Бонус. Маленькая игра

Лед негромко трещит на дне граненого рокса, утопленный в восемнадцатилетнем Гленливет. Татуированные пальцы лениво оглаживают переливающийся калейдоскопом бликов хрусталь, вычурные золотые кольца царапают толстые стенки, в мыслях — шелк клубничных волос, нежное тело, крохотные ладони, изящные ступни, теплые поддразнивающие глаза. Юнги делает небольшой вальяжный глоток и прикрывает глаза, раскидывая руки по изогнутой спинке кресла. На крепкой шее пульсирует обновлённая с утра маленькими клычками метка. Тёмная рубашка наполовину расстёгнута и оголяет широкую забитую грудь. У сердца — портрет розововолосого мальчика. Его Киприда. Как он там? Наверняка вновь уснул, сладко посапывает и ворочается на их кровати — трогательный, теплый, мягкий. Ароматный. О, альфа знает его запах досконально, узнает из тысячи подобных. Чимин сливочный, чуть сладковатый и неописуемо душистый, подобно ангелу. Запах его кожи — тяжелее всех наркотиков. Он глубоко зависим. Но что ещё губительнее — его вкус. Мужчина не замечает, как вдруг голодно облизывается: губы пропитаны фантомным, таким знакомым мускусом. Альфа криво усмехается. Уже совсем как пёс реагирует — на инстинктах, демонстрирует повадки. Меж забитых пальцев тяжелая тлеющая сигара, за длинным дубовым столом — коллеги. Комната для переговоров большая. Одна из самых больших в особняке. Высокие пятиметровые потолки, паркет из красного дерева, вычурный гобелен за его спиной, тёмные стены. На них — картины Караваджо и портрет Чимина, его Киприды. Всего один, но это лишь пока. Юнги заложник его улыбки — он бы рехнулся, не виси перед ним двухметровый холст с его лицом. За шикарной панорамой окон раскинулся розовый сад и островок лебединого озера среди сотни кустов. Посреди комнаты — тот самый длинный дубовый стол. — Мы инвестируем в безопасность, в связи, в контрразведку. Наши поставки как часы — точные, незаметные, непрерывные. Мы забрали всю Латинскую Америку, Азию, — крупный короткостриженый альфа опирается ладонями о стол. Его хмурые кристально-голубые глаза смотрят волком на каждого. — Мексика, Эквадор, Колумбия, мать его, Таиланд, Вьетнам. Всё наше. И мы не делимся с какими-то новичками, Мин! Аматео рычит и бьет по столу, переводя на альфу дикие глаза. Широкоплечий мулат с большой татуировкой у виска, щупальцами охватывающей почти полголовы, в сером костюме-тройке и матовым черным Глоком в свисающей с плеча кобуре под пиджаком. У альфы широкая агрессивная челюсть и высокие скулы с ходящими от злости желваками. Они в этом бизнесе слишком давно. Ещё дольше — знают друг друга. И чтобы вот так вот собрать в своём особняке всех и объявить, что с сегодняшнего дня в картеле новый человек, с которым они будут делить самые жирные точки в Эквадоре и Колумбии, — такого ещё не было. Это непростительная наглость. Даже для Мина. Все остальные молчат. Цзинь, Иаго, Диего, Валентин несмело переглядываются друг с другом. Кажется, никак не могут принять свою участь и влиться. — Что думают остальные? — хрипит Юнги, делает глоток виски и смотрит на наручные часы, а после мельком на камеру в верхнем правом углу комнаты. Мужчины неловко прокашливаются. Диего ловит тёмный пристальный взгляд Мина. Тот приподнимает густую бровь и делает очередной глоток, не сводя глаз. — Я согласен с Аматео, — выдыхает. К черту. Юнги сделал бы для него то же самое. — Мы не можем доверять какому-то мальчишке. Это почти что семейный бизнес, Юнги. А семьей так быстро не становятся. В семью так быстро не принимают. Юнги одобрительно кивает и подзывает двумя пальцами громилу в обмундировании, с перекинутым через плечо автоматом, что-то негромко спрашивая. — Сколько ещё? — шикает Валентин стоящей за его спиной личной охране и поправляет воротник. — Примерно двадцать минут. Альфа прикрывает глаза и обводит языком длинные клыки. Чего только не сделаешь ради близкого друга.

***

Это было слишком просто. Неприлично просто, учитывая все те слухи, что ходят про Мина. Всё-таки он такой же альфа, как и все остальные — падкий на милые мордочки, глупенький лепет и мягкую попу. Юнги такой простак. Ещё немного и весь его бизнес, все его люди будут его. Дракулаура заглушает хихиканье пухленькими ладошками и бежит по пустым коридорам особняка вместе со своими преданными союзниками. Натёртые до блеску черные мраморные полы, на которых туфельки скользят и Чимин тихонько визжит, проскальзывая на поворотах; высокие светлые стены, отделанные золотом и скульптурными мордами львов; строгие портреты семьи Мин, картины именитых художников. Выглядит зловеще, дорого, изысканно — всё в его стиле. В конце коридора вход в библиотеку — безумно большая резная двустворчатая дверь с мощными золотыми ручками. Там, у самого дальнего стеллажа, если дёрнуть за книжечку, откроется проход в ещё один длинный узкий коридор, который ведет к высокой бронированной двери. И он добыл от неё ПИН-код (нашел на своей тумбочке розовенькую бумажку, на которой чернилами красиво было выведено: «Секретный код от большой секретной двери, спрятанной за стеллажами в библиотеке»). На обратной стороне любим… злой враг мистер Мин написал ему небольшое любовное послание и расцеловал животик и щечки. Но этого знать никому не нужно. — А э-это точно не ограбление? — Джин поправляет очки и сжимает ладонь Хосока, который тянет его за собой. — Оно самое, — довольно пищит Чимин и смотрит в свой телефон, сжимая пушистый помпончик на чехле, экран которого передает запись с камеры наблюдения в комнате для переговоров. Много альф, много вооруженной охраны в броне и автоматами в руках, и Мин Юнги, который в этот же момент поднимает свой взгляд и будто бы смотрит в ответ. Хищные лисьи глаза, мрачные, всезнающие. Чувствует. Низ живота ошпаривает, и крошка прикусывает нижнюю губу. Хочется к нему. Джин бледнеет и икает, а Хосок закатывает глаза, закидывая пустую черную сумку себе на плечо. У Чимина такая же, только с розовой летучей мышкой и маленькими розовыми наклеечками. — Мы заберем все деньги, а ты их будешь нести, малыш, — с красных губ его омеги слетает хриплый смешок. Он притягивает к себе, лезет когтистой ладонью в задний карман его прямых старомодных джинс и сжимает поджавшуюся попку, доводя и без того изведённого альфу до плаксивого скулежа. — Справишься? Сейчас, когда они уже в шаге от преступления, отступать поздно, поэтому Джин поджимает губы и набирает воздуха в лёгкие. — Справлю… — нервно скрипит и тут же прокашливается под смешок своего парня. Щеки розовые, но Ким сжимает кулачки, поправляет свои круглые очки и вздергивает подбородок: — Справлюсь! И отважно выпячивает грудь. Его омега надеется на него. — Мой герой. Удовлетворённо рокочет Чон и дразняще скользит по ней ладошкой, хватает альфу за кудри и вжимает в первую попавшуюся стену, вгрызаясь в большие губы. Джин сразу же сдувается и