Иссякающее терпение.

Майлз уставился в экран своего телефона. Видео, которое воспроизводилось, освещало темную комнату вокруг него, потому что жалюзи были плотно закрыты, не оставляя места для утреннего солнца. — Кто-нибудь, возьмите этого кота… — голос Майлза оборвался, когда паутина ударила по телефону и уронила его на землю. Следующие несколько секунд были приглушенными визгами, а затем телефон снова оказался в чьих-то руках. — О боже, давай лучше я. — Иди сюда котик! — уговаривала Гвен, держа в ладонях кошачьи лакомства. Объектив камеры опустился, когда девушка села на колени перед сиамским котенком, который шипел в углу кухни Майлза. — Ай! — котенок впился когтями в руку Гвен и не отпускал ее. Павитр подошел сзади и вытянул запястье, оплетая котенка паутиной. — Поймал ее! — он наклонился, поддерживая верхнюю часть тела ладонями на коленях, и замедлил тяжелое дыхание. — Давайте назовем ее Километром. И видео закончилось. Радость от просмотра снятого вчера видео угасла, когда экран его телефона потемнел. Он бросил его куда-то в кучу белья, до которого не мог добраться уже несколько недель, решив, что ему больше не стоит в нем рыться. Вчера Гвен подарила ему Километра, ее последний грандиозный подарок в надежде вернуть себе его всепрощающую натуру. Кошка была шумной и громкой, как Павитр, поэтому его и позвали помочь с поимкой. Ей понравилась его мама, кошка приклеилась к ее ноге, как только увидела ее. Терпение Майлза иссякло, и он пришел к выводу, что Хоби Браун — дерьмо. Он был там, прожигая свое место в сердце Майлза. Его нежные прикосновения и хитрые слова с невыносимо горячим акцентом впились в Майлза, как будто нож в масло. Затем он исчез, бесследно пропал, и тепло, которое и раньше обжигало Майлза при прикосновениях, теперь начало жалить еще сильнее при каждом напоминании о Хоби. Он плакал так много раз, что не мог сосчитать. — Майлз, пора идти! — Майлз стал чаще ходить в школу, а потом возвращаться домой. Он знал, что его маме нужна компания перед ее долгими, истощающими сменами в больнице. Это было меньшее, что он мог сделать, поскольку он не мог найти работу, и ей приходилось в одиночку брать на себя все счета за дом и школу. — Иду, Mami! — он просунул руки в рукава куртки и схватил рюкзак, посмотрел на свои часы. Смешанные шрифты и резкие пятна цветов, которые кричали о панке. Он решил, что они могут полежать на столе подольше и пособирать пыль. — Хочешь немного чоризо и яиц? — Майлз практически побежал в гостиную, захватив домашние задания и учебники. Он завязал шнурки на ботинках и подошел к маме, которая стояла у двери. — Нет, я в порядке! Хорошего дня, Mami! — он быстро поцеловал ее в щеку и вышел за дверь, прежде чем она успела возразить, что ему стоит позавтракать. Дорога до школы прошла нормально…первые пять минут. Музыки, грохочущей в его ушах, было достаточно, чтобы он шел в такт хип-хопа и бубнил припев и басовую партию, которой всегда отдавал предпочтение. Все бы ничего, если бы его ноги не выпрямились и парализующий приступ тошноты застал его врасплох. Утренней суеты было достаточно, чтобы замаскировать неловкий момент: люди спешили то в одно место, то в другое, не удостаивая подростка ни единого взгляда, который могли уделить. Он сделал несколько глубоких вдохов и продолжил путь в школу.

