План: вернуть Майлза, часть 2.

Самое смешное в скорби то, что ты никогда по-настоящему не оправишься. Конечно, вы можете пошутить по поводу кончины этого человека или посмотреть на его фотографии, не срываясь, но, если бы он появился перед вами, что бы вы сделали? Вы никогда не оправитесь. До самой смерти или пока другой не возьмет на себя проклятие скорби.

***

В ту же ночь, Земля-65 Небрежно собранный пучок на голове Гвен распался под сильными порывами ветра. Несколько локонов прилипли к ее потному лбу, и она, скривив рот, сдула их. Ее музыка была недостаточно громкой. Даже когда звук бил в ушах, она не могла его услышать. Она сидела вверх тормашками на вершине необычно высокого здания, глядя над собой на пронизанную звездами бездну. Они сверкали, как бриллианты, и она не раз думала о том, чтобы протянуть паутину в небо и сорвать одну для Майлза. Она стерла слезы, потому что было очевидно, что она увязла. Вместо того, чтобы извиниться, она проводила дни, утопая в чувстве вины. Было не так уж и сложно просто пойти к нему, по крайней мере, не должно было быть. Но она боялась того, что он сделает, того, как он отвернется от нее. Даже если они не виделись почти неделю, они все равно оставались друзьями. Но она боялась, что статус изменится, если она навестит его. Бывшая лучшая подруга. Предательница. Трусиха. Конечно, Гвен знала, что Майлз был влюблен в нее. Робких взглядов и замираний его груди, когда она была рядом, было достаточно чтобы понять. Но было здорово чувствовать себя любимой и желанной, даже если ей приходилось вести его за собой, что делало её вину только сильнее. Одноклассники ее не любили, обзывали ее и шептались за спиной, шутя о том, что стоит взглянуть на то, что у нее между ног. Отец ее тоже не любил, теперь нет. Он пытался, но все еще боялся ее — Женщину-паука. Его нерешительность говорить с ней и уменьшающееся количество разговоров тет–а–тет сказали ей все. Даже девушку, которая бросалась камнем вниз, чтобы спасти положение каждый раз, когда кто-то кричал о помощи, не любили. Несмотря на то, что выражение любви исчезло с его лица после того, как её личность раскрыли, жажда принятия не исчезла. Ей это было нужно. Он был непорочен, а она нет, так что, может быть, просто может быть, если бы он принял её, она была бы не такой извращенной, как ей казалось. Она была эгоистичным монстром и знала, что придет время и все об этом узнают. Она знала, что, когда ее разоблачат, словно волка в овечьей шкуре, ее никто не поддержит. Гвен фыркнула и оттолкнулась туфлями от стальной крыши, позволив своему телу упасть. Оно двигалось инстинктивно, паутина уносила ее в безопасное место. Часть девушки желала, чтобы она этого не делала. — Мне нужно ударить по барабанам, — её руки натянули капюшон на волосы.  

