Глава 9
26 ноября 2023, 16:00The burning can begin, A period of ash is what you get. The quiet is a curse, But my respect was shown to you by force. Another day too late, Another neck too eager for the rope.
Close your eyes and join the blind, Slit your wrists for peace of mind. Turn your back and show us the truth, There's only one way to remember it for you. Slipknot — A Liar's Funeral
1991 год.
— О, Джотаро! Рада вновь тебя видеть, — встречает его с порога приветливая улыбка. Он пытается заставить себя сделать то же самое, но выходит хреново — потому что примерно в это же мгновение он улавливает довольно громкий грохот на втором этаже дома. Лицо напротив тут же затапливает беспокойство: женщина делает небольшой шаг назад, чтобы окликнуть Нориаки. — Солнышко, ты в порядке? Ещё один шумный удар. — Да, мам! — ударяет по перепонкам полуобеспокоенный голос, в котором вибрировал отдалённый страх. — Прости, я уронил книги. Джотаро замечает разлившееся вокруг сиреневых радужек облегчение. Она вновь тянет губы в улыбке и, пригласив его внутрь, сжимает пальцы на ремешке сумки чуть сильнее. — Почему-то ты всегда приходишь тогда, когда я ухожу по делам, — нарочито непринуждённо. — Так сильно меня не жалуешь? — Что вы, Какёин-сан, — оглаживает он козырёк фуражки, надвигая её на глаза. — Моё чувство прекрасного не позволило бы так гнусно поступить. Смех Киоко Какёин похож на перезвон колокольчиков. ДжоДжо считает это одним из немногих её отличий от Нориаки, который давно потерял значение слова «искренность». С каждым приходом, с каждой её улыбкой, с каждым его смехом он улавливал эти различия всё чётче — и не знал, почему теперь смотреть в глаза Какёин-сан стало слишком тяжело. Нарастающие с каждым мгновением шаги сподвигают его поднять взгляд почти одновременно с Киоко. Нориаки — окружённый огромным количеством извивающихся лент — сжимает пальцы на перилах. Глухо сглатывает, из-за чего кадык звучно отскакивает от зубов. Значит, он вновь ошибся. Вновь сорвался. Джотаро даже нет нужды проверять — он уже всё понял. — К нам гости? — выдавливает Какёин, опуская левую ногу на нижнюю ступеньку. И спотыкаясь на последующей, стоит Куджо распахнуть рот. — Здравствуй, Нориаки. Какёин не отвечает, ограничиваясь коротким кивком. Кожа на его костяшках натягивается, когда рука по привычке сжимается в кулак. Киоко обеспокоенно хмурится, когда он возвращается на первую ступеньку. Тоже левой ногой. Она быстро приближается к нему и, понизив голос, что-то шепчет — что-то, после чего губы Нориаки дёргаются в неестественной улыбке. — Не переживай. Я в порядке, — единственное, что доносится до ушей Джотаро. Эта концентрированная ложь заполняет его уши до основания — он щурится, не отводя взгляда от стремительно белеющей от напряжения ладони, которую постепенно охватывал тремор. — Ох, хорошо, — Киоко оставляет на щеке сына лёгкий поцелуй и, поправив не нуждающуюся в этом чёлку, направляется к двери. И стоит щелчку открывшегося замка дать начало отсчёту, поворачивает окружённую ореолом тёмно-красных волос голову в сторону Куджо. — Чувствуй себя, как дома, ДжоДжо. С запершей дверь благодарностью и затухающими шагами они погружаются в смольную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем висящих на стене величественных часов с маятником. Киоко рассказывала, что они достались им от её деда, который искренне верил в то, что часы никогда не остановятся. Он утверждал, что они подобны вечному двигателю, чью работу подпитывают человеческие чувства. «Да, он был странным, — говорила Киоко. — Но слушать его сказки было одним удовольствием. К тому же… наверное, в них всё же была доля правды: эти часы так и не остановились за несколько лет — даже не сломались ни разу». «И вы связываете это с человеческими чувствами?» — переспросил тогда Джотаро, пока Какёин что-то увлечённо рисовал в альбоме и пытался притвориться, будто не подслушивает. «В детстве я предпочитала