Проснись.

— Отведи меня домой, — слова повисли в воздухе несколько секунд, ветер стих. Глаза Хоби вылезли из орбит, но он ничего не сказал – то, как он смотрел на Майлза, было достаточно. — Мы только что добрались сюда. Что не так? — зрачки замирали при каждом его вздохе. — Моя мама волнуется, ты же знаешь, — он потянул воротник своего костюма, позволяя холодному ветерку проникнуть в него, чтобы не вспотеть до смерти. — Ненавижу, когда мне лгут, Майлз, — его голос стал более глубоким и менее нежным, чем когда Майлз искал украденную еду, засунув ладонь ему в рукав. — Я не вру, — он ответил, решив защищаться до конца. Хоби ухмыльнулся, как будто здесь было что-то смешное, и перенес свой вес на руки, которые откинулись назад, чтобы поддержать его. — Хочешь знать, почему я решил вот так вернуться? — иглы вонзились в шею Майлза. Звон металлических и кожаных аксессуаров еще больше усилил голос Хоби. — Почему? — он боялся ответа, едва осознавая, почему ему было так страшно его услышать. Зная Хоби, это могло быть что-то очень абсурдное. — Твоя мама нашла часы. Те, который я сделал для тебя. Почему стало так жарко? Костюм Майлза впился в его кожу, пот собирался в каждой щели, где ткань сжималась слишком туго. Его взгляд рассыпался точками, черные круги танцевали перед его глазами, как в хороводе. — И? — в его голосе невозможно было скрыть тяжелую дрожь, извивающуюся, словно он шел по канату. У него перехватило дыхание, и он знал, что это вопрос времени, прежде чем произойдет что-то плохое. — Она решила написать в групповой чат со мной, Павом и Гвенди. Спросила нас, знаем ли мы, почему ты почти не дома, почему ушел. Сечешь? Хоби всегда ходил по краю, кусал словами, прежде чем закончить, скользил и дразнил суть, потому что хотел, чтобы собеседник пришел к собственным выводам. — И ты пришел? — он водил кругами по одетому бедру, и малой боли от свежих порезов было достаточно, чтобы удерживать его на грани паники. — Совсем мозги поплыли? Ответ не очевиден? — его голос искренний и громкий, каким он и должен был быть всегда. — Просто… — Майлз утащил с собой оставшуюся часть своего предложения, пустой мешок, набитый напыщенной ложью и импровизированными оправданиями. Хоби застыл рядом с ним, как будто ждал, затаив дыхание, как будто в голове он заполнил все пробелы, которые Майлз хотел бы прокричать, но не сказал их вслух. Майлз остановил движение большого пальца и выпрямил ноги, а затем вытянул спину и встал так высоко, как только мог – так высоко, как мог человек с грузом отягощающей вины. Зрение снова плыло, как будто его потрясли, как газировку. Шипучие пузыри, извращенно хором протестовали «упади!». Он напряг ноги, слабость распространилась по всему телу. — Я с тобой не закончил. — И не нужно. Холодный, холодный, холодный. Как ревущий ветер, терроризирующий пешеходов, которые были достаточно невежественны, чтобы выйти из дома легко одетыми, как тон Ганке, когда они ругались. Холодный, как сам Майлз. Терпение Хоби лопнуло, эмоции, свежие и пылающие на его лице, жизнь, исходящая от его гордой груди, потускнели, как будто закончились чернила. — Я знаю, что ты собираешься сделать, и это не сработает, — грубое сопротивление, эмоция, которую Майлз молил, чтобы ему никогда больше не пришлось улавливать от кого-то столь уверенного в себе. Он побежден? Он виновен? Смесь того и другого? Он присел на колени, становясь еще ближе и опаснее, чем в прошлый раз, и положил руку на колено Хоби. Нога Хоби дернулась при прикосновении, пока он перегонял кольцо во рту. — Есть еще кое-что. Я могу сказать это быстро, раз ты так отчаянно желаешь уйти. — Нет, не торопись, — Майлз уловил осторожность в его голосе, он проговаривал букву за буквой как в опасности, но Майлз не предал этому значению – что бы ни было у Хоби на уме – это было серьезно. Хоби превратился в тревожный клубок дрожи, дергая ногой, как будто хотел лишиться её. Это также не помогло подавить растущий страх Майлза, позволив мыслям гноиться под жарким взглядом, под которым он оказался. — Шучу, солнце, выражение твоего лица могло бы быть в музее, — нейтральное лицо Хоби вернулось, все намеки, тон и мелкие морщинки, которые проявились на его лице, когда он позволил стенам упасть, исчезли. Майлз знал, что упустил шанс услышать, как Хоби открывается, и часть его хотела плакать. — Ох, — он сложил руки в замок, уже скучая по теплу тела Хоби. — Все в порядке. Поражение давило на каждую часть его разума, и теперь он понимал, что чувствовали все люди вокруг, когда не могли заставить его говорить. — Все еще хочешь, чтобы я отвел тебя домой? А ты умеешь заговаривать, Моралес, — еще одна шутка, чтобы замести следы момента его уязвимости, которую Майлз решил оставить на потом.

