Доверие требует жертв.

— Пап, я не пойду в эту школу! Вы не можете меня заставить, я не хочу идти, мне там не место! — Майлз ударил вилкой по столу, отодвигая стул. — Майлз, ты идешь. Конец разговора, — голос его отца гремел по всей кухне. Майлз усмехнулся и посмотрел на маму в поисках помощи. — Послушай… мы оба думаем, что это пойдет тебе на пользу. Тебе нужны перемены. Возможно, что-то или кто-то поможет тебе чувствовать себя лучше. Майлз ощутил, как его сердце ушло в пятки, стрела предательства вонзилась в его тело. — Mami, ты думаешь, что школа волшебным образом облегчит мою депрессию?! Одна из причин, которая её и вызывает? Что, думаете, я перестану резать себе бедра, если съеду от вас? — Mijo, что ты только что сказал… что резал?! Ты не говорил нам об этом! — Мне не нужно это место! Мне нужны вы оба– я просто хочу заниматься искусством, тусоваться с дядей Аароном, почему вы не можешь позволить мне это? — его голос надломился, как когда он наступал на разбитые пивные бутылки и мусор, пробираясь в заброшенные места, чтобы распылить краску из баллончиков. — Ты не ответил. Мы просто хотим как лучше для тебя! Если ты уйдешь, перед тобой откроется так много возможностей… — Они мне не нужны! Я знаю, чем хочу заниматься! Это моя жизнь, папа! У тебя был выбор, когда ты был в моем возрасте, и теперь пришло мое время! — ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ! Ты слишком безответственен для собственного выбора, ты не знаешь, от чего отказываешься! — Майлз вздрогнул, как будто его ударили. Тишина заполнила трещины густого напряжения, и он закрылся, обожжённый слезами. Он встал, поставил стул на место и повернулся к ним спиной. — Ты прав. Я ничего не знаю. Я просто притворяюсь– со мной все в порядке, — Рио встала, готовая бежать к нему, но Джефф вытянул перед ней руку. Непреодолимый барьер. — Марш в свою комнату, — Джефф кипел, как будто гнев вырывался из его горла, как желчь. Майлз обхватил пальцами пузырек с обезболивающими в кармане толстовки и побрел в свою комнату. Джефф смотрел, как ястреб, когда он захлопнул дверь. Искусство было его жизнью. Это сделало его тем, кем он являлся, оно сделало его человеком. Это было единственное, что его поддерживало, и единственное, что делало его жизнь стоящей. Они пытались отобрать это у него, пытались лишить его спасательного круга. Но он им не позволит. Если это и будет чьим-то выбором, то только его. Он бросил учебники, которые получил в подарок за то, что «поступил» в престижную школу, и в отместку швырнул их в запертую дверь, чтобы разозлить его папу сильнее. Ему нужно было, чтобы они его ненавидели, думали, что он был ошибкой, чтобы они разочаровались в нем, чтобы они никогда больше не упоминали о нем в своей семье. Даже дядя Аарон. Затем он взял пузырек с обезболивающим, которое он стащил из сумки своей мамы, пока она не смотрела, и трясущимися руками открыл бутылку. Не было ни записки, ни драматической заключительной речи, ни извинений. Потому что он не заслуживал того, чтобы оставить после себя что-то лишнее. Смерть оказалась намного страшнее, чем он думал. И не раз, когда он проглатывал несколько таблеток, запивая большим количеством несвежей воды, просидев у его постели подозрительно долгое время, он думал выбросить пузырек, а затем извиниться — поддаться их воле и бросить искусство. Он брал и глотал, пока желудок не наполнился и он не почувствовал удовлетворение, затем он сел на холодный деревянный пол и стал ждать. Майлз боялся тишины. Но это была музыка для его ушей, потому что он был так близко. Еще один толчок, и он исчезнет. Еще один толчок, и он больше не будет обузой. Часы тикали, день сменился ночью, а он не двигался с пола. — Эй, чувак, надо бы вытащить тебя отсюда, — и Майлз был бы идиотом, если бы не мог сказать, кому принадлежал этот голос, потому что это был человек, которого