верить в то, что их поддерживает гармония в нашей семье. Если бы они внезапно остановились… не знаю, возможно, это значило бы, что кто-то переступил черту». После этого диалога они плавно скатились в какую-то незначительную отвлекающую тему — Нориаки продолжал молчать, но последние месяцы он и так был немногословен при родителях. И при Джотаро — только в совершенно ином значении. Отчего-то то, что касалось их всегда трактовалось иным значением. Двойным дном. Грязной многозначностью. — Чай? Кофе? Гильотину? — сухо спрашивает Какёин, делая отрывистый — нервный — шаг назад. От того, что Джотаро делает абсолютно противоположное: приближается, поднимается, не смиряется. От того, что он знает, что Куджо всё увидел. — Какёин. — Кофе, — самому себе кивает он и, заставив одну из лент обхватить обнятое плотной тканью запястье, пытается протиснуться мимо него к злосчастной лестнице. — Сейчас принесу. Можешь пока выйти в окно или пойти на хрен, на твоё усмо… Остальная часть фразы проглатывается вспоровшим сгустивший воздух глухим ударом — звуком врезавшегося в стену тела. Какёин ударяется затылком о край висящей на стене картины. Смаргивает скопившееся в уголках глаз напускное бесстрастие, воздвигая перед ним новую стену. Очередную — наверняка не первую за день. — Оу. Ударишь меня? — расплываясь в жуткой улыбке, медленно надвигает он веки на мутные зрачки с обнимающей их блеклой пеленой. — Не стесняйся. — Мы могли обойтись без этого, — цедит Джотаро, сжимая обосновавшиеся на грохочущем солнечном сплетении пальцы. — Но ты вновь решил поступить, как слабый эгоистичный ублюдок. — Тебе так кажется? — горький смешок обрывается приглушённым шипением, когда обхватывающая запястье Нориаки лента Hierophant Green припечатывает руку собственного хозяина к стене, разбегаясь по ней причудливыми узорами. — Ох… предатель. Нехорошо это, Hierophant. Какёин дёргается, стоит разделившимся на тонкие полосы щупальцам схватиться за край рукава и потянуть ткань вниз — та опускается к локтю покорёженной гармошкой с притаившимися в складках тенями. Его ресницы чуть вздрагивают, когда Джотаро цепляется подушечками за край выглянувшей тёмной полосы на коже и ведёт ими вдоль неё. Зрительная память у Джотаро была развита плохо — от слова хуёво. Он никогда не мог запомнить какой-то текст без сверхчеловеческих усилий — из-за этого он отчасти и плюнул на школу, в какой-то момент придя к выводу, что отвечающая за память часть его мозга попросту вытекла из ушей во времена, когда Куджо приходилось терпеть решившего блеснуть своими талантами и выторговавшего у кого-то саксофон отца, который всю жизнь играл на гитаре, но решил «освоить новые горизонты». Со слуховой всё было ещё хуже — ёбаные саксофоны. Эти изогнутые уродцы являлись ему даже в кошмарах. Джотаро редко снились сны, но даже когда это случалось, его настигал отвратительный звук грёбаных саксофонов. Они были его головной болью вплоть до пятнадцатилетия — до момента, когда Садао начал всё чаще и чаще уезжать на гастроли. Однако же. Джотаро был способен запечатлевать в памяти ощущения. Касания. Удары. Боль. Он мог с невиданной даже для себя точностью воспроизвести в воспоминаниях проходящие сквозь пальцы песчинки. Липкие кляксы крови на коже. Хруст костей. Белые пятна перед глазами после того, как ему пришлось остановить собственное сердце. Его зажёванная плёнка была наполнена лишь переплетениями ощущений. Словно ими можно было бы вызвать у него хоть какую-то реакцию. Словно так у вины было бы больше шансов выбить дверь и переступить засыпанный солью порог. Словно его кожа — лакмусовая бумага. И сейчас — во время, когда Какёин старался скрываться от него — он понял, что, наверное, тактильная память не так уж и плоха. Потому что в следующее же мгновение он натыкается на продолжение выделяющейся на коже воспалённой линии, которая неделю назад точно была короче. И которая явно появилась меж выступающими венами совсем