***

— Как все прошло!? — раздались два голоса, и входная дверь слетела с петель, чтобы впустить Хоби. Он наклонился, чтобы развязать шнурки, и швырнул кроссовки куда-то в гостиную. — Нормально, — следующим был его тяжелый свитер, брошенный прямо возле двери. Его обтягивающая рубашка не могла закрыть тело от изучающего взгляда – глаза Гвен расширились, когда она изо всех сил пыталась различить синяки и засосы, и он был благодарен темноте, которая опустилась на небо, и своему долгу за электричество. — Ты дрожишь, не думаю, что все было нормально, — Павитр сжал руку Хоби, отводя его к дивану, где уже сидела Гвен, а самодельное одеяло свободно лежало на ней. Она отодвинула его и похлопала по месту рядом с собой. — Давай, Хобс, — пригласила она, ее голос был мягким, как подушка. Он не позволял никому, кроме тех, кто находился в его квартире, говорить с ним таким тоном, еще, возможно, Майлзу. Он плюхнулся рядом с ней, широко вытянув свои длинные ноги. — Мда, совсем не нормально, но все прошло лучше, чем я думал, — он преуменьшил значение «лучше», отталкивая ладонь другого подростка, сжимавшую его руку. Тот факт, что он выглядел слишком худым, чтобы быть здоровым, и их спор на грани, все омрачали — Оо, ооо! Лучше как? — лик ворвался в существо Павитра, как фейерверк, он подпрыгнул на пятках и ворвался в личное пространство Хоби, аромат цепких духов Гаятри и блюд, которыми Пав тыкал Хоби в лицо каждый раз, когда они тусовались у него дома, говоря: «Ешь сколько хочешь, чувак! Я всегда могу приготовить больше!» — Ну, я почти поцеловал его. Думаю, я бы так и сделал, если бы он не поймал меня в ловушку, — он чувствовал, как уголки его рта болят от восторга, счастье нахлынуло на него, словно приступ эйфории. — Поцеловал? — розовые блики Гвен медленно приближались, интерес расцветал в щели между ее двумя передними зубами, а кончики ее пальцев барабанили на его бицепсе части песни, которой они оба были одержимы и которая звучала в их ушах, когда они патрулировали миры друг друга. — В ловушку? — Пав присоединился, его лицо было так близко к лицу Хоби, что шелковые волосы щекотали пирсинг на ухе. — Мне ужасно хотелось его поцеловать. Очень хотелось, но он не выглядел готовым ко всему этому, и я даже не знаю, нравлюсь ли я пацану. — Господи. Господи, Пав, они оба такие глупые! — Гвен упала обратно на диван, поднося подушку к лицу и визжа в нее. — Сам вижу! — Пав откинулся назад и рассмеялся, заводя и наращивая смех, пока тот не перерос в громкий визг. — Вы вдвоем не хотите меня просветить? — но его вопрос был заглушен хохотом, который наверняка послужит основанием для жалобы на шум на следующее утро. — Подожди, боже, — Павитр прохрипел, держась за живот, чтобы остановить приступ смеха. Фырканье Гвен тоже утихло, и воцарилась комфортная тишина. Молодец, Хоби, ты выбил их из колеи, теперь жди. — Было кое-что еще, но пока это всего лишь догадки, у меня нет доказательств, так что не утверждаю, — он достал из глубины кудрей затянутую резинку для волос, встряхнул волосы и дал коже головы отдохнуть. — Допустим, — Гвен уловила изменение его тона, снова упираясь в его руку. — Он слишком мало весил, и он взял газировку, но она была диетической. Возможно, это была просто ошибка, потому что мы торопились, но потом он отказался и от чипсов, — его глаза бегали туда-сюда, пытаясь оценить их реакцию, пытаясь увидеть, знают ли они что-нибудь. Брови Павитра подскочили к линии роста волос, как