он хотел видеть меньше всего. Дядя Аарон. У выбрал худший момент, он всегда приходил к Майлзу в худшие моменты. Когда ему хотелось остаться одному и погрузиться в свою печаль. У него перехватило дыхание. Он не знал, сколько времени ему осталось, поэтому молчал, его глаза сверкали жаром и сыростью. Аарон постучал в дверь, шаркая ногами в носках снаружи. Вспышки жара прилипали к его телу, пот капал и смешивался на лбу. Майлз не знал, повезло ему или нет. Позвоночник пронзила волна боли, желудок напрягся от воды, таблеток и небольшого количества ужина, который он съел ранее. Он упал на бок, заглушая булькающие крики ладонями. Его туловище коснулось земли, он заткнул рот, укусив ладонь, когда еще один укол боли вонзился в живот. — Майлз? Ты впорядке там, пацан? — Аарон снова постучал, торопливо и с нарастающим подозрением. Он дернул ручку, и когда она не повернулась, у него в сердце зародилась боль беспокойства. Майлз трясся, сжимая одной рукой детский жирок на животе, как будто он был причиной мучительной боли. Его глаза были тяжелыми, и он почувствовал, как желчь поднимается из живота, словно протестуя против таблеток. Он прижался к изножью кровати, опустив голову на каркас. — Майлз? Я вхожу! — он знал, что Аарон — сомнительный тип, занимающийся темными делишками, поэтому взлом двери для него не был бы проблемой. Он убрал руку ото рта и открыл его, чтобы закричать. —Нет! Не… входи, ввв–поряд… — его голова упала, казалось, слишком тяжелая, чтобы его плечи могли ее выдержать, затем он почувствовал, как его горло перевернулось, рвота хлынула, как расплавленный камень. Дверь его комнаты захлопнулась. Ноги Аарона стучали по земле, как будто каждый шаг был характерным выстрелом, еще больше сотрясающий затуманенный мозг Майлза. Аарон был рядом с ним, а его все еще рвало кислотой, вгонявшей его в агонию. — Рио, Джефф, сюда, немедленно! — в голосе Аарона звучала паника, страх, и Майлз усмехнулся бы, если бы у него не горела глотка. Его грудь была переполнена, каждый вдох был тяжелее другого. Рио прибежала первой, крик вырвался из ее нутра, как будто он уже был мертв. Она видела полную картину: упавшие таблетки, рвоту и липкое тело своего сына. Ее крик причинял боль сильнее, чем та боль, которую он испытывал. Джефф прибежал позже, и выражение сожаления на его лице потрясло душу Майлза, как от электрический разряд. Его пронзил стыд, потому что он вел себя эгоистично и заставлял всех видеть его жалкий вид. Он пытался болтать, говорить, что сожалеет и что все это его вина, и, если бы ему дали еще несколько часов, он бы ушел, но никто из них не слушал, слишком боясь пошевелиться. — Джефф, принеси мою сумку. Аарон, выйди из комнаты и позвони 911, — Рио упала на пол рядом с дрожащим телом Майлза, не оставляя места для споров. Двое мужчин выбежали из комнаты, в панической нехватке времени — на кону стояло самое драгоценное в их жизни. Она дрожала, мозолистые пальцы пробегали по его волосам. Затем она что-то сказала ему, но его тело слишком сильно кричало, чтобы он мог слышать. Она отсчитала, затем положила его тело на бок, вытянула его левую руку прямо, затем согнула его колени, и подперла ему голову левой рукой. Оставайся та… Зачем т… Я люблю т…

***

— Ничего не говори, — это было первое, что прошипел Майлз своему соседу по комнате, стукнувшись ногой об окно. Гнев тек по его венам, как яд. Ему хотелось ударить что-нибудь, что оставило бы его кулаки в синяках и крови, потому что та боль позволила бы ему дышать. — Ты подловил меня, — легкомысленно произнес Ганке, голос выдал то, что он был под кайфом. Майлз фыркнул, протиснулся мимо Ганке, сидевшего в игровом кресле, и швырнул куртку на пол, а за ней — ботинки и свитер. Он оставался в майке, потеющий, решив, что её достаточно учитывая жару, сохранявшуюся внутри комнаты. — Блять! Я ненавижу его! — Майлз