Вернутся к фанфику
Глава 12.3
31 декабря 2023, 09:00Джотаро не умел лечить. Успокаивать. Поддерживать.
Он хватал за волосы, прикладывал о стену, разбивал вдребезги — и лишь для того, чтобы собрать заново.
— Что насчёт Дио? — Всё спутанно, — он ведёт кончиками пальцев вдоль ткани повязки, чувствуя отзывающуюся на прикосновение боль. Его голос звучит глухо, почти разбито — не столько от гуляющей по сосудам смеси из отдалённого разочарования и злости, сколько от пульсирующей в груди пустоты. — М-м… — незаинтересованно тянет он. — Кажется, он всадил мне в мозг паразита? Джотаро задумчиво хмыкает, в этом многозначительном звуке, видимо, заключая всю сущность бытия. Какёина не пробирает. — А ты ведь так и не рассказал нам, как именно Дио овладел твоим сознанием. Он задаёт этот вопрос с выглядывающим из-за букв намёком — с намерением отрыть в Какёине хоть кроху воспоминаний-пылинок. Он подступается к ним чрезмерно осторожно — словно их с лёгкостью может сдуть от порождённого неосторожностью лишнего движения. Глупость. От них уже ничего не осталось. — Ну теперь вы так ни о чём и не узнаете, — стараясь вшить в тон хоть каплю непринуждённости, кривовато улыбается он. Это движение проходится вспышкой-нитью вдоль так и не двинувшихся вверх губ. Джотаро придвигает стул ближе к кровати. — Всё было настолько плохо? — обрастает обеспокоенностью его голос. Зародившиеся в глуби горла слова кислотой разливаются по рту. Когда язык немеет, в виски внезапно ударяет глухой голос, в своё время напоминавший по звучанию перезвон колокольчиков — казавшийся тому Какёину ничем иным, как смехом. Отнюдь не собственным криком.Будет больно.
— Я помню только боль, — в такт потревоженным его голосом перепонкам выдаёт Нориаки. Скрепляет мизинцы с щекотнувшей кожу ниткой от повязки — это сравнение липкой ностальгией проходится по прожжённым рецепторам: Hierophant часто так делал, когда Нориаки было семь. — Ничего конкретного. Я не знаю, что делал Дио: эти воспоминания забрал Hierophant. — Но почему именно эти? — Да не знаю я, — огрызается он — но отчего-то даже в этих словах уже не проскальзывает ни раздражение, ни злость — просто царапающее изнутри абсолютное ничего. Какёин поворачивается на бок, подтягивает к подбородку одеяло — в последнее время его потребности ограничивались лишь сном и навязчивым желанием покончить с собой — попытаться, по крайней мере — поэтому сейчас он попросту хотел, чтобы его оставили в покое. Что уже было невозможно — учитывая, что теперь Джотаро не выходил из палаты ни на минуту — даже если выходил, то всё равно не оставлял его наедине с самим собой. Сначала Какёин думал, что злится на него за такое несоблюдение личных границ, но позже осознал: на самом деле ему глубоко и искренне поебать. На плечо приземляется излучающая тепло бабочка — его ладонь. — Слушай… Он хватает её за крылья. — Отвали от меня, Джотаро, — бормочет он, прикрывая глаза и зарываясь в одеяло сильнее. — У меня нет сил говорить. Особенно про это. Джотаро не отвечает, ударяя по ушам вяжущим безмолвием. За столько дней он так и не вернулся к своему прежнему состоянию — был всё также тих, бесстрастен, молчалив, лишь иногда сбрасывая лишнюю шелуху. Но в конце концов, всегда возвращая её на место. Какёина это недоумевало — и эта мысль всё ещё пылилась где-то на затворках сознания, куда он пока не желал соваться. Не сегодня уж точно.Его нет…
После исчезновения стенда все его чувства и желания резко притупились — словно кто-то переключил тумблер. Все мысли и эмоции окрасились в серый, обуглившись с краёв — без возможности восстановить рассыпавшиеся в пепел остатки. Даже злость и боль как-то перестали иметь для него хоть какое-то значение — попросту потому что их не было.Hierophant!