***

  —Короче я думаю, что ей стоило бы отстать от меня, — Майлз наклонился, чтобы поправить ножку мольберта, а затем осторожно положил на него чистый белый холст. Ганке что-то промычал позади и откусил еще один кусочек протеинового батончика. — Нет, чувак, это только так кажется, но она была единственной учительницей, которая заботилась о тебе, когда ты на некоторое время исчез из школы, — Майлз поднес к лицу угольный карандаш, оценивая его остроту, затем опустил его, чтобы еще больше заточить лезвием. — Мм, конечно. Эта заботливая учительница дала мне десять страниц домашнего задания, — Майлз вытер обугленные руки о грязный фартук. Он взял свой скетчбук и стал искать рисунок, достаточно хороший, чтобы перенести его на холст. — Уроки закончилась, кампус скоро закроют, помнишь, да? — Помню, чувак, но если у меня будут проблемы, то и у тебя тоже. — Окей, братан, — Ганке стянул шапку с головы и снова сосредоточил свое внимание на Nintendo, из которой громко доносилась джазовая музыка. Если люди вдохновляли художников рисовать, то его вдохновением служила музыка. Карандаш золотился на холсте, гладко, как романтическое глиссандо саксофона, и барабанил в непрерывный ритм, как резкие оттенки, которые он втирал в холст своим блендером. Он подпевал близкой ему песне, почти не сосредотачиваясь на том, что он вообще создавал. Его руки двигались по привычке. Нарисуй, потри, растушуй, вытри о фартук, повтори. — Уборщик здесь, нам пора идти, чувак, — Ганке выругался себе под нос. На каждом табурете, окне и мольберте в художественной комнате был легкий слой пыли, поэтому уборщик решил, что сегодня отличный день, чтобы наконец убраться. Майлз спрятал свои художественные инструменты обратно в сумку и кивнул Ганке. Он не оборачивался, поэтому не видел, как Ганке сфотографировал рисунок. Он надел маску на голову и открыл окно. — Ты не боишься высоты, верно? — Может, лишь немного, — он увидел, как его друг нервно сглотнул. — Ну, с тобой все будет в порядке, — он схватил Ганке за руку и потянул его к себе на спину, крепко привязав его своей паутиной. Он встал на колени на подоконнике, чувствуя на своей спине дрожащее тело Ганке. — Да не умрешь ты! — А я вот думаю иначе! — 3, 2… — П-подожди- ААААА! — Майлз оттолкнулся от выступа окна, прежде чем успел закончить счет, решив, что это был замечательный выбор с его стороны, потому что дурацкий пронзительный крик, сорвавшийся со рта Ганке, был бесценен. Он подождал, пока они почти коснулись тротуара, чтобы зацепиться паутиной к крыше одного из школьных зданий, а затем другого, в направлении их общежития. Когда они добрались, он развязал паутину, связывавшую его и Ганке, и усмехнулся. — Не круто, чувак. — Ты бы начал плакать, если бы я закончил обратный отсчет, — Майлз снова засмеялся и отмахнулся от своего раздраженного друга. В тот момент, когда Ганке скрылся из виду, он рухнул на скамейку, головокружение сотрясало его взгляд из стороны в сторону. Уведомление из кармана куртки дало ему возможность сосредоточиться на чем-то другом, кроме тошноты. Mami: dónde estás Майлз: в пути! Майлз сунул телефон обратно в карман, вдыхая холодный воздух, царапающий легкие. Он застонал, поднимаясь, усталость давила на его суставы. Он надел наушники, в которых играла музыка из его плейлиста, и сосредоточился на ней. I said you, you took me all around Майлз барабанил пальцами как по инструментам, врезаясь в человека, который явно имел что-то против незнакомцев, мешающих ему идти. Но он не обратил на это внимания и не сделал ничего для самозащиты, продолжая путь домой и обводя пальцами кусок ткани из рюкзака. Then treat me like a dog Он был благодарен, что решил не снимать маску, потому что игравшая песня пронзила его где-то в сердце, оставив на лице выражение боли. Строки не были на сто процентов правдой, но ситуация с Хоби была именно такой. Он воспринимал его так, как будто он был особенным, как будто был другим. Как будто он привлек внимание того, кто был крутым, имел взгляды, отличные от всех остальных, и был независим. Потом он исчез, бросая Майлза. Он пробежался по остальному тексту, как будто вручную выбирая те строки, которые заставят его сердце сжаться сильнее всего, мучая душу. I will never not love you В голове у него гудело. Музыка остановилась. — Пап?   Майлз чувствовал, как его сердце колотится, как будто кто-то подталкивал и тыкался в него, болезненно вжимая легкие в спину, и он мог только умолять о еще одном вдохе, чтобы подтолкнуть ноги дальше. Он видел его, он не был сумасшедшим. Он помчался за ним, свернув сначала на улицу, затем в тупик, а затем в переулок. Он удалялся все дальше от дома, свежепахнущих простыней, только что вынутых из сушилки, утешительного пения матери, лезвий, приносивших мимолетное утешение, и скетчбука, но он становился все ближе к человеку, который привел его в этот мир. Солнце теперь садилось раньше, заставляя его щуриться в темноте, потому что он мог слышать громкие шаги своего отца и его пыхтение на расстоянии. — Папа, хватит бежать! — Майлз споткнулся о ногу и сильно ударился о землю, выбив воздух из своих легких. Он впитывал боль, как заядлый курильщик, позволяя гравию впиться в его ободранные колени, а острые ножи вонзаться в ладони. Затем он поднялся и продолжил преследование. Он не потеряет его снова. В его животе скрутился тугой клубок нервов, наполненный тревогой и адреналином. Он гонялся за ним, как будто это было лекарство, как будто оно заставляло его ноги бежать невероятно быстрее. Тудум, тудум, тудум. Его сердце колотилось в том же темпе, с которым он отрывал ноги от земли, но пришло осознание того, что он никогда не доберется до своего отца. — Не уходи пока, — он рыдал, хотя влага и не дразнила его глаза, он чувствовал ее призрачное ощущение. Он свернул на другой переулок, но было уже слишком поздно. Звук шагов стих, его отец ушел. Майлз сплел пальцы вместе, затем поднес их ко рту, нагревая их потоками воздуха. Начнем с того, что его там и никогда не было.