хватается за стенку, зажмуривая глаза и позволяя своему омеге вести. Будто бы бывает по-другому. Хосок агрессивный. Он сразу же пропускает колено меж дрожащих бедер щенка, ныряет холодной ладонью под свитер и царапает длинными ногтями невероятно чувствительные розовые соски. Если достаточно те раздразнить, Джин сможет кончать только от них столько раз, пока не отключится. Они уже проверяли. — Хосок… — альфа запрокидывает голову и закатывает глаза, низко постанывая, а Чон жадно кусает дергающийся кадык и всасывает тонкую кожу, оставляя очередную метку. Ему безумно трудно сдерживаться рядом с этим нелепым щенком. — Хосок, Джин! Хосок закатывает глаза, когда слышит недовольный сладкий голос, и отходит. Тёмные глаза скользят по зацелованному, растрепанному, с перекосившимися очками альфе, и раздраженный омежий рык срывается с красных губ. Омега хватает своего парня за руку и утаскивает к мелкой сумасшедшей сучке. — Дракулаура, мать твою… — рявкает, сжимая ладонь Сокджина. — Если после этого твой Пабло Эскобар нас расстреляет, я тебя и в Аду достану. — Мы с ним враги, ты забыл? — вредничает. — И мы должны забрать все деньги и скрыться, чтобы нас никто не заметил! А потом мы заберем всю его власть, все его… штучки и людей. И все пушки! И машинки! — Ну да-да, точно, — закатывает глаза. Тяжелые двери в библиотеку распахиваются. В нос ударяет сладость старой бумаги и чего-то ещё, присущего этому особняку. Отголоски запаха доминантного альфы и его омеги. Все стены впитали их общий аромат. Хосок принюхивается и кривится. — Вы че здесь трахались? — переплетает пальцы с Джином и закидывает сумку за спину, цокая толстым каблуком туфлей по мрамору. Чимин скачет впереди, мотая пустой розовой сумкой, и мычит: — Да. Вчера. Мне ведь нужно было узнать какая именно книга открывает проход. Это был мой коварный план, — оправдывается, поправляя юбочку, — а не потому, что он горячий, у него низкий голос, сильные руки и огромный, толстый… — Заткнись уже, — вздыхает Чон и прижимает к себе покрасневшего альфу, — ты смущаешь моего щенка. — Прости, — простодушное. Библиотека, как и весь остальной особняк, выглядит ошеломительно. Не говоря о масштабах, всё здесь просто… ненормально дорого. В голове не укладывается. Хосок оглядывается по сторонам, обводит взглядом великолепные высокие колонны, огромные отполированные стеллажи из красного дерева, золотые канделябры, грузнет в коротком ворсе персидского ковра. Задерживается на втиснутой в стену пилястре. Изумительно длинная, белоснежная, ручной работы, со львиной капителью. Морда скалящегося зверя будто выходит из стены — крупная, с роскошной гривой и безумными глазами, — и он намеревается выпрыгнуть на них, чтобы растерзать острыми клыками. — Матерь Божья… Расширенные глаза Чона и запрокинутая голова к неописуемому, захватывающему дух лепному плафону с трудом справляются с увиденным. Из-за пышных, совсем настоящих пенно-белых облаков выплывает Богоматерь, держащая в своих руках Иисуса. Фигура в позолоте, в струящемся тёмно-вишневом мафории. Циклопическая, объёмная, смотрящая в самую душу живыми глазами, она словно приближается всё ближе, склоняясь над его бренным телом всей своей ужасающей мощью и габаритами. По спине пробегаются мурашки, и Хосок дергается всем телом, прижимаясь к Джину. Чимин насмешливо хмыкает, дергая книги: — Она самая. Черт, не могу вспомнить какая, — раздраженно пинает стеллаж и пыхтит. — Как называется та дурацкая книжка про омегу с туфельками хрустальными? Юнги мне рассказывал, но я запомнил только часть с туфлями. Тоже хочу себе такие. — З-Золушка? — несмело подает голос Джин, поправляя очки. — Точно! Ты такой умный, Джинни, — котёнок хихикает себе под носик и тянется на носочках к розовому корешку с золотыми буквами. Щёки Сокджина розовеют от похвалы, альфа неловко почесывает затылок. — Золушка — это ведь такое тяжелое произведение, — Хосок ревниво хмыкает и закатывает глаза, складывая руки на груди. А после рычит и обхватывает растерявшегося альфу руками, прижимая к себе: — Больше не общайся с моим парнем. — Детка… — Хорошо, прости, — снова незаинтересованно бесхитростное, под механический звук заезжающей в стену скрытой двери. Чимину, если честно, плевать на всех, кроме Юнги. А Хосок только хмыкает в ответ и обхватывает предплечье бойфренда покрепче. После того, как они начали встречаться, он почувствовал, что понемногу превращается в ревнивую суку. Даже если Джин и самый верный и преданный альфа на свете. Топот спешащих трех пар ног отбивается от стен узкого коридорчика. В конце заветная дверь, и Чимин уже на ходу звякает застежкой своей сумки. — Код, код, код, — торопливо напоминает себе и рыскает по дну, в поисках розовой бумажки. — Ну давай, скажи, что забыл его или потерял, как в тупом фильме, — Хосок поправляет задравшееся платье и свою меховую курточку. — Я по-твоему совсем глупенький? — недовольно цокает. — Я промолчу. Дракулаура дует большие губки и раскрывает пухленькими пальчиками бумажечку. На ней красивые четыре цифры: один, три, один, ноль. — Это ведь день моего рождения! — довольно пищит крошка и хлопает в ладошки. Толстая, железная дверь с мягким хлопком откупоривается, позволяя себя открыть. Джин, как единственный альфа, берёт это дело на себя. — Позвольте. Альфа поправляет очки и ошеломительно легко толкает бронированную глыбу, на этот раз под писк Хосока, который прыгает ему на спину и прикусывает загривок, пуская ток по позвоночнику. — Мой сильный мужчина, — игриво урчит, целуя красное ушко. — Х-Хосок… — щеночек поджимает губы и бережно подхватывает под ягодицы, чтобы возлюбленный не упал. А после пары мгновений молчания добавляет, неожиданно уверенно сжимая в широких ладонях красивые бедра и заставляя свою омегу ахнуть: — Я люблю только тебя. Никогда не сомневайся в этом. Кудрявый, пушистый щеночек. Хосок едва сознание не теряет от того, насколько сильные чувства в нем вспыхивают в этот момент. Он видит, как румянец смущения растекается по всему телу его отважного альфочки, и умиленно урчит, наваливаясь на широкую спину и обнимая. — Мой малыш… Чимин оставляет их позади, а сам проходит в небольшую, прохладную и полностью стальную комнату с ярким белым освещением. Похожая на ту, что показывают в фильмах про ограбление банков: множество запертых ячеек у стен, в которых наверняка лежат драгоценности, и большая, ровная гора запакованных новых пачек стодолларовых купюр на невысоком железном пьедестале. В углу стоит высокая подставка со слитками золота, сложенными домиком, а стена спереди увешана оружием. Чимин не разбирается, но по виду может сказать, что это автоматы. Глянцевые, золотые автоматы с белыми ручками. Выглядит просто сумасшедше. Крошка не может сдержаться и делает фоточку своих новых ногтей на фоне пачек денег и блестящих пушек. А после закидывает в чат с Чонгуком.

