Вернутся к фанфику

Глава 11

9 декабря 2023, 22:00
      — Я мог бы их свести.       Отчего-то Рохан произносит эти слова с излишней осторожностью. Какёин опускает подбородок на согнутое колено, обнятое собственными руками с прожилками зелёных капилляров стенда, и переводит взгляд на застывшую над недописанным лицом ручку.       Улыбается — садняще, почти горько.       — Воспоминания? — спрашивает его, словно маленького наивного ребёнка, ещё не познавшего жизни. А тот кивает — совсем, как омудрённый опытом человек, повидавший больше, чем должен. — Что с этого будет?       — Болеть станет меньше, — обрисовывается неуверенностью уголок дрогнувших губ. — Мой стенд может искажать и видоизменять воспоминания. Я могу помочь: нужно лишь воспользоваться ластиком, и всё пройдёт.       Кровоточащая усмешка вспарывает полотно вмиг образовавшейся тишины. Он проводит ладонью по лицу, убирая в сторону намеревающуюся клюнуть его в глаз чёлку — Hierophant Green качает головой вместо него.       — Мои воспоминания написаны не обычным карандашом, который можно запросто стереть, — взгляд глаз напротив тут же устремляется на обвитое лентами предплечье. Какёин отвечает на его немой вопрос слабым кивком, — а долбаной чернильной ручкой. Пытаться стереть их бесполезно — оставишь разводы.       Рохан обращает внимание на стенда, пристроившего голову на макушке Какёина.       — Опять говоришь метафорами.       Ленты Hierophant Green были частично вплетены в его запястья — странная привычка, появившаяся после того, как Нориаки чуть не потерял с ним связь несколько лет назад.

Его нет…

      Это были болезненные месяцы, воспоминания о которых вызывали у него противоречивые чувства — с одной стороны радовало, что ему наконец удалось наладить отношения с самим собой, с другой…

      Отдай мне лезвие, Нориаки.

      …пожалуйста.

      Какёин встряхивает головой, сбрасывая скопившиеся на ресницах крохи подступившей солёной горечи. Фокусирует внимание на натягивающем его нервы на веретено собственных пальцев Рохана, который всё это время не смел произносить ни слова.       То ли из-за того, что вправду ни черта не понял из того бреда, что умудрился сказать Какёин.       То ли из-за того, что на самом деле натренирован читать между строк — натренирован ждать в моменты, когда результат действительно того стоит.       Нориаки тянет уголок в сторону — очередная нервная клетка в изящных пальцах натягивается до предела.       — Проще говоря, если их стереть, — чуть тише начинает он, — моё состояние станет ещё более нестабильным. С ними связано множество событий, благодаря которым мне удалось… прийти к мирному сосуществованию с самим собой, если это так можно назвать.       — С самим собой… — задумчиво повторяет. Взгляд наждачкой приходится вдоль щеки, останавливаясь на стоящем за спиной Нориаки стенде.       Около левого подреберья начинает саднить.       Иссохший кончик зависшей над изображённом на бумаге пустым лицом ручки смещается чуть влево, приподнимаясь. Hierophant Green склоняет голову вбок.       — С ним?..       Какёин сглатывает добравшийся до корня языка ком — доселе покоящаяся на подлокотнике рука перемещается на поверхность стола. Плавно изгибающие линии зелени на коже начинают шевелиться, втягиваясь внутрь, под ткань белоснежной рубашки — в глазах напротив вспыхивает нечто вроде глухого осознания.

      Просто, блядь, сделай это.

      Слишком громко.

Я чуть не…

      Теперь достаточно больно?

Ты сможешь это перетерпеть.

…он ведь почти смог.