обычно, когда он был шокирован. Гвен, однако, выглядела виноватой, и по ее губам, которые начинали дрожать, он уже мог догадаться, что она винит себя. — Ты в порядке, Гвенди? — она отвернулась, намереваясь не позволить двоим другим видеть её выражение, но Хоби уже засек его. — Давай же, когда дело касается Майлза, мне не до шуток, — он надавил, слюна подступила к горлу. Пав так сильно сжал кулак Хоби, что тот онемел, но, учитывая то, что он услышал, на него было трудно злиться. — Я не могу. Я обещала ему. Обещала? Обещала что? Что он пропустил? Что-то между этими двумя? Что-то, что нужно сохранить в тайне? Неужели он не уделил должного внимания? Было ли уже слишком поздно? — Пожалуйста, если это что-то, что может подвергнуть его опасности, я должен знать… — Нет, не должен! Просто не лезь! Ауч. Хоби задумался. Гвен одумалась, надеясь исправить это, скрывая свою резкость, но было уже слишком поздно. — Я… я могу это исправить, ладно? Я исправлю, только не поднимай эту тему больше! — безумие затмило ее голос.   Ничто не болело так сильно с тех пор, как Майлз смотрел на него с пылающим гневом, с такой печалью. Или, может быть, это похоже на тот случай, когда его прижали к земле, пока он в отчаянии звал кого-то, кто так и не появился, потому что он был бездомным и одиноким, и искал любого, кто предложил бы оплаченные счета или место, где можно переночевать. Один — вот что он почувствовал, когда она отбросила его утешающую руку, серебряные кольца отпечатывались на его коже, как от солнца. Он знал, что мог посчитать на пальцах, сколько людей было рядом с ним в его маленьком, жалком уголке, и казалось, что сейчас на одного меньше. Павитр, как свежий воздух, протянул между ними руку. — Ребята, успокойтесь! Нам нужно сохранять хладнокровие и подумать о том, как нам следует подойти к Ма… — Мы не можем ему помочь, Пав! Я не мог ему помочь! А… А я знаю его дольше всех! — Гвен подбила еще одного соперника, подошедшего к тарелке, Павитр отошел назад с обиженным видом. Гвен захлебнулась слезами, затягивая вокруг талии украденный у Гаятри кардиган. Это было похоже на насмешку над ее черной небрежно нанесенной подводкой для глаз и пирсингом, который находил свое место на переносице, розовый браслет выигрывал битву модных вещей, сочетаясь с ее окрашенными волосами. Она провела по нему пальцами, расхаживая по комнате, как будто уже облажалась. —Блять! — ругательство, вытолкнутое между двумя передними зубами, за которым последовал разочарованный хриплый стон, выражавший ее вину. — Мы можем помочь ему вместе! — Павитр пришел в себя, и в комнате громко разнеслось его всхлипывание. Так необычно для Пава с его яркой улыбкой и заразительным смехом, безупречными волосами и запахом солнечного света, который тек через него. Однако Хоби был слишком занят, пытаясь успокоить свое бешено колотящееся сердце, чтобы услышать это. Его потные ладони, надвигающееся чувство страха, как когда гитарная струна рвется под давлением его играющих пальцев, и грызущее чувство, которое он не может обхватить руками. — Хоби? Хоби, — теплые ладони на его плечах, он не мог сказать чьи. Они копались в местах соприкосновения жира и костей. Он чувствовал себя потерянным, его мысли возвращались к тому месту, где это было, когда из-за прожекторов пот стекал по его лицу, как дождь, или когда пульсация и синяки на спине были такими сильными, что он сгибался пополам и проклинал себя за то, что родился. — Хоби, очнись!