***

— Я писала тебе раз десять, где ты был, papi!? — Рио придерживала дверь перед Майлзом, выпятив губу, показывая, что у нее плохое настроение. Его плечи расслабились, когда он вошел, и он позволил теплому воздуху разморозить его конечности. Она вздохнула, осознание приблизилось к её горлу. — Ага, эти штучки с Человеком-Пауком, да. Мы поговорим об этом в мой выходной. — Извини, — голос Майлза был глубоким и сухим, как будто кто-то отобрал всю его энергию и индивидуальность. Ловкими пальцами он расстегнул молнию на куртке и вытащил ноги из кроссовок. — Ты в порядке, mijo? — Рио цокнула языком, когда он не поспешно извинился за свое отсутствие, и поспешила обратно на кухню. — Ну, обед готов, угощайся! Мне надо ехать в больницу, — Рио подошла к двери, поцеловав его в щеку. Она схватила ключи и выбежала за дверь прежде, чем он успел нерешительно пробормотать что–то на прощание. В затянувшейся тишине в доме, затаившем дыхание, был виноват только он, гонявшийся за галлюцинацией, которой не существовало. Он прошёл мимо кухни к своей комнате, где мог взорвать тишину слишком громкой музыкой из проигрывателя. Связанный клубок нервов развалился, оставляя за собой отчаяние и стыд. Он тяжело ахнул, как будто кто-то бросил лед ему под рубашку, и уткнулся головой в подушку, чтобы заглушить дрожащий выдох. Он ненавидел это чувство — чувство, что ты настолько полон, что уже пуст. Он ничего не чувствовал, но в то же время он так сильно страдал, что каждый голос в его голове кричал, как будто ревела сигнализация. Его тело расслабилось, потому что он знал, что делать, поэтому он позволил своим конечностям, натренированным мышечной памятью, взять верх. Майлз взял за шкирку своего котенка, свернувшегося в куче одежды, и вынес ее за пределы своей комнаты. Он подошел обратно и упал на землю, копаясь под кроватью, пока не почувствовал гладкую поверхность коробки из-под обуви. Он потянул ее на себя и открыл крышку, быстро отдергивая руки, как будто обжегся. Его паучье чутье пыталось уговорить его отойти, крича об опасности, но это не имело значения, он зашел слишком далеко, чтобы послушаться. Он стянул штаны так, чтобы они плотно прилегали к коленям, а затем прижал острую бритву к бедру. У него перехватило дыхание. Белая рана, затем красный бисер.