«Грабим с ребятами моего парня💋»

***

— Быстрее! Две сумки залетают на заднее сиденье розового Гелендвагена, Чимин прыгает за руль и заводит его. Хосок и Джин залетают на ходу, пока за ними следом на задний двор выбегает дюжина людей в форме. Их почти словили, когда они уже были на выходе из особняка. — Газуй, газуй, мать твою! — бьет по водительскому сиденью взмыленный Чон. Блестящий Мерседес с визгом срывается с места и мчится по ухоженной плиточной дорожке, окруженной фигурными кустами, к автоматическим воротам. Чимин успевает нажать на кнопку и те начинают разъезжаться. — Интересные у вас игры, — хмыкает Валентин и затягивается, наблюдая с балкона за рванувшим хвостом из черных жнецов. Юнги мягко усмехается, допивая виски, и отставляет рокс на стеклянный туалетный столик: — Главное, чтобы он был счастлив. — Какой ты сентиментальный. Валентин осклабливается, скосив лукавые глаза на друга. Созвать всех только ради небольшой сценки, где они якобы обсуждают дела, только из-за одной омежьей прихоти. Весьма, весьма. — Я убью за него, Валентин, — альфа понижает голос и опирается руками о белоснежные мраморные перила, провожая взглядом вылетевший за отворившие врата клубничный Мерседес. — Разорю любого. В ответ слышится лишь бесцветное хмыканье и тихий треск сгорающего табака. Безумие, но он может его понять. Любовь сводит с ума. Даже таких, как они. — А Аматео прям вошел в роль, — переводит тему и гортанно посмеивается, струшивая пепел. — Прямо… не дурно, не дурно. Я почти поверил. Юнги криво усмехается, опуская взгляд. — Он был хорош. Рассказывал, в юности хотел стать актером. Думаю, моя просьба его вдохновила. — Не актер, а актерище! — смеется, вскидывая указательный палец. — Смотри, а то уйдет от нас в Голливуд. Перепрофилируется. — Пусть только попробует, — в мрачных глазах простреливает недобрый блеск. Юнги выравнивается и разминает шею. — Я ему устрою пробы. Валентин лишь стреляет лукавыми лазурными глазами и провожает широкую спину, выпуская плотный сизый дым вдогонку. — Ты когда права успел получить? — Хосок плюхается на кожаное сиденье и осматривается. Новый, пахнущий свежей обивкой салон, выглядит дорого. — Классная тачка. — Мой учитель по вождению сказал, что у меня талант, — крошка горделиво вскидывает носик, сжимая пухлыми пальчиками пушистый руль. — И Юнги… то есть мистер Мин сразу же купил мне машинку. Гелендваген покидает территорию особняка и мчится по пустой прямой дороге, окруженной густым лесом. Примерно через километр они выедут через ещё одни высокие ворота на трассу — там и закончатся владения Мин. Чимин давно договорился с охраной на выезде, поэтому проблем с тем, чтобы проехать, не будет. Он, как матёрый преступник, продумал всё-всё заранее. — Боже… — Джин смотрит через заднее стекло на огромный хвост из мрачных Мерседесов, который раздваивается и приближается всё стремительнее. — Всё т-точно будет в порядке? — М-м… — подкрашенные глаза оценивают ситуацию через боковое зеркало. — Не знаю, — жмет плечиками. — Мы ведь вон сколько всего вынесли. — Н-не знаешь?! — альфа бледнеет на глазах. — Но нас точно не убьют, не переживай, — сладко хихикает мальчик и переключает на четвертую, приближаясь к последним воротам. — Не будут ведь они, как в фильме, стреля… Пуля с визгом пролетает совсем близко с приоткрытым окном. — Чимин! Хосок рычит и притягивает к себе дрожащего Сокджина. — Н-ну… может и будут, — нервно сжимается. — Мне плохо… — альфа падает щекой на омежье плечо, его ореховые кудри приминаются, а очки съезжают по переносице. — О, Господи, Джин! Омега обхватывает бледные щеки парня, а после замечает бутылочку воды в стакане у водительского сидения и хватает её, нервно откручивая крышку. Пухлые губы Сокджина сразу же обхватывают горлышко, он делает пару больших глотков и глубоко дышит под ещё несколько тонких свистов пуль. Очевидно, никто им не хочет навредить, но для желаемого антуражу — припугивают. — Я нас вытащу! Крошечка уверенно притормаживает, выворачивает пушистый руль и вылетает на трассу, успевая проскочить перед мчащимся грузовиком. Сердце трепещет в груди, адреналин бурлит в крови, руки дрожат, но Чимин не может вот так просто сдаться и всех подставить. Они отберут власть у Мин Юнги. Они поставят его на колени!

***

Десяток черных, отполированных Гелендвагенов останавливается у заброшенной стройки. Чимин, зажатый между Хосоком и Джином, недовольно сопит и сжимает пухлыми пальчиками короткий подол юбки. Их словили так позорно быстро — даже километра на свободе проехать не успели, как им отстрелили боковые зеркала, колёса и взяли в кольцо. — Мне неудобно, — вредно мычит и распихивает всех по бокам, ёрзая пухлой попой по сидению и раздвигая засиженные бедра, обтянутые тонким капроном. — Дракулаура, мать твою! — рявкает Хосок, вжимаясь в дверцу. И так душно и нихера не видно из-за этих мешков на башке и связанных рук, так ещё и этот придурок толкается. — Пухлая сучка, жри сладкого меньше! — Я не пухлый! — крошечка обиженно хныкает и сжимает лапками свои плюшевые бедра, защищая. — Я пушистенький. Дверь Мерседеса резко открывается, впуская за собой прохладу ранней весны. Хосок с визгом заваливается на охранника, который тут же его подхватывает и вытаскивает из машины. Остальные два, что стояли за ним, по очереди грубо тянут Чимина и Джина, последний из которых дрожит и едва может стоять на ногах. — Х-Хосок? — слабо зовет и принюхивается. Заплаканный, с дрожащими губами, альфочка ничего не понимает и не видит своего парня. — Я здесь, детка, — шипит Чон в грубых руках чужого альфы. Омега рычит и клацает зубами на держащего его охранника, дергается, но тот не реагирует и сжимает тонкие предплечья через темный мех накидки сильнее. — Ай, почему так туго! Чимин дергает стянутыми стяжкой запястьями за спиной и шипит. Никто ему не отвечает. На голову накидывают плотный черный мешок и хватают за предплечье, волоча внутрь. Здание огромное и холодное. Несмотря на то, что на улице греет слабое солнышко, здесь стоит безумно влажный и промозглый воздух. Всё тело передергивает, Чимин сжимает кулачки и жалеет, что надел настолько короткую юбку. Ведут их недолго и сразу же давят на плечи, вынуждая упасть на колени. Всё как по-настоящему. Кнопка носика дергается, омега принюхивается и даже сквозь толстую ткань слышит его запах. Тяжелый, вязкий, дурманный. Невероятно сильный, жирный. Он замечал, как многим тяжело находиться рядом с ним. Как быстро те сдаются и прогибаются под силой его альфы; как, не замечая, переходят на скулёж, сжимаются, пытаются спрятаться. Безумное зрелище. — Кто у нас здесь? Одного хриплого голоса хватает, чтобы Чимин сжал мягкие бедра крепче и прикусил пухлую губу. Тихий скрип старого стула по бетонному полу в звенящей тишине режет по перепонкам. Чимин слышит неторопливые, вальяжные шаги. Слышит, как альфа присаживается и дерево трещит. Кажется, даже слышит звук откалывающейся краски. — Три мушкетера, да? Низкий бархатный смешок звучит львиным рыком. — Атос. Оглушающий выстрел пробивает потресканный бетон у