Не то чтобы он думал над истинной причиной пронзившей его насквозь апатии. Не то чтобы он считал нужным озвучивать подобное вслух. И не то чтобы он на самом деле знал, кто приложил к этому руку — точнее ленту. Ему было всё равно. А тех крох уцелевших чувств было недостаточно, чтобы он начал что-то предпринимать.Солнышко, ты в порядке?
Просто ударился.
Мягкий сон пледом накрывает неподвижные плечи — его успокаивающий поцелуй за ухом ощущается безмолвной колыбельной, которую он так давно желал услышать. И сейчас — будучи окружённым ожидающими ночи немыми фантомами-кошмарами — он по-настоящему хочет ощущать что-то, кроме всепожирающего равнодушия. Но его неизбежно тянет вниз — и сил сопротивляться не остаётся совершенно.Поиграем вместе?
…тебе уже ничего не поможет.
Пальцы цепляются к спрятавшим голову плечам в странном подобии объятий — это не помогает согреться. Не потому что Hierophant в своё время грел его лучше любого шерстяного пледа. Не потому что засыпать с ним было спокойнее — из-за того, что тот охраняет его всю ночь без устали. Не потому что Какёин отчего-то теперь начал придавать значение обычным прикосновениям. Нет. Дело было в другом — в Джотаро. — Ну нет, так не пойдёт. В Джотаро, решившем, не предупреждая, сдёрнуть с его тела одеяло. В Джотаро, коснувшемся его руки в тот самый момент, когда Нориаки хотел притвориться овощем. Потревожившим спрятавшиеся меж рёбер остатки сохранившихся чувств. Потянувшим Какёина вверх — на то самое небо, которого он так и не достиг. На небо, так и не смывшее с облаков разводов крови. — Прогуляемся, — ставит он его перед фактом, даже не пытаясь вплести в голос хоть крупицу вопросительной интонации. — На улице хорошая погода, а ты уже начинаешь разлагаться. Нориаки резко вырывает ладонь из его хватки — кожа вокруг не до конца заживших порезов натягивается. Глухая боль током прокатывается по рецепторам — он кривится. — Я же сказал: отвали, — чуть громче порывистого ветра за окном произносит он. — Я не хочу никуда выходить. — Ты не… — Нет. — Какёин. — Нет. Иди на хуй, ДжоДжо, — тянется он к спасительному одеялу, совершенно забыв о том, что без стенда был не опаснее новорождённого младенца. И Джотаро пользуется его беспомощностью: перехватывает так и не коснувшиеся одеяла ладони и силой заставляет Нориаки выпрямиться — и в конце концов, встать с постели. Какёин досадно поджимает губы. Вновь пытается воспротивиться внезапно вспыхнувшему желанию Куджо выйти подышать блядским свежим воздухом, но тот лишь невозмутимо поправляет ему смявшуюся рубашку. — Ты издеваешься что-ли? — вырывается у него невольно. — Я же сказал тебе, что… Фраза скатывается в глухой стон — тысяча вспышек иглами отдаются в черепную коробку, практически раскалывая её: пальцы Джотаро грубо зарываются в пряди на затылке и, резко сжавшись, запрокидывают его голову. Это движение импульсом скатывается в самое нутро — обращаясь в самую что ни на есть злость. — А я сказал, что мы прогуляемся, — выдохом врезается в губы. Ожогом распространяется от нёб до лёгких. В особенности тогда, когда чужой голос наполняется ненавистной ему жёсткостью. — Даже если твой стенд покинул тебя, это не повод так блядски вести себя. Нориаки резко выдыхает — этот звук даже за смешок нельзя было принять. Тумблер ломается — он выходит из строя. А длившуюся неделю апатию как ветром сдувает. — Тогда, может, швырнёшь меня в стену ещё раз, а? Наверное, мозги так и не встали на место, — и расплачивается за резко-издевательский тон ещё одной порцией боли. Джотаро тянет его предположительно