Вернутся к фанфику
Глава 12.2
25 декабря 2023, 07:00 — Что говорят люди из Фонда?
Предполагаемо-поднос опускает на поверхность тумбы с громким стуком, перетёкшим в неприятное дребезжание.
— Что тебе нужно поесть.
— Если бы это хоть как-то поспособствовало появлению моего стенда, я бы…
— Это поспособствует тебе не сдохнуть в этой ёбаной больнице, — цедит Джотаро, совсем-блядь-непреднамеренно сдвигая стул так, что у Какёина волосы встают дыбом. Не столько от того, как сильно этот звук проходится по рецепторам, сколько от осознания, что Джотаро мог сесть на определённо имеющееся в палате кресло.
— Сначала ты притворялся овощем, а теперь — когда ты проявил хоть какие-то признаки жизни — мне приходится выслушивать подобное каждый чёртов день.
Он устало выдыхает.
— ДжоДжо, не начинай…
— Не начинать что? — Нориаки прикрывает глаза, призывая обнимающую голову подушку задушить его. — Пытаться достучаться до твоих скисших мозгов?
— Доёбываться.
— О, теперь мы так заговорили, — концентрируется яд в чужом голосе. — Откуда такой святоша понабрался таких слов?
— У святоши плохое окружение, — кривится он, вдавливая начинающую пульсировать голову в мягкий холод. — И святоша хочет получить ответ на свой вопрос.
Стены впитывают в себя пронизанный гулким раздражением вздох. Но…
Отчего-то Джотаро усмиряет свой пыл. Даже выкорчёвывает из тона крохи злости — оставляя после себя лишь продолжительное послевкусие.
— Пусть святоша пойдёт на хрен.
Ну конечно.
Какёин дёргается от неожиданности, когда чувствует на плече щекочущее тепло — оно змеёй проползает под спину, принуждая его приподняться.
Джотаро поправляет подушку, — ему всё же удаётся заставить Нориаки принять сидячее положение.
Плевать, что тот мог сделать это самостоятельно.
— Это суп, — зачем-то поясняет Джотаро — тем же непонятно глухим голосом — и, судя по звуку, располагает специальный поднос перед ним. — Тебе помочь?
— Пошёл ты, — говорит он чисто из принципа.
Какёин осторожно касается края необработанного дерева и, двинувшись вдоль шероховатой неровности, находит пальцами кончик ложки. Медленно вздыхает.
Это будет непросто.
После его неудачной попытки покончить с собой Hierophant Green исчез. Он не затаился, не спрятался, не обиделся — он попросту пропал. Какёин не чувствовал его присутствия — и это пугало его до жути.
Hierophant стал неотъемлемой частью его жизни с самого своего появления. Он был вшит в неё настолько крепко, что Нориаки и подумать бы не мог, что в какой-то момент у него отберут даже его.
Пустота после пробуждения не была фантомна.
В нём действительно ничего не осталось.
Его чувства притупились, мысли разбрелись в разные стороны — его вновь отбросило назад, в период, когда он совсем ничего не мог сделать без посторонней помощи.
И что ужасно: со стендом и ушла его способность ориентироваться в пространстве без чужого вмешательства — поэтому сейчас, пребывая в состоянии разъедающих нутро беспомощности и апатии, он чувствовал себя по-настоящему жалким.
Почему нельзя было дать ему умереть?..
Нориаки чересчур резко сжимает в руках отдающий холодом металл. Поджимает губы, когда это движение отзывается в запястьях тянущей болью.
Кому?
За что?
…очнись, блядь!