***

Гвен рассеянно покрутила брокколи на своей тарелке. Ее разум исчез. Куда? Она не знала. Скрежет металла о стекло раздражал ее отца. — Гвен, ты в порядке? — он спросил только потому, что его раздражали звуки. Ее ресницы сомкнулись, а затем резко поднялись, вырвавшись из транса. Вилка ослабла, пальцы задрожали. — Да… извини, просто… — между ее зубами застрял стебель брокколи. Если бы ситуация не была такой напряженной, отец дразнил бы ее по этому поводу. Вместо этого его рука прошла небольшое расстояние через стол и сжала ее собственную руку. — Над тобой вновь издеваются? Ты можешь сказать мне… — Хах! В прошлый раз, когда ты сказал это, все закончилось направленным на меня пистолетом. — Мне очень жаль, Гвен. Но сейчас нам нужно поговорить о том, как ты себя чувствуешь. Ты со мной почти не разговариваешь, ты точно не спишь. Я беспокоюсь, — она стукнула руками по столу, словно барабанными палочками. — Пап, остановись! — ее нос сморщился, как будто он мог остановить слезы, которые уже текли по ее лицу. Блядская плакса. — Сделай глубокий вдох, ты… Гвен… давай, — Джордж подбежал к ней, руки зависли над ее дрожащим телом, потому что он не знал, как справляются с затрудненным дыханием. Он был полицейским, а не терапевтом, и из короткого разговора за ужином это стало совершенно очевидно. — Мне нужно идти. Пап, мне нужно идти, мне нужно идти, — его голова кивнула прежде, чем он успел подумать об этом. Она была женщиной-пауком, он мог ей доверять. Гвен оттолкнула его нависшее тело от своего и помчалась к своей комнате. Ее пальцы по привычке двинулись в поисках нужных кнопок и циферблатов на часах, а затем она исчезла. Комната лишилась ее тепла, в то время как она ударилась о дверь квартиры Хоби. Она не знала, был ли он дома, и уж тем более не знала, хочет ли ее видеть, но не могла соображать достаточно ясно, чтобы волноваться. — Хобс! — костяшки пальцев постучали по двери пару раз, затем еще. Как раз в тот момент, когда она собиралась забить мир Мумбаттана в часы, входная дверь распахнулась. — Внутрь. Быстро, — Хоби затащил ее в свою квартиру и запер хлипкие замки, которые, Гвен почти уверена, были сломаны. В его голосе была резкость, та, которая проявлялась, когда ему наконец удавалось задремать, но он был прерван до получения достаточной энергии, чтобы поддерживать тело до следующего сна. В помещении было кромешно темно, если не считать жалкой горящей свечи, стоящей на обеденном столе. Несомненно, именно поэтому в квартире пахло карамелью, а не дымом и пеплом. Ей здесь нравилось больше, чем на его канальной лодке, хотя она и не признавала этого. Резкие волны, которые всю ночь раскачивали шаткое основание, вызывали у нее морскую болезнь. Тем не менее, независимо от местоположения его «дома», это будет ее безопасное место. Ее сердцебиение начало нормализоваться, взгляд фокусировался, и она снова смогла сосредоточиться на своих мыслях. Хоби с протяжным вздохом плюхнулся на диван. Лунный свет, просачивавшийся из щели в окне, танцевал на его лице: мятежные глаза и кудри, которые привлекали внимание, как пламя для мотыльков. Он был словно колдун, а она — его жертва, зачарованная любовью. Это была просто глупая влюбленность, давно угасшая, и теперь она просто искала его дружбы и поддержки. Его голова наклонилась в сторону, глаза спрашивали: «Чего ты ждешь?». Поэтому она на цыпочках подошла к дивану и рухнула ему на колени. Диван не представлял собой ничего особенного… для обычного человека. Но для нее, а, возможно, и для него, это был настоящий рай. Вязаные одеяла, на создание которых они потратили часы, и подушки, сделанные из украденного наполнителя и лоскутных тканей. — Гвенди, у тебя глаза опухли. — Я думала, ты «не вдупляешь»… или что-то в этом роде, — их взгляды встретились, и даже своими заспанными глазами она увидела, как он закатил их, хотя и нежно. — Ну и что? Я не верю в постоянство. И не позволю моему барабанщику страдать в одиночку, — сердце Гвен забилось сильнее, потому что она знала, что, если бы у нее никого не осталось, Хоби был бы рядом с ней. Ее голова слегка покачивалась каждый раз, когда его нога подпрыгивала. — Теперь будешь мягче со мной? — она пошутила и перевернулась на живот, вытаскивая телефон. Когда она включила его, на экране мелькнуло множество сообщений от ее отца, но ей придется ждать возвращения домой, чтобы ответить: она была в другой вселенной. — Кто бы говорил, — он напряг шею, чтобы взглянуть на ее телефон. Она оттолкнула его лицо и посмотрела на свои любимые фотографии. Фотография, где она и Майлз вместе, а на ее лице ничего, кроме безмятежной широкой улыбки. Она пролистнула на следующую. Фотография, на которой она, Павитр и Хоби корчат глупые рожи перед камерой. Она не могла пересилить себя рассмотреть её еще раз из сентиментальности. Питер… — Хоби, я пойду завтра, — его нога перестала раскачиваться в ритме, который он задавал в голове. Она почувствовала, как он напрягся, как перед концертами. Затем все началось снова, как будто никогда не прекращалось. Даже так, она заметила. Тишина. В ушах у нее звенело. Опять тишина. — Ты услышал меня? — она повернулась к нему спиной и бросила телефон обратно в карман кардигана, который украла у Пава. Его лицо растянулось в натянутой улыбке. — Да, Гвенди. Хотя с тобой все будет в порядке? Разве он не потерял контроль в прошлый раз? — его голос чуть дрожал, и она увидела, как дернулось его адамово яблоко. Она кивнула, проведя языком по щели между зубов — привычка, которую она развила из-за своей одержимости этим, когда была маленькой. — Мгм… но если честно, это было ожидаемо. Ты тогда ушел, он был в бешенстве, мы не могли сказать ему, почему… ну ты знаешь. — Эй, разве это моя вина? Что за бред, — его голос звучал равнодушно, как и цвета, исходившие от него, и она знала, как, должно быть, упало его сердце. — Нет! В этом нет ничьей вины, — она поторопилась, чтобы сказать. У него и так было плохое настроение, и она уже поняла, насколько виноватым он чувствовал себя во всей этой ситуации. — Просто супер, — Хоби скинул ее с себя и выпрямил ноги, чтобы размять спину, стыд терзал ее, как дикий зверь. — Хоби, правда, — Ее сердце разбилось о пол. Она облажалась с чем-то другим, с кем-то другим. Ей нужно было что-то сказать, чтобы поменять отношение Хоби, но она могла только бормотать молча. — Братан, правда, — он все еще был к ней спиной. Ей было интересно, как он выглядел тогда. Было ли его лицо по-прежнему нейтральным или он в отчаянии кусал внутреннюю часть щеки. Его слова не помогли облегчить биение ее сердца, но она только смирилась и приняла это.   Остаток ночи прошел в удушающей тишине. Гвен рухнула на диван после ссоры(?), и Хоби удалился в свою комнату с вынужденными «извини» и «в следующий раз ты можешь переночевать в моей комнате». Она не была расстроена или разозлена. У него в голове многое проносилось, и она это знала. Ей просто хотелось, чтобы они могли поговорить об этом вместе, как они всегда делали. С появлением солнца она ушла, не сказав ни слова, как будто ее здесь никогда и не было.