в сторону выхода — всё ещё не отпуская волос. Нориаки находит запястье Куджо собственными пальцами и, невольно царапнув кожу, пытается оторвать руку от своей измучившейся головы — не выходит. Несколько состояний вмешиваются в одно — настаёт очередь злости. — Как же я ненавижу тебя, — выплёвывает он. — Говори так почаще, это успокаивает, — без намёка на издёвку ровно проговаривает ДжоДжо. — Так ты хоть как-то проявляешь признаки жизни. И судя по звуку, что-то берёт со стоящего неподалёку кресла. — Неудивительно, что в битве с Дио пострадало столько людей, — не унимается Нориаки. — Такому, как ты, не дано понять тяжести выбора или потерь. Ты разбрасываешься жизнями как тебе вздумается. Стискивающие пряди пальцы на мгновение сжимают их сильнее — настолько, что Какёин опасается, что Джотаро вовсе вырвет их с корнем. Это длится с мгновение — пока Куджо не выдыхает. И превративший палату в средоточие всех воспоминаний горький воздух с примесями озона. И перемоловшее его в труху прогнившее: — Так же неудивительно как и то, что Hierophant ушёл от тебя. Какёин замирает — больше не сопротивляется. За окном заканчивается дождь — но стуки так и не прекращаются. Пережёванная временем мышца гулко отзывается в грудной клетке — тычется в самые рёбра, обозначая присутствие. Теперь ему становится по-настоящему дурно. И ведь не столько от неожиданно разжавшейся руки, скользнувшей по шее к спине, сколько от ничем не ответившей ему пустоты. Раньше Hierophant Green зашивал эти пустоты собственными лентами-нитями, продевая их сквозь образовавшиеся в костях сквозные дыры. Теперь им оставалось только множиться в геометрической прогрессии — и нити уже износились. — Я… Я не… Джотаро подталкивает его вперёд. Тихо вдыхает. Проводит большим пальцем вдоль его спины. Почти успокаивая — от собственных-то слов. — Не оправдывайся, — на выдохе произносит он, выцеживая из голоса любые эмоции. Подтексты. — Не хочу больше говорить об этом. И через световые годы — на улице — выуживая из своего арсенала совершенно неожиданное: — Будешь мороженое?***
— Врач хоть знает о том, что мы решили прогуляться? — спрашивает Какёин, попутно прикладывая к губам чуть подтаявшее мороженое. Джотаро на это лишь неоднозначно хмыкает. — Не думаю, что прогулка по территории больницы считается чем-то из ряда вон выходящим. — Прогулка без предупреждения? — скептически тянет он. — Когда для тебя это стало иметь значение? Нориаки вяло пожимает плечом. Он готов — не вслух — признаться, что, возможно, идея Джотаро была не такой уж плохой. Какёину вправду удалось проветриться и немного прийти в себя — и он был признателен за то, что Куджо не навязывался к нему с не имеющими смысла разговорами и не пытался играть хорошего друга ничего не весящими сочувствием и пониманием. В каком-то смысле это… успокаивало. Он мог начать диалог, когда пожелает — и сам же его закончить, не тратя на объяснения сил. Отчего-то Джотаро всегда знал, когда стоит прервать их очередной короткий разговор — и за это Какёин был ему бесконечно благодарен. Что касается его самого… Он совершенно запутался. Утром ему до одури хотелось повеситься на глазеющей на него с тёмного угла капельнице, чей взгляд он явственно чувствовал с самого пробуждения. Пару дней назад он целый день провалялся в постели, прикидываясь трупом, а ещё неделю назад даже не удосуживался отвечать на редкие вопросы изредка заходящей медсестры. Сейчас… Нориаки чувствовал себя… нормально. Словно бы всё наладилось. Словно всё в порядке. Словно и не было того злосчастного дня.Сильнее.