недавно. — Этому порезу не больше часа, — низко проговаривает Джотаро, не доверяя своему голосу. Не доверяя своему терпению, которое было готово лопнуть ещё в день, когда он узнал об этой херне — в день, с которого прошло четыре месяца. Все четыре месяца ДжоДжо, правда, пытался — на собственной памяти он впервые так сильно старался обходиться с кем-то осторожно. Старался поддержать, понять, помочь, поговорить. И всё, чего он добился — граничащей с отвращением ненависти Нориаки. — Тебя, что, опять накрыло? Нориаки громко усмехается, так и не открывая глаз. Стучащие по ладони Джотаро удары пульса становятся чаще — и, кажется, сбиваются с ритма. Он встряхивает Какёина ещё раз, когда ответа так и не раздаётся — на этот раз тот успевает увернуться от острого края деревянной рамы. Он задевает Джотаро потускневшими за эти четыре месяца прядями, когда резко склоняет голову. — И как мы до такого докатились, ДжоДжо? — трескается уголок едва шевельнувшихся губ. В то время, как Куджо находит ещё несколько новых ран, которые вскоре обратятся в темнеющие дорожки-доказательства их общих ошибок. — Я постепенно теряю контроль над собственным стендом. Родители отказываются меня даже из дома выпустить. Ты считаешь меня ненормальным. Это уже выглядит смешно. — Тебе ли об этом говорить, — огрызается он. Предпочитая игнорировать поступившую к горлу желчную горечь. — Ты сам виноват. Hierophant Green устал от твоих игр, от твоих обещаний, от твоей ёбаной лжи. Да, он беспрекословно выполняет твои приказы, — взгляд наждачкой проходится вдоль покрытого изумрудной сеткой запястья, — но когда ты слабеешь, он тебя даже не слушает. Он уже отрёкся от тебя. И это только подтверждает мою догадку. — Оу, неужели? — едко тянет он. — Ту самую ты-не-можешь-принять-себя догадку? Что-то о внутренней борьбе и ненависти к себе? — забавляясь. — Да ладно тебе, Джотаро — мы оба знаем, что это несусветная чушь, а ты грёбаный параноик. А теперь отпусти меня, не то я… Картина с оглушительным грохотом падает на пол, когда занесённый кулак Куджо врезается в пространство в дюйме от лица резко смолкнувшего Какёина. — …как же ты достал, — выдыхает он, уверенный, что оставил после себя несколько трещин. — Никто не просил тебя вмешиваться, — чуть слабее отзывается Нориаки. С момента, когда Джотаро узнал о второй проблеме Какёина, утекло много времени. В начале он был растерян, после опечален, ещё позже — озлоблен. Он никогда не был силён в поддержке, тёплых словах, объятиях — и тем не менее, пытался помочь Нориаки так, чтобы тот наконец осознал, что не один. Он стал мягче. Вежливее. В конце концов, начал чаще улыбаться. И в итоге получил благодарное ни хрена, припорошенное терпким недоверием и ядовитой колкостью, с помощью которой Нориаки возводил свои стены-фанеры. Джотаро раздражало не напускно-наплевательское отношение Какёина к нему (хотя это отчасти тоже) — к этому он кое-как привык — а отсутствие результата. Для него именно он был доказательством того, что старания не были напрасны. Что его попытки не были смыты в унитаз за ненадобностью — что он сумел сделать хоть что-нибудь ради благополучия своего… друга. И, кажется, сейчас он понимает, что облажался по всем фронтам. — Ты, правда, не понимаешь? — как-то отчаянно говорит он, позволяя вышедшим из строя глазным мышцам направить зрачок на чуть приоткрывшиеся белесые радужки. Джотаро заменяет ленту стенда собственной рукой, накрывая ладонью несколько новых ран. — Это не игры. Так не может продолжаться вечно. В начале рождающейся на кончике языка речи Какёин фыркает. Предпринимает попытку выбраться из хватки собственного стенда, но та, наоборот, усиливается в два раза. — Отпусти меня, Джотаро, — цедит он. — Я заколебался слушать твои нотации. — …ты закапываешь себя всё глубже и глубже с каждым блядским днём… — Жалость-то какая, — вскрывает язву у левого подреберья, — но ничего, я привык жить со змеями. — И мало того, что ты ни хуя не делаешь для собственного здоровья, — продолжает, вопреки льющемуся из рта Какёина недоверию, — так ещё забиваешь на тот факт, что есть люди, которые волнуются за тебя. — И кто же? — Какёин дёргается, ногой практически выбивая ему коленную чашечку. Джотаро сжимает запястье ещё сильнее, никак не реагируя на эту попытку отвлечь его. — Ты что-ли?Если мне не придётся озвучивать эти слова вслух…