колен Сокджина. Альфа тут же испуганно всхлипывает и сжимается, почувствовав импульс коленными чашечками. — Портос. Точно такой же прилетает и к коленам съёженного Хосока, который пытался отползти поближе к своему щенку. — И Арамис. Елейно протягивает последнее имя, задерживая взгляд на невероятно короткой клетчатой юбке и колготах на вкусных ножках. Тяжелый рокот застревает в горле. Самому главному преступнику за непослушание Мин отдает целых три пули и толкает язык за щеку, сощуривая глаза. И не шелохнулся. Маленькая, самоуверенная конфетная детка. — Мы заберем все твои деньги и всех твоих людей! — шипит котёнок через душную ткань мешка. — Кто «мы»? — хмыкает альфа, закидывая ногу на ногу. Длинные забитые наколками пальцы, окольцованные золотом, сжимают тяжелый глянцевый Хеклер Кох. Мин крутит его, оглаживает большим пальцем чистейшую платину, взвешивает в ладони и рассматривает гравировку: «Киприда». — Ты предводитель? Как твоё имя? Юнги поднимает тёмные глаза обратно на стоящую на коленках крошку. Пол холодный и жесткий, а округлые сливочные чашечки безумно нежные и пухленькие. Счастливая детка, окруженная вниманием, заботой, лаской и обожанием, ни в чем себе не отказывает и за их удивительный год стала ещё мягче. Тяжелый рваный вздох сотрясает широкую чернильную грудь под тёмной полурасстёгнутой рубашкой. Ласковая холёная кошечка. Чимин мнется какое-то время, нервничает и тихонько пыхтит, а после сжимает связанные кулачки за спиной и застенчиво бубнит: — З-злодей в розовой юбочке Мини… — Дракулаура, — отчаянно взвывает стоящий рядом Хосок и хнычет от стыда под мешком. Как они вообще на это согласились? Ещё и Джин сейчас, кажется, реально потеряет сознание. — Зачем ты ему сказал моё настоящее имя! — пищит малютка. Громкий щелчок слетевшего с затвора предохранителя эхом разносится по заброшенной стройке. — Так значит Дракулаура, — вновь равнодушно хмыкает Мин и встает с обшарпанного стула, закатывая рукава и открывая чернильную вязь на жилистых руках. Кожаная кобура свисает с его плеч, как и золотой крест с шеи, западающий меж сильной забитой груди. Альфа подходит к троице ближе и каждому грубо приставляет дуло ко лбу, начиная от дрожащего всхлипывающего щенка в несуразном свитере, его рычащей суки в кружеве и мини и заканчивая на крошке. Объёмные плюшевые бедра, расплющенные из-за его положения, способны довести до самого страшного греха. — На кого вы работаете? Колумбия? Мексика? Юнги рывком срывает с него мешок. Клубничные волосы рассыпаются по кукольной мордочке, и омега неудачно пытается их сдуть. Он помогает: холодным платиновым дулом ведет по розовой щеке, виску и зачесывает лоснящиеся пряди за ушки. Смотрит сверху вниз на маленького заигравшегося предателя. Мрачные немигающие глаза скользят от больших приоткрытых губ ко вздернутой кнопке носа, а после сталкиваются с кофейными глазами. — Спасибо, милый, — маленькая сладкая улыбка расцветает на пухлых губах, — ой, то есть Юнги… то есть мистер Мин. Крошка тихонько хихикает себе под носик. Его взгляд влюблённо блестит, когда он смотрит на возвышающегося над ним альфу. Строгие брюки, блестящие матовые туфли, толстый ремень, наполовину расстёгнутая черная рубашка, кожаная кобура на плечах, по золотой печатке на каждом пальце, вздутые вены на сильных руках и глянцевая, платиновая пушка в правой. Весь в татуировках по самый подбородок. Длинные черные волосы выбились из привычной укладки и спадают на лоб, рядом со шрамом. Такой безумно, безумно опасный альфа. Юнги криво улыбается и гладит ребром ствола мягкую щечку. — Совсем не страшно? Подходит ближе, останавливаясь прямо у милой мордашки. А Чимину действительно не страшно. Он урчит и утыкается в ширинку, сладко притираясь и прикрывая глаза. — Ко-ошка, — хрипло тянет альфа, не сводя темнеющего взгляда с ластящейся детки. Не хватает только ушек и мягкого, пушистого хвоста. — С папой так играть нельзя. Широкая ладонь накрывает розовую макушку и сгребает ухоженные пряди в кулак. Не одна тысяча долларов в этих волосах — крошка любит тратить на себя деньги, а он любит для неё их зарабатывать. — И что Вы мне сделаете? От сладкого насмешливого шепота тянет в паху. Юнги лающе посмеивается и запрокидывает голову, когда Чимин вжимается сильнее, вынюхивает, зарывается носиком под яйца, и маленькие зубки сжимаются на чувствительной плоти сквозь ткань. Они мягко покусывают всё, до чего достают, и игриво клацают, как у заигравшегося львёнка, стоит их тёмным взглядам пересечься. Платиновое дуло вжимается в хорошенький лобик. Чимин уже хочет заурчать и обхватить его губками, показывая, что не боится. Обвести языком, пососать кончик, смотря прямо в глаза альфе. Но как только он приоткрывает пухлый рот и поднимает взгляд, всё его уязвимое омежье существо застывает и подбирается. Спинку обдаёт кипятком, глаза мгновенно влажнеют, а речь отбирает. Потому что Юнги впервые смотрит так. Холодно, пугающе, бездушно. Будто он действительно ничего не значит, будто не ему сегодня утром альфа признавался в любви и обожании. Будто не с ним они недавно обсуждали щеночков. — Дракулаура? — резкое изменение ощутил и Хосок. Он слепо отполз поближе к своему альфе, спрятавшись в его груди, и вжал голову в плечи. Джин, реагирующий на угрозу для омеги, низко рычит и прикрывает собой. В мешке на голове и стянутыми за спиной руками трудно, но ему плевать: он чувствует его страх. — Дракулаура, ответь мне. — Не боишься. Юнги кивает сам себе и обводит языком клыки. Дуло Хеклера блестит в крупных татуированных ладонях, но Мин его не использует. Пока. Старый дряхлый стул скрипит, когда альфа хватает его за спинку и подтаскивает к троице ближе. Не впритык — останавливается буквально в паре метров. И садится, откидываясь назад и раздвигая мощные тренированные бедра. Дорогая ткань на них натягивается, очерчивая мышцы, а крупный бугорок меж ними притягивает испуганный взгляд крошки. Тяжелая, угрожающая альфья аура придавливает к полу. Будто бы в их первую встречу, когда любимый ещё был пугающий «мистер Мин», его всезнающие глаза были двумя холодными коллапсарами, а взгляд пронизывающе цепким и внимательным. Нечеловеческим. Он был зверем: высокомерный в своём безграничном авторитете, беспощадный, наблюдательный, неразговорчивый. Тогда на ледяном сердце ещё не был высечен ничей портрет — единственное пустое место на заполненном чернилами теле. Возможно, Юнги ждал. Возможно, и не надеялся. И прямо сейчас он снова такой же. Будто пространство разверзлось и со скоростью света всё обнулилось, и альфа забыл его. А это самый большой страх — перестать быть Юнги нужным. — Ты уверен? Чимин не успевает заметить, как к ним со спины подходит по вооруженному охраннику. Большие, в черных балаклавах, плотно шнурованных армейских ботинках. Они грубо дергают за онемевшие связанные руки, ставят на ноги, игнорируя рычание со стороны Джина, не отпускающего Хосока, и плотно обхватывают поперек тела. У каждого в кобуре, пристегнутой кожаными ремнями к бедрам, по острому боевому кабару. Холодное лезвие прижимается к