      — Эту часть истории тебе не стоит знать, — кончики пальцев очерчивают дугу-ручку чашки: прохлада остывшего чая пробирается вглубь сосудов.       — Но…       — Всё слишком сложно, — перебивает он. Hierophant Green машет лентой, мол, херню он мелет — Какёин этого не видит. — Тебе не захочется знакомиться с моими тараканами.       — Я люблю тараканов! — внезапно-экспрессивно всплёскивает Рохан руками. Резко опустившиеся на бумагу пальцы стискивают край незаконченного рисунка — наряду с перетекающей в аорту сонной артерией.       У Какёина возникает ощущение, что его задушат прямо на месте — и, кажется, прямо сейчас.       Несмотря на все проведённые с Роханом дни, Нориаки так и не удалось понять его натуру до конца — он был концентрированной взрывной волной. Живым воплощением нездорового любопытства. Запрятанным за фасадом грубости и высокомерия решением, которое так долго пылилось в вихре времени за ненадобностью.

Мы ещё не закончили, Какёин-сан.

      Иногда он пугал его. Иногда — вправду заставлял задуматься о той стороне жизни, что долгое время была от него сокрыта. Нориаки нередко задумывался над тем, что на самом деле он знает гораздо-гораздо больше, чем есть на самом деле — и, вопреки словам Рохана о том, что он только начал по-настоящему глубоко изучать человеческую натуру, Какёин считал, что в них он разбирается лучше всех.

Почему ты так улыбаешься?

      Может, неосознанно, но он с каждым днём отрывал от Какёина по кусочку — отрывал по странице, досконально изучал, складывал в общую стопку, после чего отправлялся за новой. Часто он получал лишь четверть, треть, половину, заканчивающиеся на самом интересном — и в порыве злости забывал об аккуратности, выпуская наружу своё истинное лицо.

Ты буквально картонка — и меня это бесит.

      Именно поэтому Какёин всё ещё не знает, можно ли доверять Рохану до конца — и не понимает, стоит ли воспринимать его как далёкого друга-знакомого, учитывая, что в каком-то смысле Нориаки был обычным объектом его вдохновения (по словам самого Кишибе, к слову).       Родившийся из-под придавленного нетерпением портрета отчаянный хлопок по столу заставляет его вздрогнуть.       — Позволь мне покопаться в твоих тараканах, — почти умоляюще тянет Рохан, пока в его глазах рождаются черти. Костяшки его пальцев белеют, когда он сжимает их в кулаки. — Я никому не расскажу, правда.       Какёин выгибает бровь.       — А как же несколько сотен фанатов твоей манги?       Почти слившееся со святыми иконописями лицо умилительно-невинно вытягивается, а-ля «что ты такое говоришь?». Рохан становится похожим на ребёнка, тщательно пытающегося убедить родителей в том, что цветочный горшок стал жертвой несуществующей кошки, а не родившейся из любопытства неосторожности.       — Это не считается, — говорит так, словно это само собой разумеющееся. — Они ведь не знают, что ты на самом деле существуешь. Для них твоё прошлое — глава, которой будет уделено наибольшее внимание в манге, только и всего.       — Но дело не только в этом, Рохан, — чуть качает он головой. — Это не…       — Не вымысел, не мелочь, на которую можно плюнуть и бла-бла-бла, я знаю, чёрт побери, — скороговоркой заканчивает за него, отчего Какёин теряется, невольно проглатывая скопившиеся под языком возражения.       — Но послушай, послушай меня, — повторяет, когда на лице Нориаки образуется трещина. Улыбка. Гримаса.

Послушай — твою ж мать, просто послушай меня.