Он не отвечает. Нориаки стискивает зубы и поднимает вторую руку, предположительно намереваясь выбить ему ещё и челюсть, но Hierophant успевает схватить и её, предусмотрительно обвивая и ноги. И Джотаро бы плюнуть ему в лицо лживое опровержение. Сдаться. Бросить. Но отчего-то эти мысли вызывают у него острое желание отказаться от собственного ответа. Желание, с каждым мгновением пропитывающее горло говорящей тишиной. Желание, которое он обещал никогда не произносить вслух. Но которое отзывается меж рёбер слабым ростком покрытой липкой паутиной надежды. Надежды, принимающей форму жёсткого: — Может, и я. Надежды, обрушивающейся в тот самый момент, когда Какёин полунедоверчиво-полуистерически усмехается, издевательски приподнимая брови и устремляя обросшие плесенью пустоши прямо на него. И отчего-то взгляд Куджо фантомной слезой скатывается к обрисованным ужасной привычкой губам — в тот момент, когда до потерявшего связь с сетчаткой мозга доходит, что их носы практически соприкасаются, настолько близко они находятся друг к другу. Когда по неведомой причине это осознание отзывается в грудной клетке знакомой тянущей резью. — Чушь какая-то. Когда его невольный вздох побуждает напряжение вокруг сконцентрироваться прямо в лице напротив. От того, что расстояние в два дюйма Джотаро сокращает ещё до полутора — на какую-то секунду ослабляя контроль над опухолью-желанием. Но в единственный раз не позволяя ей разрастись до предела — пресекая эту возможность такой же сгнившей ложью — потому что он знает о том, что Какёин не сможет понять его. Не сможет ответить тем же. В каждой шутке есть доля правды. И каждая истина в некоторой степени — второсортный анекдот. Иногда у Джотаро возникает ощущение, что вся его жизнь — один большой неудавшийся стендап. — Сам-то в это веришь? — понижает он голос, пока его пальцы разжимаются и проходятся вдоль рёбер прямо к спрятанным под тканью свитера карманам брюк. Какёин вжимается в стену, задерживая дыхание на половине вдоха. — Я знаю тебя, Нориаки. Тебе свойственно обманывать во «благо». И прятать секреты в самых грязных углах — лишь бы их не нашли. Он вытаскивает из его кармана полурешение, которое вполне может привести к новым проблемам. Когда Какёин понимает, что он делает, его следующий вздох заканчивается удивлённо-испуганным: — ДжоДжо?.. — …но ты не понимаешь, что чувствуют другие, когда видят тебя в таком состоянии, — усталый вдох, после которого давно неозвученный полувопрос приобретает форму, — не понимаешь, что чувствую я. Джотаро вкладывает в руку Какёина лезвие, которое тот часто носил при себе. Hierophant Green убирает с запястья ленты полностью. — Что ты… — стремительно бледнеет он, так и не сумев сформулировать одновременно посетивший их головы вопрос. — Почему я должен чувствовать это один? — обрывает Куджо, силой заставляя Нориаки сжать металл в ослабевших пальцах. И впоследствии обхватывая его кулак собственными. — Почему я должен переживать за тебя каждый чёртов день? Он поднимает собственную руку. — Стой-стой-стой, — панически шепчет Какёин, теряя всякий намёк на фальшивое веселье. Его глаза расширяются, а совершившие непреднамеренный приступ лёгкие выпускают ещё один судорожный вздох. — П-Подожди, это не так… — …работает? — с разъедающей язык горечью договаривает он. — Знаешь… исключения лишь подтверждают правило. Первый порез оказывается не таким болезненным — Джотаро стискивает начинающую трястись руку с лезвием, успевшим вонзиться в кожу на одну десятую дюйма, и проводит ломаную линию вдоль всего