***

Майлз закричал от ужаса, изображение тела отца все еще мелькало в его глазах. Он скрутился на кровати, его лоб в поту неприятно прилипал к простыням. Его рвало, руки тряслись, как ветки. Затем до него дошло: Хоби не было в его кошмаре.  Он всегда был единственным постоянным человеком во сне, единственной причиной, по которой Майлз подчинялся своему телу и закрывал глаза. Но его там не было — не этой ночью. Он полностью скинул с себя одеяло и схватил часы, которые пронзал взглядом прежде чем позволить сну забрать его. Он даже не был уверен, что сможет подобрать слова, но все равно нажал на значок вызова Гвен. Он слышал, как снаружи проезжают машины, часы прогудели несколько раз, а стук в сердце, которое билось быстрее с каждой секундой, нарастал. — Майлз…? — голос Гвен был хриплым от сна и растерянности. Несколько секунд он слышал, как она шуршит, а затем появилась ее голограмма. Она затянула часы на запястье и посмотрела на него сквозь них. Затем ее лицо скривилось, когда она оглядела его сверху вниз, оценивая его состояние. — Я иду, — ее голограмма вернулась в компактные часы, снова оставив Майлза в темноте. Портал материализовался возле его шкафа, кусочки его комнаты парили, как будто это часть трюка фокусника. Гвен вошла в комнату в огромной рубашке, которую, Майлз был уверен, она украла у Хоби, и мешковатых спортивных штанах. — Майлз? Можно мне подойти поближе? — в ее голосе была нотка осторожности, она не хотела его тревожить. Ставни на окнах пропускали достаточно лунного света, чтобы она могла видеть очертания его извращенных извилин и слабого тела. Он кивнул, медленно и неуверенно, задерживая дыхание на каждом шагу, который она делала к его кровати. Майлз прикусил потрескавшиеся губы, сухие от беспокойства и желания кусать их каждый раз, когда напряжение возрастает настолько, что ему нужно отвлечься. Теперь она стояла у его кровати, прижимая свои одетые колени к матрасу, как будто спрашивая разрешения. Он снова кивнул, и она позволила своему телу полностью упасть, найдя его ладонь и положив на неё свою руку. Было что-то настолько милое в этом молчаливом разговоре, что он позволил своему телу расслабиться от прикосновения, а легкая улыбка на его губах подсказала ей, что она на правильном пути. — Так… — ее глаза метнулись проверить время на часах. — Почему ты встал в 2:31 ночи? — ее ноги в носках слезли с кровати, раскачиваясь вперед и назад, чтобы дать телу возможность сосредоточиться на чем-то. Становление Человеком-Пауком создает такие привычки. — Кошмар, — пробубнил Майлз, подушечки его пальцев были заняты кручением волос у его уха. Она замычала в ответ и закрыла глаза, уже формулируя идеи, как его успокоить. — Я, эм… я хочу увидеть Хоби. Ты можешь привести меня к нему? — глаза Гвен широко распахнулись, как будто она увидела привидение, и повернула голову к нему. — Я просто шутила… тебе не обязательно идти к нему, понимаешь? Его глаза прищурились, в них своевольно пылала решимость. Это было одно из его лучших качеств — его желание получить то, что он хотел. Его упрямство. — Я буду в порядке.

***

Хоби уже привык к ощущению потных тел, прижатых к нему, к острому запаху секса, все еще тяжелому в воздухе, к страху, покалывающему его тело, как ножи, и к сильной головной боли от слишком большого количества алкоголя, выбивающего из него мысли. Подобные утра стали для него обычным делом, когда он не хотел спать один или у него не было денег на еду из-за арендной платы. Он застонал и скатился с кровати, высвобождая свои длинные конечности из рук человека рядом с ним. Он прижался лбом к холодному деревянному полу, позволяя ему охладить пот на голове. Он прищурился: восходящего солнца было недостаточно, чтобы осветить его одежду, разбросанную по комнате. Найдя всю её, он оделся и с отвращением нахмурился на все еще спящего человека. Его тело оставили помеченным, где только можно, болевшим и пульсирующим. Он накинул кожаную куртку на плечи и захлопнул за собой входную дверь. Хоби никогда не был так зол, несмотря на то что использование людьми вдвое старше, стало таким же нормальным, как и пирсинг, расположенный на его теле. Но прошлой ночью кто-то забрал единственное, за что он держался, словно за элементарную влюбленность, о которой ходили глупые шепотки между друзьями. Его первый поцелуй. «По крайней мере, она получила поцелуй принца», — пошутил он про себя. Это было незрело, глупо. Но он отдал все свое тело, свое достоинство, свое детство, чтобы свергнуть правительство, и ему просто хотелось сохранить одну вещь, чтобы знать, что он все еще ребенок. Однако кто-то украл её, чуть не оторвал ему голову с плеч и прижал накрашенные губы к его губам. Он чувствовал себя грязно. Везде. Под ногтями и внутри зубов, между легкими морщинками на лбу и на коленях. Он почесал уголок рта, где зудело сильнее всего, и от повторяющихся действий выступила кровь. Хоби учили сжимать зубы, а не плакать, и напрягать лицо вместо того, чтобы показывать эмоции, потому что показывать любые другие эмоции, кроме «хороших», было плохо, и это то, что «делали гомосексуалисты», а ты не из этих, верно, Хобарт? Он давно порвал связь со своими детскими учениями, но, как фантомная боль, они всегда оставались, всегда впиваясь когтями в его самые чувствительные места, которые он не мог замаскировать язвительными ухмылками и девизом «притворяйся, пока это не станет реальностью». Он стиснул зубы, смахнул горящие слезы и зажег сигарету, которую украл прошлой ночью.