***

— Итак, ты говоришь мне… он просто полностью простил тебя. Никаких вопросов о том, почему ты не рассказал ему, почему Хоби исчез, и вообще ничего? — Гвен оперлась ногами о стену дома Павитра и потянулась за чипсами. — Ага! Говорил вам, ребята, не парьтесь! — он сверкнул ослепительной улыбкой, а затем сам схватил еще чипсов. — Пав… это не так просто. Ты не знаешь всех проблем, что я ему принесла, — она сложила руки на животе и отвернулась от него. Вместо того чтобы дать один из своих оптимистичных ответов, он поднялся с пола и подошел к своему столу. Она услышала, как он немного пошуршал в ящиках, а затем снова оказался на полу с бумагой в руках. — Смотри! — одна только его улыбка была заразительной, гордой, как будто он хвастался полученной наградой. Она не могла ничего сказать. Все было ясно. Контролируемые линии и решимость выразить послание в рисунке, свет, сверкающий звездами в мягких глазах Пава, искусство, вызывающее чистое восхищение. Майлз создал это, проводя мягким карандашом по бумаге. Это было прекрасно, даже если страница была монохромной, только черно-белой, ему не нужны были цвета, чтобы выразить то, что он пытался сказать. — Майлз нарисовал это для меня! Он ценил мою компанию, но я знаю, как он был бы рад, если бы ты появился! Просто сделай это, Гвен! В её мыслях теплела надежда. Может, она была неправа, может, он ее простит? Он прожевал чипсину, а затем повернулся к ней спиной и положил рисунок на кровать. — Но, бро, осторожней. Потому что, когда я появился, он был готов сбежать! — Ты, э… предупредил его? Сказал, что придешь? — Э-э… ха-ха-ха… — Пав! — Гвен пнула его ногой, и он увернулся, спотыкаясь. Было забавно наблюдать, как он ударился бедром о тумбочку, а затем подпрыгнул от боли. — Не круто, чувак! — неконтролируемый смех Гвен вырвался из ее горла, небольшими вспышками ликования. Она зажала рот рукой, чтобы заглушить хихиканье, и Пав бросил на нее пристальный взгляд, говорящий за него. Она никогда не сможет понять его обаяние. Может это магический трюк? Должно быть, дело в том, насколько свободной она себя чувствовала, когда смеялась. — А как все прошло с Хоби? — он наклонился вперед, потирая больной бок, наблюдая, как иссякает ее непрерывный поток смеха. — Я не знаю… он просто отказывался смотреть на меня до конца дня. Даже не проводил меня, — Павитр сжал ее плечо и прижал к ней свои голые колени. — Ну, Гвен, просто дай Папочке Длинные-Ноги немного времени на себя! — она рассмеялась над этим нелепым прозвищем, нервозность покидала ее тело, как нелепые повороты и маневры, которые она любила делать. Она снова полезла в пакет с чипсами, сморщив лицо и закатив глаза. — Аргх, стало легче.  