Когда он пытался избавить этот бренный мир от своего жалкого существования, то не ожидал, что долбаный Джотаро решит навестить его в это же время — и, естественно, когда он изрезал себе руки до мяса, совсем не оставив на них живого места, то не думал, что его успеют спасти, и придётся мириться с этим внезапно появившимся неудобством в одиночку. По сравнению с этим смерть вправду казалось ничем иным, как благословением. Обычно Hierophant брал большую часть боли на себя — она рассеивалась, проходя сквозь его тело, и для Нориаки была чуть менее ощутима. Словно у его стенда была ещё одна способность — хранить боль в себе, не позволяя ей нарушить покой самого Какёина. Словно та нерушимая стена была построена не из кирпича — а была сплошным сплетением лент и тёплой зелени, оберегающей его разум от резких вспышек реальности. Словно сам Нориаки испортил её целостность — ещё в больнице Фонда Спидвагона, когда по случайности порезался осколком разбившегося зеркала. Каждый шрам оставался на этой стене глубоким зарубком. К концу предыдущего года места на ней не осталось вовсе — и в этом была вина только Какёина. Нориаки находит миску второй рукой и, погрузив ложку в суп, принимается с вяло ковыряться в нём. Аппетита не было совсем. Как и желания разговаривать с тем, кто прямо сейчас просверливал в его виске сквозную дыру размером с солнце. — Какёин… — Я не хочу говорить об этом, Джотаро, — по словам проговаривает он, предугадывая дальнейшие вопросы и чувствуя, как под кожей резко начинает свербить. — Если ты сейчас снова начнёшь на меня наезжать… — Вновь вены себе перережешь? — горечью расползается вдоль сколотых рёбер. Ложка с непреднамеренно громким стуком врезается в стенку миски, когда ослабевшие пальцы дёргаются. На какие-то мгновение скальп стискивает густая тишина — мысли Джотаро, представляющие собой смесь хорошо замаскированного волнения и недоумения, ядом концентрируются в воздухе, не позволяя Какёину вдохнуть полной грудью. Особенно когда приобретают форму слов. — Слушай, я просто пытаюсь понять, что было не так. — Да всё, — моментально отвечает он, хмурясь. Ложка совершает ещё один круг. — Всё давно пошло под откос, ты и сам в курсе. — Да, но это ведь не повод накладывать на себя руки, — напрягается голос ещё сильнее. И это становится последней каплей. — Откуда тебе вообще знать? — огрызается он, вскидывая к нему голову. Забыв спросить разрешение у перешедшего в агрегатное состояние нетронутого супа мозга, выплёвывает: — Ты не можешь это понять. Для тебя всё это — какая-то незначительная херня, мелочь. Ты не знаешь, какого это: потерять всё в один момент — без шанса что-то исправить. — Я чуть не… — Да плевать я хотел на твои «я чуть не»! — срывается он — предпочитая игнорировать проскользнувшую в чужом голосе лёгкую дрожь. Разошедшуюся по комнате волнами — как если бы он кинул в озеро мелкий камушек. — Для тебя это всё равно не имеет никакого значения. Раздавшийся после неровный вздох сопровождается очередным прикосновением — на этот раз к подбородку. Джотаро мягко поворачивает его голову к себе, после чего почти машинально убирая в сторону упавшую на глаза потерявшую объём чёлку. — Нужно чуть левее, — шепчет, словно прикладывая заключённый в руке Какёина нож к собственной грудной клетке. Вгоняя по рукоятку одним жёстким: — И для справки: ты — сраный ублюдок — всегда имел для меня значение. Будто последних слов Какёина не было вовсе. Будто скрывшиеся за этим хрупким «я чуть не…» слова вправду ничего не значили. Будто Джотаро не хотел произнести после них имеющие двойное дно «…потерял тебя». Да и весь он был заковыристой головоломкой, решить которую можно было, лишь сломав механизм. С каждой попыткой Какёина добраться до самого средоточия его мотивов вопросы множились — а загадки наслаивались друг на друга, крепко спаиваясь между собой и накрывая слои ниже плотным металлическим пластом. Лишь иногда швы расходились, являя Нориаки истинные чувства Куджо — но и в эти моменты всё быстро заканчивалось, так и не успев полноценно начаться. В этот раз начало слишком