      Рохан не был Джотаро, пытающимся залатать эти глубокие червоточины совсем-ничего-не-значащими «Я чуть не…» и «Ценность за ценность». Не знающим, что подобное «исцеление» не вытащит Какёина из пропасти, а лишь затолкнёт глубже. И тот утянет его за собой.       Нет. Совсем нет.       Рохан не церемонился с ним так же, как делали это все остальные — он приставал к коже, проникал внутрь, в самую глубь, и распространялся по сосудам, как злокачественная опухоль. Он добирался до самых грязных секретов, разбирал их на части, раскладывал по самолично выстроенным полочкам и хранил как посредственные сувениры, которые впоследствии можно раздать любому встречному.       Встречному, даже не подозревающему об истинной сути подобного «подарка».       «Если рана слишком большая, к чему пытаться её зашить? Уж лучше посмотреть, что творится внутри — изучить проблему с изнанки. В любом случае такой человек обречён — а это его последний шанс стать полезным для общества», — недавно сказал ему Рохан. С такой же трещащей по швам улыбке.       И несмотря на то, что с каждым разом его попытки кончались неудачей, он не останавливался. Наоборот — продолжал давить на нож ещё сильнее. Распахивать влажные края порезов всё сильнее. Искать по локоть покрытыми липкой кровью руками нечто, что сможет помочь Какёину избежать встречи с пропахшим разложением дном.       И рисовать-рисовать-рисовать его обезображенное временем лицо с зашитой у краёв губ кровоточащей улыбкой.

…быть настолько противоречивым — определённо какое-то преступление.

      — Когда ещё у тебя появится возможность выговориться кому-то? — спрашивает совершенно другим тоном. Дотрагивается до безмолвной чашки, ручка которой давно слилась с пальцами Какёина, прямо сейчас слабеющими с каждым произнесённым словом.       — Уверен, Джотаро-сан знает многое, но не всё. А тебе попросту некому рассказать кому-то о том, что случилось на самом деле — потому что все, кто ещё мог помочь, давно оставили эти события в прошлом — забыли, — пауза. — Я ведь прав?       Кожа Рохана чересчур тёплая, несмотря на внешнюю отчуждённость и холод, которые он блестящими украшениями цеплял к глазам и манерам — когда он стискивает его начинающую потряхиваться ладонь, Hierophant с благодарностью кивает.       А Нориаки, кажется, накрывает в очередную.       Оттого, что эти слова ударили сильнее, чем он рассчитывал — и попали не в опухший от напряжения мозг, а прямо в солнечное сплетение…

…по пути задев ещё с несколько рёбер.

      Рёбер, едва удерживающих назойливо стучащую по стенкам грудной клетки мышцу.       Оттого, что да — да — да, Рохан абсолютно прав.       

      Какёин?..

      …эй-эй… подожди… не закрывай глаза… ты меня слышишь?.. пожалуйста… нет-нет-нет… очнись, блядь!.. ты не можешь… я чуть не… не можешь… Нориаки!.. Нориаки…       — …Нориаки, — фраза скатывается в глухой выдох. Холод фарфора полностью сменяет бьющее по рецепторам тепло. Рецепторам, к которым наконец начала возвращаться чувствительность. — Просто отпусти.       Зелень, заменяющая ему перерезанные в своё время вены, колышется, отлипая от кожи.       Остатки застрявшего в радужках льда в глазах напротив тают, когда он даёт немое согласие.       Тонкие пальцы переходят от ладони к запястью, обнятому тканью длинного рукава.       Оттягивают край, обнажая созвездиями переплетающиеся между собой, глубоко засевшие в коже тёмные рубцы.       И Рохан — будто вправду опасаясь его истинной реакции — осторожно обводит их самыми подушечками пальцев. С достаточной силой — потому что через какое-то мгновение испещрённая отметинами-ухмылками кожа страницами отслаивается от костей.       Какёин думает, что, возможно, буквы на этих страницах и есть расшифровка его шрамов.       Рохан поднимает к нему глаза с забившейся в угол неуверенностью.       А его рот формирует лишь одну крохотную улыбку. Трещину. Гримасу.       После которой — после одной из тысячи, не давшей никакого результата — усмехается. По-настоящему горько. Уже не скрываясь.       И, позволив внимательно наблюдающему за ними стенду убрать ленты, шепчет:       — Тогда устраивайся поудобнее, — с закончившей предложение непреднамеренной дрожью. — Я расскажу тебе историю.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!