закричал в одну из подушек на кровати Ганке. Он услышал позади себя звон банки и снова выругался. — Плати, — Ганке постучал по крышке копилки, на ней яркими красными и желтыми маркерами были выгравированы слова «Банка ругательств». Он покатал гнев во рту, сдерживая «не очень приятные» слова в адрес соседа по комнате. Копилку сделал его папа, как наказание, к которому он пришел после того, как посещая общежитие, он услышал длинный поток ругательств от двух подростков, соревновавшихся в игре на компьютере Ганке. Ганке вздрогнул, осознав, что задел чувствительную тему, и поставил банку обратно. — Хочешь поговорить об этом? — О чём, Ганке, — Майлз пробубнил, заглушая свои слова подушкой. Он почувствовал, как непреодолимый фасад раздражения спал с него, и именно в такие моменты он замечал, как его утомляет долгое нахождение в ярости. — О том, что еще несколько секунд назад ты был готов оторвать мне голову. Гнев нееее, — Ганке сделал паузу, потерявшись в своих мыслях. — Не идет тебе на пользу. — Ммм, говорит тот, кто всегда торчит, — Ганке пожал плечами, равнодушный к оскорблению. Майлз погасил желание заплакать, вызвавшее зуд, который невозможно было удовлетворить, кроме как давая чувствам волю. — Ты не в порядке, поговори со мной, — Ганке грохнулся на кровать, и двум подросткам едва хватало места, чтобы даже пошевелиться. Майлз вздохнул, как будто где-то в своем подсознании давно ждал этот вопрос. Майлз представил, как его самообладание скрепляется веревкой, изношенной и усталой, и при словах Ганке она оборвалась. — Он меня ненавидит… Я ворвался к нему в дом и накричал на него! Я даже не спросил, как он себя чувствует, нужна ли ему помощь, в порядке ли он… — Ого, чувак, помедленнее. Ненависть — сильное слово. Расскажи мне подробнее, — Майлз почувствовал жжение в носу, а по его щекам потекли первые безмолвные слезы. Он сделал большой глоток воздуха и продолжил. — Ну, ты уже знаешь, что он из другой вселенной. Он, ну, со мной не разговаривал, —Майлз уставился на узорчатую простыню под собой, словно она могла стереть стыд с его лица и сердца, как будто это была его вина. — Я пришел, и это… как будто я разговаривал с кирпичной стеной. Его ответы были короткими, и он был таким холодным, он никогда не общался со мной в таком тоне, чувак, — Майлз всхлипнул в ладонь и слизнул соленую слезу, подкатившуюся к уголку его рта. Майлз пересказывал события сквозь шум в ушах и чувство колотящегося от адреналина в сердце. Отметины, которые он заметил на чужом теле, и горячее, кислое напряжение, висевшее в воздухе. У него не было возможности спросить об этом, он был слишком эгоистичен, чтобы выслушать объяснения и утешить вину. Мысль о том, что он страдает из-за этого, заставила его желудок сжаться от стыда, что сделало его еще более виноватым. — И я знаю, что это, должно быть, моя вина, я не знаю, в чем ошибся, но я снова сделал что-то не так, я, как всегда, облажался! Я все порчу, мне нужно просто… Я ошибка, верно? Я проклинаю все вокруг, — его слова слились воедино, словно дешевый клей, который не мог полностью выполнить свою работу. Он впился ногтями в ладони, начиная закрываться, потому что позволил частичке себя вырваться, а теперь был готов в любой момент вернуть её обратно. Ганке освободил ладони Майлза от впившихся ногтей и положил их младшему на колени. Майлз искал в его глазах отвращение или ненависть, но вместо этого они, казалось, нахмурились, а веки сморщились от тяжелого беспокойства. — Я не очень хорошо разбираюсь в чувствах или чем-то еще… но я знаю достаточно, чтобы сказать, что ты не ошибка, — слова поразили глубоко, потому что Ганке никогда не был многословен. Короткие, молчаливые ответы и реакции, преимущественно выраженные взглядами и действиями. Значит, то, что он сказал, должно быть правдой, верно? Он не лжет мне, он говорит правду… так ведь?