предплечья, окрашивая выступившей кровью подушечки чужих пальцев. Он наносит ещё с несколько порезов рукой Какёина, пока тот теряет связь с реальностью ещё явственнее. — Теперь, — начинает он, оставляя напоследок ещё одну полосу рядом и на этот раз не пытаясь сдержать тихий вздох, от которого застывший Нориаки бледнеет сильнее, — каждая твоя ошибка будет отражаться и на мне. Сколько бы ты ни отрицал, правда не изменится: это, — он отпускает его руку; окровавленное лезвие со звоном падает на уступ лестницы и, не задержавшись на ступени надолго, ударяется о следующую, — на твоей совести. И это сделано твоими руками. Если я, правда, ничего для тебя не значу, то это не должно стать большой проблемой. И Джотаро отступает. Делает шаг назад и, развернувшись, направляется в сторону выхода. Предпочитая притвориться, будто не замечает, как Hierophant Green сразу же отпускает начинающего трястись по-настоящему Какёина. Как ленты отступают, даже не пытаясь обнять его, как прежде. Как Нориаки обессиленно сползает по стене вниз, накрывая норовящий раскрыться рот подрагивающими пальцами. Закрывая глаза. Джотаро вытаскивает из запыленного шкафа своё обыденное безразличие и, нацепив поверх истинной личины, так не понравившейся Какёину, на мгновение обращает внимание на обнятый тенями силуэт.…чтобы добавить к имеющейся иголке ещё одну.
Прошептать так, чтобы услышал только он: — И раз тебе недостаточно острых ощущений, можно хоть использовать это во «благо», — с проникнувшим в уши мёртвым безмолвием обернуться. — Во вторник ты должен быть в тренировочном зале. Это приказ. И, сделав шаг «вперёд», закрыть за собой дверь… Ту самую дверь……за которой навсегда смолкло оберегающее целительную тишину тиканье.
***
— О, боже, кого я вижу? — комично выпучив глаза и сложив пальцы на подобии бинокля, наклоняется он вперёд. — Кто-то решил порадовать нас своим присутствием! — Он здесь не развлечения ради, — мрачно отзывается Джотаро, не отрываясь от бинтования собственных рук. — Врёшь. Уверен, наш дорогой Какёин наконец положил на кого-то глаз. — Да завали уже, Польнарефф, — выходит Куджо из себя и в тот самый момент, когда он намеревается врезать по этому самодовольному лицу, Польнарефф переключает внимание на новоприбывшего. — Какёин, сколько лет, сколько зим! — ловко спрыгивает он со спортивного козла, которого вытащил из комнаты для инвентаря только для того, чтобы грациозно на нём сидеть, и практически сбивает только зашедшего Нориаки с ног. Который, впрочем, выглядел так, словно его трактором переехало. — Что привело тебя в эту дыру? — спрашивает Польнарефф, тактично делая шаг назад, когда Нориаки резко ведёт плечом, избавляясь от его руки и с помощью медленно выползшей из-за спины ленты находит бинт, которым за считанные мгновения обвивает собственные ладони. — Приказ, — сухо отвечает Нориаки, не отрываясь от своего занятия. — Мистер Это-на-твоей-совести позволил мне ходить на тренировки. Поверить не могу, что пока я гнил в отделе аналитики, он успел забраться так высоко. — Таков наш Джотаро, — обыденно говорит он, пока в его глазах разливается недоумение, обращённое к Куджо. Который в это мгновение успевает подготовиться достаточно, чтобы произнести ровное: — Мне нужно узнать, каков уровень твоей подготовки. Для этого тебе придётся сразиться с несколькими… — Прелестно, — перебивает, так и не поднимая головы от идеально наложенных бинтов. — Кто первый? Глубокий вдох. Медленный вы… — Что опять между вами случилось? — хмурится Польнарефф, вновь залезая на этого долбаного козла и, кажется, искренне ничего не понимая. — Вновь поссорились из-за какой-то хрени? Взглядами не сошлись? Появившаяся из-за спины Какёина лента довольно ощутимо шлёпает ничего не подозревающего француза по лицу, из-за чего тот чуть не падает с измученного снаряда. Выглянувший из-за плеча хозяина Hierophant Green машет Куджо, и тот позволяет себе чуть приподнять уголки губ. С того самого