И он бы не уделял этому факту так много внимания. Не пытался бы начать анализировать, если бы не одна скребущаяся о стенки рёбер странность. Он потерял контроль над собственными эмоциями. Какёин стал замечать, что его настроение меняется слишком резко — слишком неестественно. Настолько, что он сам не успевал осознавать их смену. Апатия притаптывалась злостью, — той в свою очередь наступала на ноги ворвавшаяся без спроса беспричинная радость и так по накатанной. Они смешивались, превращаясь в одно сплошное тёмно-грязное пятно, и во время смены одной эмоции на другую со стороны он походил на поехавшего кукухой идиота. Раньше переход был плавный. Теперь его не было вовсе. Чувства, желания, мысли вспыхивали внезапно, слишком резко — и так же быстро пропадали. Часто его переклинивало до такой степени, что из состояния пошёл-на-хуй-ДжоДжо он мог в секунду перейти на дружелюбный тон — и ведь Куджо даже не обращал на это внимание. Либо очень хорошо притворялся. В своё время он даже не переживал по этому поводу — просто потому что был Hierophant, с выверенной точностью вылавливающий эмоции-звёзды и рассеивающий их по небу в нужный момент. Он был тем, кто помогал Нориаки не скатиться в состояние абсолютного изнеможения из-за собственных чувств — и Какёин невольно привык к этому, да так сильно, что разучился делать это самостоятельно.Просто, блядь, сделай это.
Именно в потерях можно отыскать важность того или иного человека — этот пресловутый урок жизни должен будет познать на себе каждый. И Нориаки пережил этот опыт столько раз, что из его воспоминаний можно было бы соткать ещё одну жизнь. Поток мыслей резко прекращается, обрываясь на середине отдавшейся в самые колени болезненной вспышкой от решившего попортить момент камня, напоровшись на который он невольно спотыкается. Оставшееся мороженое влажно чмокает Нориаки в нос, когда тело ведёт вперёд — но его спасает вовремя среагировавшая рука, которая схватывает его за мгновение до возможного падения. — Осторожнее, — говорит Джотаро, помогая ему принять вертикальное положение. Его пальцы мягко проходятся по кончику носа, стирая остатки налипшей сладкой массы — и от ударивших в самый мозг мурашек Какёин невольно дёргается. — Не делай так, — бормочет он, неловко касаясь носа и убирая невидимые остатки начинающего превращаться в бесформенную жижу мороженого. — Это странно. — Нам ли говорить о странностях, — почти непринужденно тянет Куджо перед тем, как переплести их руки — проделать путь от ничем не прикрытого запястья к самым подушечкам пальцев и сжать его ладонь в своей. — Чтобы ты не упал. Высосанное из пальца оправдание чем-то напоминает ему то, за которым Джотаро спрятался в день, когда отдал ему свою фуражку — фуражку, которую Какёин в этом году по глупости сжёг, стоило ДжоДжо вновь прийти к нему в момент потери контроля над собой. — Издеваешься? — Ничуть, — и издевательски усмехается — впервые за те дни, что Какёин провёл в больнице — отчего-то лишь с наполовину проявившейся искренностью. Джотаро тянет его ещё куда-то — но теперь отчего-то Нориаки становится всё равно, в какую сторону. Ёбаный тумблер. Этим «куда-то» оказывается растущее на территории больницы огромное дерево с укрытой тенью от кроны скамьёй, на которой они устраиваются, чтобы отдохнуть. К тому времени Нориаки успевает доесть злосчастное мороженое. Джотаро оставляет в покое его руку, и решивший притвориться, что ничего не было, Нориаки придвигается ближе к противоположному углу. Он ставит ноги на деревянную поверхность скамьи, сгибая их и устраивая на коленях подбородок. Глаза прикрываются. Лёгкие набирают воздух с невыветрившимся запахом озона, упираясь расширившимися