***

Майлз склонил голову на плечо соседа по комнате, тихо плача горячими слезами острого сожаления. Утешение было огромным, но что-то подсказывало Майлзу, что этого никогда не будет достаточно, чтобы поменять его мнение. Тепло Ганке расслабило его тело, и он погрузился в сон. — Майлз Моралес, когда ты собираешься пообедать? — руки Рио тяжело лежали на бедрах, поза угрожающая, как будто она была готова наброситься на мальчика. Он подтянул одеяло к рукам и перевернул страницу учебника, вытащив калькулятор, чтобы решить уравнение. — Mami, я уже говорил тебе… — «Я не голоден, я уже поел, у меня сейчас болит живот.» Конечно, Майлз, я все это слышала. Просто… Что ты хочешь съесть, ahorita te lo compro? — Рио была в отчаянии, она всегда предпочитала готовить дома, а не покупать еду на вынос. «В этой еде сплошная химия, вредящая твоему организму!» Она говорила, прежде чем включить плиту на полную мощность, набирая ингредиенты. — Это язык или винегрет? — он пошутил, поднимая брови в поддельном удивлении. Он вернулся к своей домашней работе, игнорируя жгучий взгляд беспомощности в глазах Рио. — Майлз, я серьезно. Ты выглядишь… ты выглядишь болезненно. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — он прошипел, стержень карандаша сломался надвое под силой его пальцев. — Ладно, — ее голос казался смирившимся, но он знал, что она что-то задумала. Она вышла из комнаты и через несколько секунд вернулась с небольшой тарелкой тостонов и положила их прямо поверх его работы по математике. — Давай, ешь! — ее улыбка была глубокой и расчетливой, но балансировала на грани нахмуренного взгляда от беспокойства. Его руки зависли над тарелкой, затем он отодвинул ее. — Нет, у меня сейчас желудок болит. Позже, поем позже. — Нет, ты не сделаешь этого! Ты всегда так говоришь, и я никогда не видела, чтобы ты действительно ел «позже»! Я переживаю, Майлз! — она пододвинула тарелку к нему. — Я сказал нет! Не о чем волноваться! — Мне плевать, что ты сказал, сынок, ты съешь что-нибудь, иначе ты наказан! — она повысила тон, а мягкий акцент врезался в ее слова, как блокпост. Он позволил раздражению овладеть собой и швырнул тарелку на землю. Выражение разочарования, которое тут же мелькнуло на ее лице, было до тошноты удовлетворительным, эмоции взбудоражили его внутренности. — НЕТ! — Майлз практически сорвался, его голос никогда не был так похож на голос человека, который его родил. Плечи Рио задрожали от эмоций, затем она выбежала, захлопнув за собой дверь. Он присел на землю, взял зазубренный кусок разбитой стеклянной тарелки, поднес его к коже прямо над коленом и вонзил в плоть. Затем он позволил первым булькающим рыданиям сотрясти его тело.