шее, и Чимин слышит набат собственного сердца в ушах. Перед глазами всё плывет, на фоне, будто в вакууме, кричит Хосок и задыхается в кашле Сокджин, сгибаясь пополам на полу и разбивая очки. Это всё ещё игра или… — Чимин, это уже не смешно! — вопит омега и рвется из крепкого захвата к Джину, слыша, как тот тяжело дышит и скулит. — Мы не в игре, мать твою! Останавливай! Чимин растерянно промаргивается и фокусируется. Юнги… Взгляд уходит в сторону на шипящего скорченного Джина, и сердце уходит в пятки. Джин? В глазах застывает паника. Что вообще произошло за эти несколько мгновений? Какого черта? Это ведь не по-настоящему, просто игра, так какого черта? — Юнги? Полный непонимания и страха шепот бьет альфе в голову, и он тут же отдает приказ остановиться, подлетая к своему омеге. Юнги заключает в объятия едва стоящего на ногах мальчика, освобождает запястья, а после и вовсе поднимает на руки и прижимает к себе, покачивая. — Переборщил? — хриплое. Чимин только дергано часто кивает в ответ и не может унять дрожь, прячась в его груди. — Прости, — у альфы разрывается сердце. Горячие губы прижимаются к нежному лбу, и он плотно зажмуривает глаза. Черт возьми. — Прости, Киприда, прости. Мне стоило быть внимательнее, любовь моя. Я больше не допущу подобного. Юнги бережно расцеловывает кукольное лицо и не перестает шептать слова о любви. Детка хотела просто поиграть, а он всё испортил. Испоганил. Юнги позволит ему выстрелить в себя, если это хоть немного успокоит заполошно трепещущее сердечко. — Джин, щеночек, — скулит Хосок, стянув мешок, и падает на колени к свернувшемуся в скулящий комок альфе. Он аккуратно стягивает плотную ткань с его головы и осторожно укладывает на свои бедра, всхлипывая. Какой-то урод ударил его, когда он не хотел выпускать его из объятий. Будто, блять, они действительно здесь ёбаные преступники. Омега вскидывает остервенелые глаза и хрипло вопит: — Ты не знаешь, кто мой отец, Мин! Ты не знаешь, с кем связался! Чимин прикрывает рот пухлой ладошкой и испуганно всхлипывает. Это он виноват. Во всем виноват только он. Это он всех втянул, он предложил эту глупую игру. Маленький потерянно роняет слёзки, сжимает в кулачке рубашку Юнги и смотрит на него полными вины глазами. Он даже не понял, что произошло. Просто в один момент стало так безумно страшно, а потом крик Хосока и кашляющий Джин на полу. Всё ведь должно быть не так, совсем не так. — Юнги… Юнги, прости… — Чш-ш, тише, крошка. Но мужчина лишь прижимает ближе и снова целует лобик, поглаживая спину. Не прекращает мерно покачивать, пока переводит взгляд на пострадавшую парочку. Скорчившийся альфа и его омега-наседка, утирающая слёзы. — Кто? — кивает на скрюченного мальца. — Я. Его люди умеют отвечать за проступки. Однако лучше изначально не оступаться, ведь одного чистосердечного признания в их мире недостаточно, оно не награждаемо. — Гандон! — рычит Хосок и хватает в охапку пыль с грязного пола, кидая в обмундированного здоровяка. Юнги хмыкает и перемещает весь вес пухленькой малышки на одну руку. Та сразу же завозилась, но он целует клубничную макушку и прижимает к своей шее, успокаивая. — Снимай, — кидает взгляд на бронежилет и достает Хеклер из кобуры. Горячие губы снова касаются нежного тела, на этот раз виска, а хриплый шепот пускает мурашки по затылку: — Закрой ушки. Тяжелая бронь тяжело падает на пол и поднимает пыль. Черная водолазка крепко облипает тренированное тело. Охранник скрещивает руки за спиной и разминает шею, прикрывая глаза. Виновные получают по заслугам. Всегда. И он это знает. Юнги следит за тем, чтобы крохотные ладошки плотно прижались к ушкам, и без предупреждения стреляет. Сразу же, как его детка кивает головой и дает разрешение. Безымянный альфа тут же складывается пополам и сцепляет зубы. На виске выступает испарина, потому что не повезло и свинец застрял в боку, недалеко от печени. — В расчете? — Мин приподнимает бровь, смотря на парочку. Омега переводит на него широко раскрытые глаза и прижимает своего щенка к себе ближе. — Хочешь, можешь сделать это сам. И обхватывает длинными татуированные пальцами теплое дуло, протягивая пистолет. Словно дьявол, предлагающий устроить публичную казнь. Хосок ёжится и вздрагивает. — Ты… больной на голову, — едко выплёвывает. — Нам нужен доктор, вызовите врача. Альфа лишь хмыкает и прячет ствол обратно в кобуру. — Феликс, разберись с ранеными и приберись здесь. Кидает через плечо и идет на выход с единственной драгоценностью, о которой позаботится собственноручно.

***

Чимин любит принимать ванну вдвоем. Он превращается в беспомощного котёнка, мурлычет, сонно трет глазки и тянется каждые несколько минут за поцелуем. — Они меня ненавидят? Но в этот раз весь процесс сопровождается слёзками и маленькими всхлипами. Юнги хочет разорвать свою душу и стереть этот день из розовой головки, только бы не видеть его слёз. Не видеть, как пухленькие кулачки трут опухшие глазки, как Мини икает и жмется ближе. Румяные плечики, розовые зефирные грудки, маленький животик и большие мягкие бедра под пышной пенкой. Крохотный, беззащитный и безумно расстроенный, смотрит воспаленными глазками и тянет носиком. — Детка, — хрипло шепчет и накрывает горячую щечку большой ладонью, стирая слёзы. Большой забитый палец гладит нежную кожу, взопревшее золотое кольцо дарит приятный холод, и Чимин прикрывает припухшие веки. Юнги целует их. — Им не за что тебя ненавидеть. Ты ни в чем не виноват, маленький. Никто не посмеет дурно думать о тебе, я не позволю. С твоими друзьями всё в порядке: Феликс звонил мне, сказал, мальчишка отделался парой ушибов, ничего серьезного. — Но я даже не попросил у них прощения… Котёнок всхлипывает и снова трет пухленькими лапками глаза, поворачиваясь к своему мужчине, чтобы прижаться к татуированной груди. Чимин подтягивает ножки, сворачиваясь в клубочек, пока Юнги прячет его от всех невзгод в своих объятиях. Зверь в груди не находит себе места, потому что их омега расстроен, в слезах и погряз в дурных мыслях. — Ты можешь пригласить своих друзей к нам завтра, — грудной, проникновенный баритон баюкает, как и окутывающее с ног до головы чувство надежности, силы, спокойствия, исходящие от его альфы. Большая, ласковая ладонь накрывает розовую макушку, горячие губы прижимаются ко лбу, и Чимин ощущает, как Юнги забирает себе весь груз с его плеч и печаль. Крошка прикрывает глаза, тихонько сопит в ключицы, пока альфа осторожно покачивает его в объятиях, вибрирующе мыча. — Я закажу в той кондитерской твои любимые пирожные, принцесса. Хочешь мои люди привезут самого кондитера? И он будет печь только для тебя. До конца своих дней. Не озвучивает. — Но тогда я стану совсем пухленьким, — опускает уголки больших губок и грустно хлопает ресницами, смотря снизу вверх. — И ты меня разлюбишь. Из альфьей груди вырывается недовольный переливчатый рокот. Юнги сжимает под водой пышную ягодичку и прижимает мягкое плюшевое тельце ближе, умирая от того, насколько его омега идеален. В любом весе, в любом виде. Килограммы, одежда, косметика, проблемная