разговора со стендом утекло много воды. Спустя неделю после него Джотаро вновь пришёл к нему — и на этот раз с четкой целью полностью переманить на свою сторону. Hierophant Green в ту ночь точно так же сидел подле спящего Какёина и следил, чтобы никто его не потревожил. Когда Джотаро предложил ему объединить усилия, тот практически сразу согласился. ДжоДжо не слишком пытался вникать в тот факт, что стенд буквально обособился от своего владельца — в особые моменты Hierophant был способен противостоять Нориаки. Он решил оставить этот вопрос на потом, так как в то время — да и сейчас — было явно не до этого. Он связывал подобный случай с тем, что Какёин сам не до конца определился с собственными желаниями — возможно, он настолько потерялся, что теперь был не способен примириться с самим собой? Прислушаться к внутреннему голосу? Прийти к душевному равновесию? Может быть, Нориаки, прямо сейчас ступающий на расстеленный на пол футон — лишь иллюзорный образ, в который он невольно поверил? Каким бы ни был ответ, истина оставалась единой — у него всё же был союзник. Джотаро подзывает нескольких лучших парней из своего отряда и быстро объясняет им, что придётся сделать. Когда футон освобождают и на поле остаётся только Нориаки, на какие-то мгновения воцаряется тишина. Которая, концентрируясь в приоткрывшихся блеклых глазах, стянутых ровными шрамами, взрывается спустя доли бесконечности удивлёнными: — Это, что, Нориаки Какёин? — Что он здесь делает? — Теперь он будет с нами? — Он же слепой! Где это такое видано? Постепенно каждый угол тренировочного зала наполняет шипящий шёпот. Он проникает в уши неприятным жужжанием, которое побуждает Джотаро призвать всех к тишине. — Спокойнее, — медленно проговаривает он, чуть выступая вперёд. Какёин даже не пытается взглянуть на него в то время, как его стенд продолжает проделывать на его лбу сквозные дыры. — Во время нашего путешествия по Египту Какёину пришлось отойти от дела из-за нападения стенда, значительно подкосившего его здоровье. Эту историю вы наверняка все знаете вдоль и поперёк, учитывая, что ваш наставник — долбаный сплетник, — Польнарефф закатывает глаза в то время, как воздух прорезают редкие смешки. — Сегодня мы хотим понять, сможет ли он присоединиться к нам после долгой реабилитации.…которая и не думала заканчиваться.
— Чтобы силы были равны, я позволю Какёину использовать стенд — конечно, в разумных пределах. Пожалуй, начнём, — Джотаро делает шаг назад, прислоняясь спиной к основе спортивного козла. Годвин — не раз спасавший Куджо в операциях — выступает вперёд и принимает боевую стойку. Когда в уши ударяет ощутимый звон, он подрывается с места. Закрывший глаза Какёин призывает Hierophant Green, и тот послушно пускает множество лент по поверхности футона, в скором времени достигая и самого Годвина. Зелёная сетка облепляет всё его тело. Годвин замахивается — и за мгновение до удара Нориаки уклоняется вправо, из-за чего сжатый кулак врезается в толщу воздуха. Какёин намеревается сделать подсечку, но не успевает — неожиданный удар приходится прямо в незащищённое плечо, из-за чего он отшатывается. Выдыхает. И, резко крутанувшись на месте, проскальзывает под устремившимся к нему кулаком и оказывается за спиной Годвина. Следующее мгновение сопровождается звуком упавшего тела — Какёин ударяет прямо по коленям Годвина, придавливая его к футону весом собственного тела. Он с необычайной точностью находит застывшего Джотаро взглядом и, слабо улыбнувшись, приподнимает бровь. — Следующий? — полунасмешливо тянет он. Вот же блядь.***