***

Майлз солгал бы, если бы сказал, что чувствует себя прекрасно. Поскольку он не чувствовал, он был в ужасном состоянии. Голод в желудке? Он мог легко это проигнорировать. Но мигрень, захватившая его мозг? Ужасно больно. Поездка на автобусе к его дому была хаотичной. Тела, прижатые к нему со всех сторон, сбитые вместе, как чашка воды со слишком большим количеством льда. Выросший в Бруклине, он привык к удушающему ощущению, когда кто-то был в шаге от того, чтобы ударить тебя коленом по лицу, но сегодня это было особенно невыносимо. Вернувшись домой, он мог думать только о том, чтобы выразить все в скетчбуке, но ему нужно было учиться. Он помассировал пальцами виски, надеясь, что это хоть как-то облегчит головную боль. Не помогло... Возможным облегчением стали бы еда и сон, но он не мог заставить себя сделать это. Он зевнул, вытирая влагу с глаз, и сосредоточился на своих конспектах. Он не мог их прочитать, не мог разобрать слова, но знал, что они были нужны для чего-то. Когда-то. Для кого-то… откуда вообще взялись эти записи? Даже если бы он попытался вспомнить, тумана, окутавшего его, было достаточно, чтобы затмить разум. Он все равно не хотел вспоминать. Если он начнет, то рано или поздно к нему вернется все. Мысли «когда я действительно смогу положить твердую пищу в рот» и «когда же я вытащу из комнаты этот мешок с рвотой, лежащий под кроватью» тоже вернутся. Майлз вытянул спину и уставился на плывущие буквы. Возможно, ему стоит вздремнуть. Было бы неплохо — спокойная тишина, до тех пор пока во сне не появится образ Хоби. Он застонал, откинулся на подушку стула, а затем вскочил, как будто увидел привидение. — Гвен? — возможно, у него были галлюцинации. Он вытер глаза один раз, затем второй. — Хей… давай, э-э, поговорим? — Тебе повезло, что моей мамы сейчас нет дома, — Майлз задрожал под толстым одеялом, холод гостиной пропитал его кости, как заклятый враг. Он потер ладони, и Гвен обеспокоенно посмотрела на него. Ему повезло, что усталость сделала его речь немного невнятной и медленной, это давало ему больше времени думать о том, как он отреагирует на все, что она захочет ему сказать. Расстояние между ними было в самый раз. Достаточным, чтобы он смог оттолкнуть ее, или достаточным, чтобы она обняла его — он осудил бы это. Кожа Гвен имела обыкновение краснеть, когда на нее оказывалось давление. Даже если солнце уже садилось, он мог видеть, как краска обжигает ее уши и покрывается пятнами на щеках. — Я проебалась, очень сильно. Я знаю, что поначалу все было не так уж и плохо… но потом я отдалилась и… я не пришла к тебе, хотя была нужна, и мне очень жаль, потому что я должна была быть твоей подругой! Я должна… — А это что? — палец Майлза высунулся из-под одеяла и указал на завернутую коробку, которую она принесла с собой. Ее глаза широко раскрылись, затем она придвинула упаковку к нему. Майлз был помешан на обуви. Еще до того, как он взял коробку, встряхнул ее и провел по ней пальцами, он понял, что это кроссовки. — Быть не может, — его мозг тут же поплыл, заставив руки задуматься. Коробка открылась за секунду, и обувь оказалась на свету. Они были прекрасны. Да, Джорданы, но такие, что не найдешь в его вселенной. Он провел пальцами по шнуркам. Материал был гладким и отполированным, а принт прорисован до мелочей, словно вручную. — Они были безумно дорогими… Теперь я в долгу перед отцом на два года. Но оно того стоило, — она улыбалась до ушей и знала, что зацепила его. Его пальцы сомкнулись вокруг белого конверта, и он посмотрел на нее с подозрением. — Послушай, Майлз, я не хочу причинять тебе боль. Но я продолжаю это делать и… — Она прижала большой и указательный пальцы к переносице, чтобы собраться с мыслями. — Как я уже говорила ранее, я сожалею и верну твое доверие. Я устала убегать…Я устала бояться причинить вред тебе или кому-то еще, — мужественный и решительный взгляд сказал ему все, что ему нужно было знать. Он кивнул, и она заключила его в сокрушительные объятия. Ему правда нужно было научить Людей-пауков обниматься. — Честно… Я получил из всего этого новую обувь, так что больше даже не злюсь, — несмотря на боль в голове, он смеялся, кружась от радости. — Так что же в конверте? — он поставил коробку из-под обуви на диван и перевернул конверт. — Не открывай, пока я не уйду! — Гвен сунула ему в руки завернутый пирог и выхватила конверт. — Это избавит нас обоих от смущения, — она усмехнулась и отстранилась от Майлза. — Мы с папой приготовили его. Серьезно, он делает потрясающие яблочные пироги, — она что-то бессвязно пробормотала, а Майлз кивнул — над ним уже нависло облако вины. Он надеялся, что она не попросит его попробовать пирог прямо сейчас. — Гвен, я пытался игнорировать это, но, пожалуйста, убери ноги с моей кровати.  