***

Была черная тихая дыра, а потом был Хоби. Иногда эти двое работали в гармонии: они игнорировали друг друга, он продолжал жить своей жизнью, а она продолжала жить своей, сидя и ожидая. Но иногда ничего не получалось. Тогда была злоба и резкость, и Хоби стягивал штаны, распластавшись на простынях мотеля, или оставался один на один с настолько громкой музыкой, что это скорее обжигало его барабанные перепонки, чем успокаивало его мысли, это разрывало другую часть его. Небольшой проект, который он пытался реализовать для нового соло, андеграундная группа, которой он был одержим, растущее количество оправданий, чтобы тусоваться рано утром с Павом и Гвен, потому что он не мог отмыть грязь и засохшие пятна помады, синяки и следы от предыдущей ночи достаточно быстро, чтобы столкнуться с ними лицом к лицу. Эти вещи были незначительными, они были привычными, но чего он боялся, так это потерять свою любовь.

***

— Залезай, — Рио поставила машину на стоянку и нажала кнопку разблокировки, как будто это было то, на что она злилась. Майлз плюхнулся на сиденье позади нее, расположенное по диагонали, так, чтобы он мог смотреть ей в лицо, но она не могла видеть его. Он даже не ожидал, что ночь обернется таким образом — его еще наполовину не было. Другая часть его ушла, паря над головой, заставляя его гадать: что случилось? Он расслабил шею, защищая голову от слишком сильного удара об сиденье автомобиля, и закрыл глаза, пытаясь понять, что именно произошло. Голова Майлза все еще казалась чужой без кудрей, закрывающих пробор, но после разлада между ним и его мамой он мог сказать, что никогда их не вернет. Теплые ноги Рио согревали его плечи, пока он сидел между них, материнский смех, нежное напряжение, когда она прижимала расческу к его голове, чтобы обеспечить длительный эффект — все это исчезло. И именно он разрушил это. — Тебя никогда не бывает дома, ты никогда ничего мне не говоришь, ты лжешь, прогуливаешь школу, игнорируешь меня, Ганке и терапевта, за которого я плачу, и что теперь? Ты идешь и напиваешься? Как какое-то животное? Respóndeme ahorita mismo! Она схватила руль руками и тронулась с места прежде, чем он успел сформулировать мысль. Критика била его как кирпичи, но алкоголь смывал всю боль. Густая малиновая кровь, но он не мог ее почувствовать из-за того, каким мягким себя чувствовал.

***

Ох ох. Он, спотыкаясь, вышел из квартиры, не обращая внимания ни на время, ни на то, насколько холодно. Искал то, чего жаждал, а вместо этого нашел оживленную вечеринку. Впущенный внутрь, брошенный посередине, ему разрешено кричать и пить после изоляции, в которой он находился в течение двух недель с тех пор, как Хоби разобрал его на продезинфицированном столе для вскрытия. Он чувствовал, как кипение поднимается внутри него, чьи-то руки лежат на его бедрах, продавливая кожу, как будто они могли снять ее, как апельсин, и поклониться его костям. Он позволил этому случиться — позволил приблизиться, позволил посмеяться над его невнятными шутками, вызванными дешевым, нелегальным алкоголем, позволил рукам путешествовать, а затем он потерял сознание. Полицейский, неловкий звонок, и вот он здесь.

***

— Откуда у тебя эта машина? — простой невнятный вопрос, призванный отвлечь ее, уговорить сдаться. Машина подскочила на лежачем полицейском, он держался за низ автокресла, впиваясь в него сломанными ногтями. — Майлз, ты доволен собой? — Ма, пожалуйста, не сейчас, — его слова становились более краткими, и ей было легче к ним придраться, пока она морщила нос, скользя руками по рулю. — Если не сейчас, то когда? Завтра? На следующей неделе? Когда я упаду замертво?! — она крепче сжала руль, глаза были устремлены вперед, словно если бы она оглянулась, то сломалась бы. Одна рука высвободилась, предплечье уперлось в багажное отделение, из слепой зоны автомобиля загорелся красный свет. Он сжал кулаки достаточно, чтобы пройти через это, он ничего не чувствовал, сердцебиение у него участилось от того, что он снова пропустил прием пищи — так он сказал себе. Рио нажала на тормоза и припарковала машину. — Дорогой, мы не можем так продолжать. Однажды все развалится, и мы упадем, и будет так плохо, что мы больше не сможем встать. Так что, пожалуйста, пожалуйста…

***

Его чувства оповестили его раньше, чем глаза, что здесь было что-то знакомое. Еще один такой же, как он, паук, и страх пронзил его. Он не мог подготовиться меньше чем за минуту, учитывая, что у него только что была худшая поездка на машине в его жизни, или, может быть, тот факт, что он неделями отталкивал остальных троих, извиняясь за отмененные встречи и оставляя их в ожидании. Он вздохнул и толкнул дверь спальни. Чья-то фигура лениво покачивалась на носочках вперед и назад, напевая про себя. Широкие плечи и подтянутые руки — любой, у кого есть глаза, мог бы сказать по обтягивающей черной укороченной рубашке и мешковатым джинсам с вышивкой, что это Гвен. Она повернулась к нему лицом, сверкая улыбкой, вырезанной из печатной бумаги, наклеенной на ее кожу. Она ей не принадлежала, она была натянутой и неискренней, эмоции не отражались на ее лице, что-то было не так. — О, привет, Майлз. Давай поговорим.