кожа — это всё настолько неважно, что он и вспомнить не может, когда что-то настолько примитивное трогало его разум. — Ты будешь самым красивым человеком на свете вне зависимости от своего внешнего вида, Киприда. Я сотру колени в кровь, преклоняясь твоей гениальности, будешь ты весить сотню или пол; будешь ты полностью раздет или скрыт рясой, без возможности увидеть хоть немного кожи. Ты моя первая и последняя любовь, Чимин. И я полностью в твоей власти. Он добровольно отдает всего себя и преклоняет голову, потому что никто более ему не нужен. Не сейчас, не через десятки лет. И в этой, и в следующей жизнях, и в параллельных вселенных он будет лишь со своим Чимином. — Юнги… Альфа сцеловывает с румяных щек бриллианты слёз и снова прячет в своей груди. Они наслаждаются мягкой тишиной, теплым паром и смешавшимся общим ароматом ещё около получаса. Может, чуть больше. Юнги не перестаёт целовать, Чимин не перестает отдавать в ответ столько же, сколько и принимает. Оглаживает широкие плечи, успокаивается — укладывает на свою грудь и гладит длинные, вьющиеся от влаги вороньи волосы, нежно целует нос, щеки, глубокий белый шрам на глазу. Юнги в такие моменты бархатно урчит и похож на большого ручного льва. — Милый, иди первым. Чимин очаровательно водит ручками по воде, играет с пенкой, исподлобья смотря на альфу. Юнги задерживает взгляд на румяных щечках и заторможенно кивает. Крупное тренированное тело переступает бортик джакузи. Чимин прикусывает нижнюю губу, скользя взглядом по широкой спине, крепким ягодицам и бедрам, икрам. Тело альфы забито полностью. На нем много непонятных рисунков, надписей, узоров, ликов святых. Юнги говорил, что последние — в честь погибших товарищей. Всю его спину занимает Марбас — большой демон в обличии льва. Чимин знает её лучше остальных, потому что она самая большая и, по словам самого альфы, много для него значит. На запястьях — дата их встречи и его рождения. Мужчина признался, что первую набил сразу же после их знакомства, а вторую — в первый вместе проведенный праздник. Чимин тоже безумно хочет себе татуировку. Всего одну, небольшую, где-нибудь на плече. Маленького львёнка. В честь его Юнги. Потому что для других он, может быть, и сам Марбас, но рядом с ним он всего лишь большой котёнок. — Я буду ждать. Альфа небрежно завязывает свой длинный атласный халат, прикрывая черной тканью лишь то, что находится ниже пупка. Чимин облизывает пухлые губы и мычит, провожая его долгим пронизывающим взглядом.

***

Нежное молочное тельце, облаченное в короткий шелковый халатик, неторопливо выходит из ванной, вытягивая за собой клубни ароматного пара. Он запахнут совсем лениво, поэтому румяное местечко между небольших зефирных грудок сладко раскрыто и притягивает к себе внимание острых голодных глаз. Пухленький, мягкий и что-то для него приготовивший малыш опускается в кресло, тихонько сопя. Большие, безумно мягкие бедра красиво расплющиваются, но Юнги не успевает ими насладиться, потому что его детка облокачивается о спинку и делает это. — Черт возьми… Юнги весь подбирается, словно пёс, его глаза опасно темнеют, а в паху тяжелеет. У него встаёт за считанные мгновения, тяжелый член дергается и ударяется о рельефный торс. Чувствует себя подростком в свои тридцать, но по-другому реагировать на своего омегу он не может. Чимин пыхтит и смотрит исподлобья, пока держит собственные бедра, широко расставленные и высоко задранные, показывая свою мягкую, распаренную, пышненькую девочку. Она вся под стать ему: розовая, безумно сладкая и нежная. Альфа голодным животным сканирует плюшевую крошку. Провожает взглядом спавший с покатых плечиков халат, оголившуюся маленькую грудь и складочку на животике, и негромко умиленно рокочет из-за трогательных розовых пяточек и поджатых пальчиков на ножках. Ну что за прелесть. — Ниже. Бровки на кукольном лице недовольно хмурятся, и Чимин вредно пыхтит из-за своего невнимательного альфы, который всё никак не замечает его подарочек. Ему что, нужно было перевязать бантиком, чтобы Юнги заметил? Альфа заторможенно понимает смысл слов. Ниже? Юнги большим, грациозным котом, сосредоточенным на своей маленькой добыче, встает с кровати. Литые мышцы переливаются под забитой чернилами оголённой коже, он подходит под задетый взгляд малышки и добровольно опускается перед всем этим пышным великолепием на колени. В нос сразу же бьет душистый аромат молодого тела и геля для душа. Большие ладони уже почти накрывают сливочные бедра, чтобы зафиксировать для себя, но крошечная стопа капризно наступает ему на лицо, и омега недовольно мычит. — Маленький… Хриплый голос срывается на возбужденное рычание, а длинный альфий язык скользит по всей длине небольшой ножки и обхватывает пальчики. Юнги поднимает полные черного пламени глаза и смотрит пронизывающе. Тёмные вьющиеся пряди волос спадают на лоб, молния шрама рассекает бледное лицо от самой брови до нижнего века, а ноздри со зрачками расширяются, делая его похожим на черногривого льва. — Что альфе делать, принцесса? — нос голодно скользит вверх по лодыжке, сладким икрам, щекочет под коленкой и утыкается во внутреннюю сторону бедра, совсем рядом со сжимающейся дырочкой. Но не той, что нужно. — Глупый альфа. Малышка раздраженно хватает черные влажные волосы в охапку и ткнет красивое лицо в свою ещё одну дырочку. Узкую, такую же розовую и которой балует не так часто, потому что её нужно специально готовить, а Мини слишком нетерпелив для этого. Но он знает, как сильно её любит Юнги. Знает, как приятно получать в неё толстый узел и как беспомощно его киска мочится всякий раз, когда альфа фиксирует его на месте и втрахивает так сильно, что их огромная кровать бьется о стену и скрипит. Сладкий запах любимого тела сводит с ума. Мин Юнги, один из глав картеля, опасный и беспощадный, сейчас стоит на коленях, вжатый в пухлую попку своей капризной самочки. Добровольно склоняет голову и жадно подается ближе, ткнется носом в безумно узкую дырочку и чувствует, как в глотке теплится собственнический рокот. Ноздри расширяются, вдыхают приторный омежий запах, и ему, такому слабому перед своей деткой, не остается ничего, кроме как сжать ладони на пышных, ещё теплых после горячей воды бедрах и притянуть пухлое тельце ближе. — Моя красота, — в хриплом голосе снова эти звериные рычащие нотки. Голодные губы небрежно нетерпеливо целуют пульсирующую крошку, клыки дразняще мажут по чувствительным краям, и Чимин сверху тихонько пискает, сжимая в кулачке волосы на его макушке. Длинный язык широко лижет по всей поверхности омежьих местечек, собирает сливочную смазку с губок и кончиком поддевает клитор, заставляя малыша вскинуть таз и захныкать, прикусив пальчик. — Так вот что ты приготовил для альфы. Хотел сделать альфе приятно, да? Крошка смотрит большими робкими глазками и несмело кивает головкой, накрывая лапками свои грудки. Юнги сжимает челюсти и молится всем богам дать ему сил и большей выдержки. В паху стреляет почти болезненно, но он лишь рвано выдыхает, продолжая наглаживать нежные ножки и большими