затягивается — и Какёину становится не по себе уже спустя несколько мгновений. В особенности, когда последние слова Джотаро отдаются почти в самые губы. Блядство. Кажется, их ведёт в совсем другую сторону. Нориаки резко ведёт головой, освобождаясь от его рук и придвигаясь ближе к противоположному краю кровати. — Ты ведь и сам подливал масла в огонь, — говорит он тихо. Тревожит почти истлевшие угольки самыми кончиками пальцев, но те и не думают вспыхивать: Куджо реагирует, на удивление, спокойно — точнее, не реагирует вовсе. Какёин готов признаться, что отвык от такого Джотаро. Во время путешествия он напоминал ему каменное изваяние, которое по случайности научили двигаться — большую часть времени ДжоДжо был отстранён от команды и не питал желания общаться с кем-то, кроме самого себя. Когда Нориаки пытался вести с ним хоть какой-нибудь диалог, тот находил способы избежать слишком длинных ответов и ограничивался сухими «Ага» и «Нет», в которых, видимо, были сокрыты тайны возникновения вселенной. Нориаки пришлось долго привыкать к этой грубой немногословности — в один момент это дошло до того, что он даже пытался найти в этих обрывочных фразах какой-то потаённый смысл. Это было равносильно попыткам реставратора вернуть изъеденное временем полотно к прежнему состоянию — долго и сложно. Но отчего-то его завлекала эта своеобразная игра в угадайку: несмотря на внешнюю отчуждённость, Джотаро был способен на проявление некоторых эмоций — и это происходило так неожиданно, что невольно хотелось увидеть подобное ещё раз. А время шло. Они неизбежно сближались — всё происходило медленно и относительно направленно — как эрозия. После возвращения Куджо из путешествия они стали проводить друг с другом ещё больше времени, — и в какой-то момент это привело к тому, что лимит слов в день у Джотаро повысился с четырёх с половиной до полноценных двадцати-пятидесяти. Общаться стало чуть комфортнее, и даже дни, когда Куджо (или Какёин) вёл себя, как ублюдок, практически не мешали им идти вперёд. Нориаки настолько привык к этой стороне Джотаро, что вовсе позабыл о другой — более тёмной, менее приятной. Тишина, порождаемая его немыми ответами и тяжёлыми взглядами, смолью заливали глотку, не позволяя Какёину полноценно ответить. Такие моменты возникали редко, но каждый раз заставляли Нориаки чувствовать себя не в своей тарелке — будто он вправду настолько облажался, что их выкинуло назад, к исходной точке. Сейчас — потихоньку погружаясь в это клейкое безмолвие и ощущая, как натянутая непринуждённость выдохом покидает лёгкие — Какёин осознаёт, что это вновь произошло. И ему становится больно молчать уже через какую-то минуту. Но он так и не начинает разговор. А Джотаро продолжает копаться в нём — даже без помощи стенда Нориаки чувствует прожигающий висок насквозь взгляд, значение которого не хотел бы знать. По крайней мере, прямо сейчас. Спустя какое-то время они вернутся к этой клишированно жалкой (по словам самого ДжоДжо) фразе — однако лишь для того, чтобы не успевший отойти от потрясений Нориаки отказался от всего практически сразу же. Они будут стараться говорить, договариваться, делиться друг с другом чем-то сокровенным — но и это не принесёт колоссального успеха. Они так и не научатся разговаривать — хотя Джотаро и будет пытаться до последнего.Я чуть не…
Всё это будет гораздо — гораздо — позже. Он успеет пожалеть множество раз. Но… Сейчас он попросту откидывается на изголовье. Вновь закрывает глаза, держать открытыми которые с каждой минутой становилось всё труднее. И, выбросив в танцующее на его костях пламя последние остатки здравомыслия, шепчет: — Твой суп остыл. И так и не съедает его за этот день.***