***

— Так ты хочешь сказать, что вы, двое влюбленных, поссорились? — медленно, чтобы Хоби понял, спросил Павитр играя с браслетами на своих запястьях. — Да…да, приятель! Я облажался, Пав. Он думает, что безразличен мне… он не понимает! —Хоби впился пальцами в корни волос, застонав от разочарования и удушающей печали. — Шшш, все в порядке. Мы разберемся с этим, братан! — Пав напечатал несколько слов в телефоне, а затем оторвал руки от столешницы. Он подскочил к Хоби, подпрыгивая на шагу. Его взгляд задержался на отметинах, разбросанных по телу Хоби, словно веснушки, но он проигнорировал желание спросить о них Хоби. — Давай, пойдем присядем на диван, ладно? — Хоби вздрогнул, когда Пав схватил его за запястье, обожженное веревкой, удерживаемой возбужденным взрослым, не испытывающего никаких угрызений совести перед борющимся подростком, у которого не было другого способа заработать денег. Пав положил руку на бок, сверкнул яркой и ободряющей улыбкой и подпрыгнул к дивану, похлопывая подушку рядом с собой. Когда Хоби расслабился, тот со звездами в глазах болтал о последнем свидании Гаятри, позволяя разуму Хоби высвободить весь накопленный стресс, который он впитал, как будто это была губка. — Итак, хм, говоря о засосах… с тобой все в порядке? Ну знаешь… — голос Пава затих, тихий и неуверенный, он указал руками на шею Хоби и посмотрел ему в глаза. Он резко вздохнул, словно терпеливо ждал вопроса. — Если я скажу тебе, ты не будешь воспринимать меня как прежде. — Конечно буду, глупый! Как мое мнение о тебе может измениться? — Пав засмеялся, как будто Хоби рассказывал смешную шутку, но тот был серьезен. — Тут не до смеха, Пав, — Хоби прорычал, напрягая горло. Он сглотнул, а затем пробормотал отрывистое извинение, опустив глаза на пол от стыда, потому что позволил эмоциям взять над ним верх. — Все в порядке, Хоби! Нам не обязательно об этом говорить, но я хочу, чтобы ты знал, что ты всегда будешь моим братаном, мне все равно, будешь ли ты идентифицировать себя как тостер или возненавидишь каждого Человека-паука, я всегда буду рядом. — Хорошо, приятель. Хотя, это странновато и жутко, — Пав обхватил руку Хоби, сжав ее на мгновение сильно, что успокоило его. — Знаешь ведь, что я был бездомным несколько лет. Меня выгнали за дверь, потому что моя семья предпочла не иметь сына вообще, чем иметь сына–педика, — он облизал темные губы, тревога опускала его плечи, но он не позволит ей контролировать его тело. — Мне некуда было идти. Безработный бездомный парня. Так что я шел на крайности, обеспечивая себе жизнь и на концерты. Мне стыдно, но я сделал это, чтобы выжить. Я не шлюха, клянусь, я не шлюха, — он сжал подушку, стиснув челюсти. Пав очистил воздух протяжным шипучим «хмм» и обнял Хоби за туловище. — Значит хорошо, что теперь у тебя есть я! Я всегда буду рад тебя видеть! Ты такой сильный, что прошел через все, и я бы никогда не винил тебя за то, что тебе пришлось сделать. Но тебе больше не придется бороться с этим в одиночку: у тебя есть я, Гвен и Майлз! — Хоби кивнул с широкой ухмылкой на лице, потому что Пав всегда знал, что сказать. На какие кнопки нажимать и какие показывать эмоции, чтобы поднять кому-то настроение. — Пав, я когда-нибудь говорил, что из тебя вышел бы отличный муж?

