближе к ванне, опираясь о неё всем телом. Он прикрывает глаза.

      Мне будет больно.

      Ребёнку, недавно потерявшему родителей после несчастного случая, не так-то просто объяснить, почему лежащая на соседней койке мама не отзывается на его голос.       — Это пройдёт, — с трудом смягчает он собственный голос. Какёин рвёт губы, когда трещине-улыбке удаётся стянуть его рот. — Потом будет хорошо. Мы станем сильнее. Боль мимолётна, Hierophant Green.

      Боль мимолётна, Нориаки Какёин. Не кричи. Всё хорошо.

      Он сглатывает подкативший к горлу всхлип.       Ну, пожалуйста.       — Ты сможешь это перетерпеть. Всего один раз. Один.       Пятьдесят третий, как очередной «всего один».       — Ты же знаешь: в любом случае это неизбежно, — изумрудные конечности сжимаются на начинающей трястись ладони. Почти успокаивая.       Когда холодный металл целует кожу, оставляя после себя ярко-алые следы-метки, Нориаки удаётся полноценно вздохнуть — словно теперь кислород усваивается только непосредственно сосудами, а не изношенными лёгкими. Словно бронхи перерезали ещё тогда, когда он был слишком наивен, чтобы предполагать, будто он — больше, чем пешка в плане Дио.       Он слышит, как Hierophant Green издаёт звук, чем-то напоминающий болезненный стон — боль ударяет по нему сильнее, чем по самому Нориаки. Как было всегда.       Какёин сжимает вытянутую руку в кулак.       — Сильнее, — шепчет он. Лезвие вдавливается в истекающую рану и проходится вдоль выступающих сквозь тонкую кожу синюшных вен, отчего стенд сдавленно шипит.

…пожалуйста.

      Нориаки закусывает щёку изнутри и кладёт руку на бортик ванны, чувствуя, как тело охватывает блаженная слабость.       Его окружает ледяное безмолвие, иногда прерываемое дрожащим шипением, и в голове в один щелчок становится абсолютно пусто.       Ни Дио, ни чёртовых «Что-то не так».       Он склоняет голову вбок, позволяя всем грязным мыслям-пираньям вытечь из горящего от жжения предплечья — по пути надкусив от сердца по кусочку.       Ещё.       И ещё.       Иногда кажется, что вселенная назло делает подсказки к сложным выборам — как мама ленивого двоечника, думающая, что её выразительные взгляды, направленные на правильный ответ в задаче, поспособствуют пониманию алгебры.       На деле подобное приводит к разрушениям: мы выбираем самые простые пути и зачастую упускаем возможности, которые позволили бы сделать шаг вперёд.       Вселенная, правда, любит случайности. Когда твою судьбу предопределяет её рука, пытаться что-то исправить не имеет смысла.       Когда ставший особо чувствительным Hierophant Green роняет на ледяной кафель липкое лезвие, Какёин позволяет ему так же обессиленно свернуться на полу изумрудно-зелёным трясущимся комочком.       Обветренные колючим морозом губы расходятся на лице трещиной.       И ему бы вылепить из этой пустоты какой-нибудь пластырь и заклеить увеличивающийся в геометрической прогрессии разлом — и ещё один где-то там, внутри.       Ему бы зажать всё ещё кровоточащую руку.       Ему бы убраться в ванной и голове, прежде чем родители вернутся с работы ожидаемо раньше обычного.       Ему бы перестать приравнивать гуляющую по коже созвездиями кровь к слезам. Перестать считать, что это такой же безопасный способ выпустить эмоции, как плач…

       …он не плакал полтора года.

      Будто организм разучился избавляться от мыслей по-другому.       Будто часть мозга, отвечающая за этот естественный процесс, атрофировалась за ненадобностью.       Будто со зрением он утратил и умение сглаживать острые углы — потерял свой ластик.       Какёин глухо усмехается, вспарывая лицо ещё сильнее. Он прислоняется лбом к начинающей неметь руке и позволяет волосам мягко поцеловать подрагивающие ресницы.       Он ровно вздыхает, осознавая, что лёгкие заработали в полную силу — вопреки сплошь покрытой заплатами плевре.       Осознавая, что ещё ни разу за эту неделю ему не было настолько тихо.       Что он не готов расставаться с подарком любящей создавать трудности вселенной, несмотря на то, что к ярко-жёлтой коробке были привязаны четыре завявших цветка.       Что он всё сильнее закапывает себя.       Что…       — И правда, — сизые зрачки, выглянувшие из-за тяжёлых век, устремляются куда-то в сторону. В другую пустоту, формирующую отчётливый — иллюзорный — силуэт-тучу. Надтреснутый рот натягивает солнечная улыбка в то время, как в уголках глаз скапливаются грозы.       — Не больнее пореза.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!