***

Остаток утра был потрачен на то, чтобы собрать все осколки воедино. Занимаясь тем, что ему нравилось, например, придумывая тексты для новой песни или подбирая наряды, которые, он был уверен, привлекут внимание, как бесплатные деньги. Однако чувство страха от этого не исчезло. Даже после трех обжигающе горячих душей, которые наверняка отразились бы на его счетах за воду, вытирания каждого дюйма его кожи, грязной на ощупь, и попыток забыть о призраке помады, прижимающейся к губам, ничего не менялось. Майка, которую он носил, ничем не помогла — следы укусов и покрасневшие участки кожи были выставлены на всеобщее обозрение. Он решил оставаться дома, пока все следы не заживут, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь видел его таким. Особенно Майлз. Майлза не должен быть замечен с кем-то вроде него. Раньше ему никогда не было стыдно. Он лишь делал то, что нужно чтобы выжить, но теперь он чувствовал себя шлюхой, и его подушка безопасности исчезла. У него не было оправданий, потому что у него больше не было первого поцелуя, он был замаран. Хоби всегда хвастался тем, что он независим и смело встречает взрослую жизнь. Но если это был первый шаг к ней, то он уже не был так уверен.

***

  — Ты в порядке? Ты выглядишь ну очень обеспокоенным, —Гвен вплела шутку в свой голос, надеясь, что беззаботный вопрос проскользнёт сквозь оборону Майлза. Он уловил это и покачал головой, заставляя уголки рта приподняться. — Как далеко его дом? — Недалеко… я думаю. Иногда эти часы вышвыривают меня в случайных местах, и мне приходится искать, какое место он выбрал для сна. — Ааа… — Майлз кивнул, как будто понял, и затянул шарф на шее. Гвен остановилась перед ним. — Здесь! И, как будто переключатель повернулся, он почувствовал, как его живот сжался в тугой ком, а на лице выступил легкий блеск пота. Он сжал кулаки, пока Гвен стучалась в дверь. —Хах… не отвечает. Зайди через окно, пауки имеют привычку держать их открытыми. Гвен широко ухмыльнулась, как будто в ее план изначально входило бросить его, а затем убежать. Он снова посмотрел на нее и наклонил голову. — Ты не пойдешь со мной? — Эм, нет? Это было бы очень неловко. Ты будешь в порядке, — твердость в ее голосе была неприятной, но утешительной, поэтому он согласился и попрощался с ней. — Х… Хоби? — Майлз поплелся к другой стороне здания, на которую Гвен указала ему меньше минуты назад, засунув руки в карманы куртки, как будто от этого зависела его жизнь. Он заглянул в треснутое окно и поднял его замерзающими пальцами, открыв его настолько, чтобы можно было протиснуться внутрь. — Хоби? — повторил он снова, ударившись о пол, перелезая через окно. Он оглядел комнату Хоби, именно такую, какую он ее себе и представлял. Плакаты, наклеенные друг на друга: альтернативные панк-группы, фильмы и газетные вырезки о Пауке-панке. В углу его комнаты заботливо стояла гитарная стойка с усилителем. Но не было высокого подростка с кудрями, из-за которого он заикался, как будто программа давала сбои, поэтому он открыл дверь комнаты, молясь, чтобы она не скрипела, и вышел в коридор. Майлз не жалел, что вошел в дом, пока не увидел Хоби. Его голова повисла, как будто тяжесть придавила его шею. Пальцы рассеянно задевали струны гитары, создавая мелодию, которую Майлз показал ему на ночевке. Сердце Майлза затрепетало, потому что, хотя Хоби и сказал, что песня слишком «попсовая» для него, сейчас он напевал ее. Затем его лицо омрачилось. Глаза Хоби никогда еще не выглядели такими безжизненными, он всегда был полон решимости и твердого, неизменного мнения. Даже цвета, исходившие от него, были мрачными — темные оттенки синего и серого. Он не должен был быть здесь или видеть это. Предполагалось, что это будет момент, предназначенный для Хоби и только Хоби, но он ворвался, как будто это место было его, вмешиваясь в уязвимое место Хоби. Он зашел слишком далеко, чтобы отступить. Голова