***

Пав: чеуни майозв пж Гвен: че? напиши нормально, пожалуйста! Пав: сори, с хоби говорил! : 333 Пав: ПРОВЕРЬ МАЙЛЗА! Гвен: ну Гвен: окей…? Гвен застонала, выскользнула из кровати, разминая тело, будто оно было парализовано, и завязала шнурки на кроссовках. Ей повезло, что она не сняла костюм и просто накинула сверху ежедневную одежду. Ее глаза все еще жгла борьба со сном (он надирал ей задницу), но она могла решить эту проблему позже. Прямо сейчас ей нужно было проверить Майлза. Она знала, что должна была сделать это, еще когда Майлз написал ей, что вернулся. Сухие сообщения, которые он отправлял в последующие часы, вызывали беспокойство, но с его постоянными потоками заверений в том, что с ним все в порядке и что ей не следует навещать его, она позволила себе задремать. Она постучала по часам, и материализовался портал в его мир. Каждую секунду, пока он расширялся настолько, чтобы можно было пролезть, она стучала туфлей по полу, нетерпение крепко сжимало ее. Гвен побежала, не теряя времени, пробираясь по улицам, которые знала, как свои пять пальцев. Она была тут же, прямо у его окна, затем остановилась. Она прижалась всем телом к стене рядом с окном, зацепившись паутиной, чтобы не упасть. По телу пробежал холод. Он ранил себя, прикасаясь к бедру чем-то вроде острого куска стекла. — Майлз…? — его душа, словно покинула тело, останавливая сердце, когда он услышал голос Гвен. Его руки похолодели, и он уронил осколок стекла. Ему нужно было что-то придумать, какое-то оправдание, но голова была пуста, будто велела ему сдаться. — Гвен, — он застонал от боли, когда встал, спотыкаясь о ослабевшую ногу и плюхнувшись на стул. Она протиснулась в окно и подбежала к его столу. Он накрыл ладонями раненое бедро, хотя было уже слишком поздно остановить ее блуждающий взгляд. Вред уже был причинен. — Ты что… Майлз? Что это… т-такое? — она указала на кровь, стекающую по его бедру, искаженную смесь красных оттенков, оставляющую беспорядок на полу. — Ничего. Уходи, пожалуйста, — его голос был слабым, как и все остальное тело, и последствия пропуска приема пищи за приемом пищи настигали его. — Да иди ты, Майлз, нет! — она носилась по комнате в поисках характерной аптечки, которая была у каждого Человека-паука. Слезы Майлза высохли к тому времени, когда она нашла её и наклонилась, чтобы помочь ему, он прятал глаза за окровавленными пальцами и пристыженно извинялся. Его шрамы были скрыты за свежим вишнево-красным цветом, у него ещё было время оттолкнуть её, выгнать, спрятать от неё эту часть себя — но часть его говорила впустить её. Позволь ей помочь, как она обещала ранее, за несколько дней до этого, насладись ее комфортом. И он позволил. Он не знал, что пожалеет об этом. Он просто действовал согласно тому, что чувствовал, и он чувствовал доверие к ней. — Я все прочищу, а ты пока посиди на кровати, только без обуви, — он повернул стул спиной к ней и начал протирать раны только тогда, когда она оказалась на достаточном расстоянии от него. — Как долго? Ты в порядке? Почему ты мне раньше не говорил! Я могла бы помочь? —Майлз прикусил внутреннюю часть щеки, пока покалывание спирта врезалось в его порезы. Он выдохнул, сам не зная, что сдерживал дыхание, наблюдая, как его слабый лечебный фактор начал залечивать открытые раны. — Еще до того, как я познакомился с вами, ребята. Это даже не из-за вас, так что не ругайся. Я в порядке, мамой клянусь. И не говорил тебе, потому что… я не мог тебе доверять, — она кивнула, слегка обеспокоенная его необычным холодным тоном. Он откинул голову на подушку стула, прижимаясь к ней всем телом. — Хей, Гвен? — Да? — Никому об этом не рассказывай, я серьезно. — Что ты имеешь в виду? Конечно, я расскажу! Начиная с твоей мамы? — она говорила так, будто это был вопрос, но она уже приняла решение. — Это мое дело, кому я скажу, а кому нет! И я выбрал тебя, потому что доверился. Пожалуйста, Гвен. Она проглотила смешение эмоций: вину, растерянность и страх. Она боялась, что, если позволит ему, он продолжит причинять себе вред или, что еще хуже, сделает что-то. Но она могла только кивнуть, отчаянная попытка восстановить доверие, разрушенное между ними.