пальцами растягивая слипшиеся пухленькие губки. — Хотел сделать ему подарок, да? Так старался, маленький. Чимин снова кивает и поджимает пальчики на ножках, хлопая ресничками. Пухлые щеки румяные, малыш подставляется, доверяет, знает, что альфа сделает хорошо, что не обидит. Юнги трудно на физическом уровне себя сдерживать. И он такой невозможно голодный. — Ткни пальчиком, с чего альфе лучше начать, малышка. Юнги, как пёс на привязи, которого вот-вот отвяжут от цепи, склоняется к ароматным дыркам и застывает, смотря невменяемыми черными глазами на мальчика. Во рту собирается слюна, и за то время, что Мини думает, ему кажется, что из уголков рта капнет влага. Сука, он и представить себе не мог, что будет превращаться в безвольное животное перед омегой. И никогда не поверил, если бы ему сказали, что от одного пальчика, указывающего на пульсирующую попку, которая пачкается стекающей из киски смазкой, будет яростно пережимать свой член у основания, чтобы не спустить за пару минут. — Попа. Но трогай ещё здесь, — тычет в красненький клитор. Важно раздает приказы главе картеля, смотря на того сверху вниз. И наконец-то его спускают с поводка. Юнги вгрызается в залитую сахарной, жирной сладостью звездочку, тянет пышную самочку к себе и ввинчивает внутрь длинный язык, большим пальцем накрывая бусинку клитора. В мыслях вспыхивают картинки того, как Мини растягивал себя пухленькими пальчиками, как был аккуратен с коготками и пыхтел, изворачиваясь. Старательный сладкий малыш, дядина умница. — Ах, дядя! — нежно всхлипывает, скулит и ёрзает, сжимая собственные грудки и трепеща ресницами. А у Юнги бьется о низ живота член от одного этого обращения и он мычит, вылизывая тугие стеночки. Потому что есть до сих пор что-то безумно грязное и возбуждающее в их прошлом статусе. И когда Чимин так обращается, он едва не дуреет, вбиваясь сильнее, жестче, быстрее. — Не называй меня так, если хочешь, чтобы я уделил достаточное внимание этим девочкам. Мужчина предупреждающе рокочет, опытным языком скользя по розовым краям, всасывая и покусывая нежную плоть, не отрывая мутных кромешных глаз от подрагивающего и изгибающегося омеги. Искаженное в удовольствии лицо Чимина, сведенные бровки у переносицы, покрывающееся испариной тело и закатывающиеся глаза — Юнги хочет запечатлеть этот вид на холсте и повесить в кабинет, где никто кроме него не увидит. Он жадный и влюблённый. Чимин только хнычет и пищит в ответ. Длинные пальцы на его напряженном клиторе кружат так правильно и приятно, а длинный теплый язык ласкает интенсивно, дразнит стеночки ободок и доводят до собирающихся в уголках глаз слез. Из раскрытой киски течет, и с каждым прикосновением Юнги чавканье становится всё громче, смазки становится всё больше, а дырочки пульсируют так сильно, что пухленький малыш раздвигает ножки шире, вжимает лицо альфы во весь этот липкий беспорядок и отчаянно трется о него. Надорванный скулёж срывается с искусанных губ, Чимин глубоко закатывает глаза и бьет пяточками по подлокотникам, потому что ему не хватает. Задыхающийся, с дрожащей грудью, растрепанный и замыленными глазами, омега полубезумными глазами впивается в своего мужчину, который хрипло посмеивается и облизывает блестящие от смазки губы, смотря в ответ лукаво. Всё его лицо влажное и блестит от жирненького пряного омежьего сиропа, но он выглядит довольным и сытым. — Юнги, место. Раздраженный малыш не может кончить и превращается в капризную самку, обнажившую клыки. Чимин в такие моменты не терпит отказа, сдавливает чужую голову меж плюшевых бедер и не выпускает, пока оргазм не зальёт волной всё напряженное до предела тельце. — Маленькая суч… Не успевает договорить, как его самодовольное лицо вдавливает в сердцевинку вагины розовая пяточка, а большие мягкие бедра придушивают, не отпуская. У Юнги каждый раз течет член из-за этой наглой стороны его омеги. — Лижи. И для полного контроля кулачок собирает в охапку длинные черные волосы на макушке. Альфа щекочет слипшиеся губки горячим смешком и подчиняется. Он знает, как заставить эту девочку плакать, изучил вдоль и поперек, потому что его мальчик любитель придавить его лицо большой попкой и покататься на языке, с визгом забрызгивая всё вокруг. Особенно с самого утра, ещё сонный и безумно мягенький, тёплый после кроватки, нагленько мостится сначала у него на груди, лениво трется и стонет, привлекает внимание. Потом смотрит влажными большими глазками и шепчет робкое: «Можно? Я немного, правда». И получив в ответ умиленное рычащее согласие, тут же подбирается, резво плюхается на довольное сонное лицо и с тихим хихиканьем притирается, находит более удобное местечко и доводит Юнги до очередного крепкого стояка. С которым, конечно, помогает губками. И верхними, и нижними. Кончик языка дразнит пуговку клитора. Чимин сладко кричит, перетекая в отчаянный рык, и дергает тазом, пытаясь насадиться. Но альфа, хоть и сжатый, всё равно держит ситуацию под контролем и вдавливает в кресло, сжимая тонкую талию. Крошка пытается дернуться, но только хнычет и в маленькой ловушке перед своим наглым мужчиной не может и шелохнуться. — Тише. Глухой хриплый голос щекочет раздразненную плоть. Длинные татуированные пальцы гладят талию и медленно спускаются к низу животика, оглаживая складочку, пока голодные губы впиваются и посасывают клитор. Чимин задирает голову и визжит, сжимает пальчики на ножках, напрягается всем телом и взмокает ещё сильнее. Очередной хриплый смешок и широкие мазки языка по всей поверхности вагины, достигающие налитой бусинки, громкое лакание смазки и неожиданное, мягкое давление на дырочку дрожащего ануса доводят до бессвязных криков и хныканья. Юнги оглаживает большим пальцем края дырочки, жадно высасывая приторный омежий сок из другой. Надавливает, с легкостью ныряет внутрь и давит на верхнюю стеночку, зная, что от попки Чимин кончает ярче всего. Крошке и в этот раз осталось совсем немного до того, чтобы залить ему лицо и пол. — Ах, Юнги! Юнги, Юнги, Юнги! — сладкий голос надрывается, когда альфа начинает двигать пальцем и обратно присасывается к клитору. Когтистые лапки сжимают собственные розовые волосы на головке, оттягивают, и плюшевый мальчик кончает так сильно, что теряет на долгие полминуты зрение. — Юнги, Б-Боже мой! Розовая киска туго брызгает, мягкие бедра отпускают и обессиленно падают, широко раздвинутые. Чимин глубоко закатывает глаза, прикусывает нижнюю губу и на полном блаженства лице растягивается довольная улыбка. Распавшийся по креслу, словно тряпичная кукла, тяжело дышащий, мокрый и держащимся на одних сгибах локтей халатике. — Вот так вот, моя красота, — хрипло рычит Юнги и пережимает основание ствола, облизывая удлинившиеся зудящие клыки. Он кончит только в эту большую, пышную попку. — Умница, дядина принцесса. Альфа заведенным псом немигающим взглядом наблюдает, как крошка сыто урчит, щурит всё ещё мутные глазки и издает свои особенные омежьи звуки, завлекая. Безумно похотливый, он достает длинный розовый язычок, посасывает пальчики, перевозбужденно посмеивается