стенками в сколотые рёбра. — Ты не вернёшься домой после выписки, — внезапно произносит Джотаро. Какёин хмурится, приподнимая голову и поворачивая её на его голос. — У тебя будет отдельный дом, в котором будут отслеживать твоё состояние. — Но… — Это нужно для твоей же безопасности. Анализы показали, что без стенда ты можешь что-то сотворить — не только с самим собой. Желавшие вырваться на свободу возражения обращаются в камень — они застревают поперёк глотки, не позволяя ему вымолвить ни слова. И от собственных подтвердившихся гипотез. И от голоса Джотаро, наполнившегося чем-то, кроме безразличия — наверняка напускного. — Hierophant Green был способен сдерживать тебя. Он практически имел собственный разум, поэтому в некоторых случаях мог даже управлять тобой, — как точно. Джотаро медленно выдыхает. — И раз его сейчас нет, то и тебя уже ничего не сдерживает. Ты стал импульсивен и непостоянен: родители точно не справятся с перепадами твоего настроения — а они будут резче с каждым разом, если не приступить к лечению прямо сейчас. Какёин вонзает ногти в колени — ткань брюк неприятно проходится по коркам от ран. — И в чём заключается суть этого лечения? — Таблетки, работа с психологом, — у него трескается лицо. — Не смотри на меня так, Нориаки. Прекрати бежать от решения. Кто знает, возможно, именно благодаря этому Hierophant и сможет вернуться. Между трещин разливается концентрированный скептицизм. — Сомневаюсь. — Тогда сделай это хотя бы ради матери. Как молотком по черепу. Черепу, который ДжоДжо добивает проделавшим путь от одного угла к другому предметом. Какёин не успевает обратить на это внимание — вина притупляет его чувства. — Как она? — глухо спрашивает он. — Не в лучшем состоянии. Но очень хочет увидеться с тобой, — что-то успокаивающе тычется в стопы. — Она придёт завтра. Нориаки нервно сглатывает. Кивает. Они закрывают эту тему — закупоривают в бутыль безмолвия, имеющего свойство приобретать горечь лишь со временем — и возвращаются к тому. Иному. Иному, который Какёин принимает с рук Star Platinum, решившего помочь хозяину вернуть вещь законному владельцу. Иному с изъеденными пылью краями. Иному, сохранившему прошлое между истончившимися страницами, несмотря ни на что. Он открывает альбом аккуратно — как люди, только-только приобретшие новую технику и не желающие испортить её каким-то лишним движением — и, коснувшись неровной поверхности бумаги, ведёт пальцами вдоль рисунка. Здесь был изображён Польнарефф — с заваливающейся на бок Пизанской башней на голове. Несмотря на то, что он потерял множество способностей, Какёин и без стенда мог определить, что изображено на собственных рисунках. Все действия оставляют след — и эти рисунки не исключение. Даже незначительная мелочь, на первый взгляд незаметная неровность или складка на бумаге могла сказать ему многое. Каждая линия, берущая начало от кончика карандаша, оставляла на поверхности глубокие борозды — а в них в свою очередь и прятались детали-звёзды. — В альбоме остался один чистый лист, — утыкается карандаш в ладонь — пронзает наточенным грифелем наполовину омертвевшую мышцу. В спину ударяет слабый порыв ветра — почти ощущаясь подталкивающими его к смелому шагу лентами. Джотаро сокращает между ними расстояние. И, кажется, улыбается — тоже впервые за столько времени. Нориаки не удаётся заставить себя ответить ему тем же — сил поднять уголки губ так и не появляется. Но тот и не обращает на это внимание. А Какёина располовинивает в очередную — не только от заранее приготовленного согласия. Но и от рикошетом отскочившего в самое нутро: — Может, нарисуешь меня?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!