— Почему меня всё ещё не выписали? Расчёска мягко проходится по волосам, останавливаясь где-то на середине — застревая в спутанных прядях. Джотаро осторожно расплетает их и через пару мгновений продолжает своё очень важное ты-выглядишь-как-оборванец дело. — Ты нестабилен. Он отвечает бесстрастно, почти холодно. Эти слова сопровождаются выверенным движением деревянных щетинок вдоль виска — Джотаро заканчивает с основной частью волос и принимается за чёлку. Какёин хмурится, когда истинный смысл его слов неприятной горечью оседает в только-только начавшем функционировать мозге. — Я очень стабилен, — возражает он, поворачиваясь к нему и по собственной неуклюжести задевая его колени собственными. Нориаки машинально отодвигается чуть ближе к изножью. Они сидели на краю кровати, теперь лицом к лицу. Будь у него воля, он бы ни за что не отдал в руки Джотаро расчёску и тем более не позволил прикасаться к своим волосам. Однако ситуация сложилась так, что, видимо, теперь жизненной целью Куджо стало превращение Какёина обратно в человека. И всё потому что Нориаки без стенда оказался беспомощнее годовалого младенца. Да и не то чтобы в этом была лишь его вина — по крайней мере, он так думал. — У тебя вчера случились две панические атаки, а сегодня утром ты почти хлопнулся в обморок, — нагревшая от пальцев ДжоДжо шершавость проделывает путь от верхней части чёлки до самых кончиков. — Для тебя это стабильность? Он сжимает руки в кулаки — чувствует, как это движение резью отдаёт в не до конца зажившие раны, словно бы подтверждающие слова Джотаро. — Это не считается. Я просто устал. — Это не оправдание, — поправляет несколько прядей, неизбежно задевая кожу. Когда пальцы Куджо соприкасаются с его щекой, Какёин замечает одну выбивающуюся из картины его мира странность-тремор. Мягкую осторожность. Почти незаметную задержку-дрожь. И по накатанной последовавшую осечку. Джотаро убирает руку резко — Нориаки улавливает распространившийся по собственной грудной клетке придушенный вздох. Словно бы затолканный глубоко под кожу — чтобы он не услышал. Словно бы стёртый в пыль — чтобы между строками не было совсем не нужных потаённых смыслов. — Джотаро, мне нужно вернуть его, — говорит, выбрасывая здравый рассудок в распахнутое настежь окно, за которым шёл дождь. — Я знаю, — исчезает вес с матраса кровати. — Но тебе ли стоит его возвращать? Окно закрывается. Захлопывается. Между створками застревает и его сердце. — Что… что ты имеешь ввиду? — глухо спрашивает он, теряясь и не понимая, куда направился Джотаро — или он и не сдвигался с места? — Ты не предполагал, что, возможно, он сам не хочет возвращаться? — не сдвигался.Мне больно.
Прости.
Hierophant!
И до Какёина доходит. Блядь. Не может быть. Это ужасное осознание пригибает его к кровати. Он замирает, чувствуя, как на него накатывает отдалённая тревога и зародившийся у аорты страх.Не кричи. Всё хорошо.
Он врывается в пространство за хлипкой дверью, но вместо ответа находит там лишь обугленные щепки. Какёин копается в выплюнутых разумом воспоминаниях, но не находит там ни крохи прошлого, из-за которого он……ох, тебе уже ничего не поможет.
Да кто же это говорил?.. Он ощущает фантомную боль прямо над переносицей. Словно ему в череп вонзают раскалённую иглу.Будет больно. Закрой глаза.
— Нориаки? Что такое? Напускное безразличие в чужом тоне тает, подобно снегу, обнятому лучами не до конца проснувшегося солнца. Сквозь постепенно наслаивающиеся на мозг вопросы Какёин улавливает в его голосе уже услышанное им однажды полубеспокойство-полунедоверие.Ценность за ценность.
Очередное прикосновение жалом щекочет щёку. Он тянет ладонь к спутавшемуся воспоминанию-плёнке, — но оно рассыпается в его пальцах белёсым пеплом. Он сажает в иссушенную землю множество семян, но те умирают, так и не успев дать ростки. Он сшивает из безмолвного спокойствия одеяло, но оно неизбежно рвётся, распространяясь по остальным плёнкам помутневшими событиями. Он роется в собственном прошлом, но вместо него находит отдающее металлом марево. Твою ж мать. — Знаешь, — натянуто начинает он. — Кажется, Hierophant ушёл не с пустыми руками. Минута скатывается в гробовое молчание. Оно наваливается на плечи пахнущей завявшими геранями реальностью. Приобретает форму сколотой у краёв улыбки — той, что способна разъесть всю искренность — и самого что ни на есть настоящего оправдания. — Он забрал воспоминания.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!