***

После нескольких обещаний и упрашиваний, Гвен смогла остаться у Майлза. Она аргументировала это поздним часом и тем, что не хотела будить отца, но Майлз чувствовал, что это потому, что она хотела наверстать упущенное с ним. Остаток дня он провел, обучая ее тому, как рисовать более-менее приличные фигурки — она не могла даже провести прямую линию. — Почему твоя выглядит намного лучше моей? — Как вообще возможно, что твоя выглядит так плохо, даже Мейдэй может нарисовать лучше, — его оскорбление было встречено резким ущипыванием в бок, которое сжимало сильнее, пока он не извинился. Он до невозможности втиснулся в свое толстое одеяло, даже когда обогреватель потрескивал, его трясло. — Майлз, почему ты дрожишь? — Просто простуда. Она отложила карандаш. — Ты уже виделся с Хоби? — Нет, — краска исчезла с его лица при упоминании о нем, и он сосредоточил взгляд на своем рисунке. — Вместо того, чтобы ждать, почему бы тебе не пойти к нему? — Гвен, должно быть, сходила с ума с большой буквы. Он подавил сухой смешок и покачал головой. — Что? Он даже не появился в больнице, зачем ему меня видеть? — О боже, вы оба настолько глупы, что это причиняет боль, — она покачала головой и высунула язык – Майлз был уверен, что это привычка, которую она украла у Хоби после того, как так долго была его подругой. — Глуп? Что глупого может здесь быть?