— Зачем ты вообще это затеял? — лениво тянет Польнарефф, наблюдая за тем, как Какёин в несколько минут укладывает бедного парня на лопатки. — Знал же, что он не преминёт возможностью выпендриться. Несмотря на твои ничего не значащие запреты, он приходил в этот зал почти каждый день и отточил технику до совершенства. Джотаро фыркает. Спустя каких-то полчаса количество желающих свелось к нулю. Наблюдая за Какёином, Джотаро невольно отмечает некоторые особенности его техники: по крайней мере, пользование стендом, которого никто, кроме них двоих и Польнареффа, не видел, было чем-то новым — в частности то, что непосредственно перед началом спарринга Hierophant покрывал тело его оппонента густой сетью лент — об истинной причине этого трюка он предпочитает не думать. И да. Отчасти его план провалился, это правда — но при этом цель в той или иной степени была достигнута: Какёин отвлёкся. Ему не хватало боли? Джотаро обеспечил Нориаки её безграничными запасами. Ему было некуда выплеснуть эмоции? Теперь у него есть персональные груши. И, кажется, Польнарефф прочитывает этот посыл в его нахмуренных бровях — потому что его лицо затапливает ненавистное ДжоДжо ты-имбецил-блядь? выражение лица, сопровождаемое широко выпученными глазами и достигающей преисподней нижней челюсти, от которой отвалились удерживающие её мышцы. — Ты… ты, что, серьёзно? — спрашивает ошалело, хлопая глазами и выглядя так, словно его сейчас стошнит. А Джотаро даже не вдупляет, что конкретно Польнареффу понадобилось от него. — Только не говори, что это из-за ваших тёрок? Слушай, я, конечно, понимаю, что вы только вступаете во взрослую жизнь, познаёте себя и прочее-прочее, но какого хрена? Вы всё никак не решите свои проблемы? Теперь настаёт очередь Джотаро хлопать глазами. — Что ты имеешь ввиду? — невольно понижает он голос под радостный возглас вошедших в азарт учеников. Польнарефф закатывает глаза, после переводя на него умилительно-жалостливый взгляд — как делают это родители, видя, как ребёнок пытается поднять огромный пакет с продуктами в порыве помочь. И как вещи разрывают полиэтилен, стоит резкому движению прорезать собой полупрозрачные ручки. — Думаешь, я ничего не замечаю? — странно улыбается он и ведёт линию от недоумевающего лица Куджо к общающемуся с Годвином Нориаки. — Он выглядит по-другому. С его стендом тоже что-то не так, — нервный смешок. — Чёрт, да Hierophant выглядит, как сгнивший кабачок. А вместе вы — один грёбаный передержанный рататуй. Ему едва удаётся удержать глазные яблоки в пределах глазниц. — Что?.. — выдавливает он. — Какой, Дио тебя подери, рататуй? — Это метафора, придурок, — вновь воздвигает Польнарефф глаза к небу, усаживаясь на своём инвалидном троне удобнее. Он тычет в него пальцем, привлекая к себе внимание. Когда Джотаро смотрит на него, в его глазах разрастается иней. — Рано или поздно вы настолько запутаетесь, что всё дерьмо придётся разгребать не только вашим детям, но и правнукам. Эти ссоры не имеют абсолютно никакого смысла — потому что вы всегда пытаетесь укусить как можно больнее, а не выяснить правду. Рана на предплечье начинает пульсировать. — Вам просто нужно поговорить. Иногда проблемы, правда, можно решить простыми словами, Джотаро, — становится тон чуть мягче. — Это всего лишь три-четыре слова. Польнарефф приподнимает брови. Джотаро не отвечает. — Джотаро-сенсей, не желаете присоединиться? — прерывает их чей-то голос неподалёку. Вместо этого он выпрямляется и, медленно развернувшись, направляется в сторону Какёина. И была бы у него возможность, он бы обязательно сказал эти слова вслух. — Я прошёл испытание? — криво улыбается Нориаки, почувствовав его присутствие благодаря появившемуся стенду. Если бы он хотел этого достаточно сильно, то прямо сейчас взял бы Нориаки за руку и повёл прочь от посторонних ушей… — Да, — трескается уголок собственных губ, формируя идентичную улыбку. — Осталась ещё одна незначительная мелочь.…чтобы позволить себе одну греховную вольность.
Он бы стиснул его в объятиях — не для того, чтобы утешить.…чтобы тот услышал его придушенный шёпот.
Он бы позволил себе расклеиться всего лишь раз. — Придётся одолеть и меня. Он бы наклонился к его уху. И прошептал бы. Всего четыре слова-исключения. Это так не работает.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!