Хоби резко вскинулась, паучье чутье раздражающе громко жужжало. Он протянул запястье к своей кожаной куртке и обернул ее вокруг плеч, но было уже слишком поздно. Майлз уже успел рассмотреть следы укусов и потемневшие участки синяков на коже. — Хоби, ты в порядке? Что это у тебя? — тревога просочилась в его хриплый голос, выдавая его намерения. Глаза Хоби могли очаровать любого. Длинные ресницы, располагавшиеся над и под яркими зрачками, и гиперпигментированная кожа на веках, служившая естественной дымчатой подводкой для глаз. Майлз сосредоточился на них, словно на губах Хоби, полных, двухцветных и увлажненных. Они расширились всего на секунду, но эта секунда растянулась на несколько часов. Майлз увидел, как ужас пронесся в них, брови сильно нахмурились. Сдавленный звук вырвался из горла Хоби, словно руки схватили его за горло и лишили возможности заговорить. Курок Майлза был спущен, он жаждал ответов, о которых думал неделями, поэтому все равно продолжил. — Почему ты не приходил? Где ты был? Хоби бросил гитару на колени и поднес ладони к глазам, стирая с них шок. Он встал и снова посмотрел на Майлза, и младший был уверен, что зрительный контакт сожжет его вдребезги. Он сделал шаг вперед, не позволяя Хоби запугать его. — Было чем заняться. Это нормально исчезнуть на какое-то время, у меня тут роман намечался, смекаешь? — слова задели зуд раздражения в Майлзе, еще больше разжигая его. Он схватил вырез майки Хоби, сжимая ткань в кулаке. — Не смей использовать это как оправдание. Ты был мне нужен, чувак! Глаза Хоби сузились. — Недостаточно, чтобы схватить меня за руку… ты мне не доверял? — Я не мог! — Майлз солгал, Хоби не должен был знать. Это было глупо, ему уже даже не было больно. — Хватит пыль в глаза пускать, скажи мне правду, — глаза Хоби прищурились еще сильнее, читая Майлза, как открытую книгу. Он отпустил майку Хоби и пробежался пальцами по его изгибам. — Я не заслужил спасения. Это было мое наказание. — За что? — Хоби говорил как ни в чем не бывало, разрушая ночи Майлза, проведенные в агонии над тем, почему он чувствует себя таким виноватым. — Могу ли я так легко искупиться? — возразил Майлз, слизывая сухость с губ. — Осторожно, Моралес, — голос Хоби был тихим, глубоким и монотонным, но в нем была нотка угрозы, подсказавшая Майлзу, что он был не прав. — Почему ты отдаляешься от меня, Хоби? Что я сделал не так? — Ничего, — глаза Хоби следили за веками Майлза, сосредотачиваясь на том, как они подпрыгивали, когда Майлз качал головой. — Ты меня ненавидишь? Сколько еще времени потребовалось бы, чтобы прийти ко мне?! — голос Майлза был напряженным, пытающимся притворится нормальным. В гостиной воцарилась тишина, ожидающая ответа Хоби, которого так и не последовало. Кончики пальцев Майлза прижались к середине его ладоней, и он покачал головой. — Самое худшее во всем этом то, что… я все еще не ненавижу тебя. И я... я не думаю, что смогу. — Ты не знаешь меня, Моралес. — Ты не знаешь меня настоящего! Посмотри на меня, посмотри! — Майлз сжал ткань майки Хоби обеими руками, заставляя его смотреть. Его мешки под глазами и глубокий хмурый взгляд, сухие кудрявые волосы и нежность, охватившая его, потому что даже в этом суровом воздухе его тело не было полно кипящей в его нутре ярости. Хоби вырвался из хватки, из-за чего его руки упали по сторонам. — Все это было ошибкой. Тебе все равно, — он прижал кончик указательного пальца к груди Хоби, накинул на голову толстовку с капюшоном и направился к двери. Он не оглядывался назад, потому что был уверен, что если бы он это сделал, то сломался бы. Воздух в измерении Хоби был холодным и резким, жалящим, как слезы, ослепившие его. Когда он прибыл в свое измерение, безнадежность просочилась в его взгляде, мелькающим газетными вырезками и яркими вспыхивающими цветами. Он думал, что это красиво. Но теперь он был зол, и мир Хоби уже не казался таким поразительным.