и раздвигает припухшие губки натруженной киски, хвастаясь узкой дырочкой. То же самое делает и с попкой, только перед этим лениво перекатившись на животик и вскинув шикарные округлые бедра. И это последняя капля его выдержки. С тяжелым беснующимся рыком он подхватывает пищащую малышку с кресла и заваливает на кровать. Губы сталкиваются в грязном агрессивном поцелуе, Юнги задирает его ручки и переплетает пальцы, чувствуя, как сладкие ножки обвились вокруг его торса. Кончик члена ткнется прямо в мягкую расслабленную вагину, и альфа не отказывает себе в том, чтобы резко ворваться внутрь и сразу же сорваться на быстрый темп, вдалбливаясь до глухих хлопков полных спермы яиц. Вибрирующий грудной рокот вырывается из груди, Мин предплечьями обхватывает розовую головку и вжимает в себя срывающего голос, царапающего ему спину, бока и плечи мальчика. — Выебу сначала эту дырку, а потом и другую, да, — рычит на красное ушко. Пена из ароматной смазки и предэякулята пенится на его кудрявом лобке. — Ты ведь любишь узел в попке ещё больше, чем в киске, я знаю. Всегда так сладко плачешь и кричишь. Юнги хрипло мычит и выравнивается, закрывая большими ладонями кукольное личико и вдавливая его в постель, а сам прикрывает глаза и блаженно улыбается, плотно сомкнув челюсти. Маленькая, тугая, горячая дырка буквально плавит, растапливает стенками жирный ствол. Сколько не трахай — Чимин всегда такой безумно узкий для него. — Юн-ги… — тихие маленькие хрипы смешиваются со всхлипами, острые ногти полосуют сильные руки, крошке тяжело дышать, но тем не менее чавкающая киска конвульсивно сокращается и снова кончает, затапливая простыни. Красный, испачканный в слюне омега разрушено дергается, принимая в себя первую горячую порцию спермы. Дядя наполняет пухлую девочку кремом, щерится, агрессивно загоняя член в натруженное нутро, и притягивает для быстрого, развязного поцелуя. Юнги во время секса всегда немного сносит крышу, особенно если он долго не кончает. У него стоит ещё на пару-тройку раундов, он небрежный, наглый и бесстыдный. Чимин не удивится, если все закончится не на попе, а у него во рту, в который альфа будет долбиться как сумасшедший. — Распакуем твой подарочек, крошка. С неприкрытым удовольствием скалится Юнги и тянет уставшее тельце выше, к шелковым подушкам. Трепещущие бедрышки с трудом держатся в коленно-локтевой, но он помогает, обхватывает одной рукой под животиком и словно флешлайт натягивает тугую, крохотную дырку на свой огромный для неё ствол. Помогает стёкшая смазка, благодаря которой тот проскальзывает легче, но Чимин всё равно пищит в пахнущую альфой подушечку и бьет ножками по матрасу, роняя слёзки. — Большой, — всхлипывает, цепляясь за сильное татуированное предплечье. Но возлюбленный только хмыкает, зарываясь носом в розовый затылок, и резко вгоняет всю длину внутрь, до глухого хлопка яиц. Он чувствует, как головка упирается и натягивает низ живота, перестраивает под себя все органы, и плачет от того, насколько это хорошо. — Дядя! — О, да, покричи «дядя», давай, — издевательски тянет мужчина, неторопливо толкаясь в крышесносную узость, и жмурится, стискивая зубы. Такое крошечное тельце. — Давай, попищи, покажи, как тебе хорошо с дядиным членом в твоей пухлой попке. Альфа раскачивается и даёт привыкнуть им обоим совсем немного и сразу же идёт на ускорение. Юнги обожает жесткий секс. Разумеется, он бывает нежен и по настроению они могут лениво ласкать друг друга, но спариваться, словно двое животных, им нравится намного больше. — Ах, Господи, — омега задыхается, прогибаясь в пояснице, и вытягивает руки вверх, раздвигая колени шире. Юнги наблюдает за тем, как сочная задница подскакивает, бьется о его бедра на каждый толчок, и припечатывает правую половинку тяжелым шлепком, оставляя за собой малиновый отпечаток. Детка очаровательно взвизгивает, царапает ногтями шелк, а попка идет рябью. Чимина размазывает от шлепков слишком сильно. — Ещё. Звонкие стоны заполняют всю спальню, пышный малыш старательно подставляется, даже когда длинные татуированные пальцы сжимаются вокруг его шейки и придушивают, Юнги вдалбливается жестко, с оттягом, доводя до красноты нежную кожу бедер. Разумеется, его желание тоже исполняет и бьет до горяча сочную попу, растирая саднящую после каждого шлепка кожу. Молоко из растраханной киски стекает по внутренней стороне и пачкает простыни. — Какой ты красивый, — шипит сквозь зубы и поглаживает углы челюсти, сжимая небольшое личико. — Покажи дяде, как сильно он растягивает твою тугую дырку. Похвастайся. И Юнги с гордым за свою крошку рокотом наблюдает, как та укладывает ладошки на побитые ягодички и растягивает их в стороны. Мрачные глаза не могут оторваться от растянутой попки и как в ней правильно исчезает его член. — Красиво? Альфе нравится? — Чимину хватает сил повертеть плюшевыми бедрами и податься навстречу толчкам. — Безумно, — в паху опасно стреляет, и Мин прикусывает нижнюю губу, укладывает ладони на сочную задницу и тяжело дышит, сжимая. Пальцы тонут, словно в тесте, и он не может налюбоваться. — Держись крепче. Последнее, что говорит, перед тем как разрушить и вторую услужливую девочку. Юнги прибивает их к шикарному изголовью общей кровати, хватается за него и вдалбливается внутрь с такой силой, что постель снова бьется о стену, а он рычит готовящимся к развязке животным, жмурясь и скалясь. Клыки чешутся, напряженный, задеревеневший низ живота стягивает и альфа, в погоне за собственным оргазмом, беспощадно таранит любимую детку, не обращая внимание на то, что та кончила третий раз и обессиленно упала на подушки, потерявшись в удовольствии. Юнги диким зверем придерживает для себя толстые бедра своей уставшей не двигающейся самки, агрессивно толкается в её нутро и прикусывает холку. Второй для него оргазм сносит его полностью. Он жмурится до белых пятен перед глазами и хрипло стонет, кончая в потрудившуюся на славу дырочку и закупоривает узлом, как и хотел, как и обещал. — Детка, — урчание сытого льва на ушко пускает сотни мурашек по затылку. Но Мини настолько уставший, что не издает ни звука, уткнувшись в подушки. Юнги аккуратно помогает ему перевернуться на бочок и прижимается со спины. Тихий скрипучий скулеж все же слетает с пухлых губ, когда узел увеличивается и новая порция семени ударяет по внутренностям. Альфа ласково целует в плечико, шею, щечку и гладит низ животика. — Моя гордость, моя умница. Старательный малыш, так хорошо принял своего альфу. От сладкой похвалы омежье мурлыканье само по себе тарахтит в груди. Чимин прикрывает глаза и полностью доверяет себя возлюбленному, который расцеловывает, не прекращает гладить и хвалить. Полностью обездвиженный, с ноющим каждой частичкой тела, он знает, что может положиться на своего мужчину и ни о чем не беспокоиться. Это ли не счастье — знать, что во время собственной уязвимости есть тот, кто позаботится. Особенно, если это собственный альфа. Для Чимина — да. — Люблю… Слабо шепчет и проваливается в сладкий сон, слыша на периферии сотни признаний и чувствуя тысячи поцелуев.