Часть 1

      Илью резко выдернуло из оков сна. Темнота в комнате застилала глаза. Илью передернуло от внезапного холода, и он прищурился, чтобы понять, что его разбудило. Но вместо этого только заслезились глаза, от напряжения заболела голова.       Илья рефлекторно потянул руку на другую сторону кровати.       Холодная.       Впрочем, ничего нового.       Встать, или не стоит? Каждую ночь он задаётся этим вопросом. Каждый раз уговаривает себя не лезть.       Нужно ли сегодня?       Или вновь зарыться носом в одеяло, шумно втянуть воздух и постараться уснуть. Попытаться не обращать внимание, утром делать вид, что все нормально.       Что у них все нормально.       Давно не правда.       Никогда не правда?       Илье иногда кажется, что Фёдор даже прикасаться к нему лишний раз брезгует. Это… ранит.       Илья же сердцем и душой, и телом к нему. А тот холодный, как ледники Атлантиды. Федя не говорит, нахуй не шлёт. Но из объятий выкручивается. И молчит. Илья молчит тоже. Терпит.       Зачем терпит? Потому что дурак. Его не держат. Не привязывают. Не гонят и ладно. Федя не гонит. Но всеми силами показывает, что Илья не нужен.       Просто привычка. Просто… так по началу было проще, потом перестало работать. А Илья остался. Почему-то никуда не ушёл.       А стоило.       Илья крепко-крепко зажмурился и тихо застонал в подушку. Решиться сложно. Но если отложить до утра – он снова промолчит. Снова будет привычный отстраненно-доброжелательный завтрак, где Илья пытается, а Фёдор делает вид, что никого, кроме него на кухне нет. Где Федя будет вежливо кивать и давиться своим же омлетом. Где Илья будет целовать в щеку и закрывать глаза на то, что Федю передернуло. Где утром будет «нормально». Где это «нормально» сидит в печенках.       Где Федя не любит. То есть любит, но не Илью.       Илья все же встаёт. Кровать под ним скрипит мерзко и жалобно. В коридоре горит тусклый свет. Дверь на кухню бережно прикрыта, чтобы не будить. Федя же не знает, что Илья просыпается каждый раз.       Тихо плетется, шлепая босыми ногами по линолеуму. Как-то резко осознает, смотря на кривые обои в коридоре, что все это – чужое.       Эти обои клеил не Илья, кривую вешалку – совершенно ужасную, не вписывающуюся в интерьер – прикручивал не Илья. Стулья на кухню выбирал тоже не он.       Всё это не Ильи, и трогать своими грязными руками здесь ничего нельзя. Нельзя менять, нельзя вдыхать в эту темноту жизнь.       Потому что все это память о другом человеке. Том, имя которого не называлось в стенах этой квартиры, но которое бережно хранилось в сердце одного из них.       И вот, Илья в миллионный раз задаётся вопросом, а нахуя здесь он? Зачем?       Наверное, чтобы одиночество не давило на голову. Чтобы не так страшно смотреть на старые фотографии. Чтобы не так больно вспоминать.       Открыл дверь. Сердце сжалось от картины сломленного человека. Фёдор не катался по полу, не плакал, не выл волком. Просто сидел и курил в окно. Натянутый, словно струна, скованный, замерзший. Уставший и разбитый. От этого тихого безумия внутри все замирало.       - Федь?       Молчит. Не отвечает. Не повернулся даже, не дернулся. Илья даже не уверен, что его услышали.       Не смог подавить в себе желание, прижался грудью к чужой спине. Федя не отмер, не расслабился, как должен был. Напротив, замер на секунду и встал со стула.       - Чай?       Илья вздохнул и согласился. Для предстоящего разговора нужно бы что покрепче. Но сойдёт и чай.       Федя вновь в своих мыслях. Ставит чайник, видимо не так давно вскипевший, потому как старая железка начинает шуметь почти сразу. Делает обоим чай. Илья не вмешивается. Ждёт. Собирается с мыслями.       Федя ходит тенью, привидением, закованным в кандалы. Илья думает, что Федя мазохист. Потому как сам, своими руками, каждый раз расковыривает собственную рану, ни в какую, не давая ей зажить. Раздирая её снова и снова, опять и опять упиваясь болью.       А Илья дурак. Столько времени рядом и никак не может смириться с тем, что не сможет помочь. За три года вместо того, чтобы стать ближе, они отдалились так, что стали лишь соседями. Их жизни не пересекались нигде. Вернее… Федина. Федина жизнь не пересекалась с жизнью Ильи.       Федя хороший человек. А ещё не слепой. Он пытался, как мог, проявлять заботу. Показывать, что видит, что Илья старается сделать. Но эта забота лишь формальность, вынужденная благодарность.       Перед носом Ильи опускается кружка чая. Илья отпивает глоток и давится.       Сладкий, не крепкий и разбавленный холодной водой. Илья отрешенно подумал, что Фёдор за три года так и не запомнил какой чай любит Илья. И все так же с упорством раз за разом делал эту бурду, сам предпочитая крепкий кофе. Илья догадывался кто пил такой чай.       Федя сел и уставился в стол, грея руки о свою кружку.       - Почему не спишь?       Федя дернул щекой.       - Я тебя разбудил? Прости.       Илья был уверен, что Феде не жаль. Ему просто все равно. И от этого было нестерпимо больно.       - Федь… Хватит, Федь? Наверное… Наверное пора разъехаться.       Илья уставился на Федю. Быть может он надеялся хоть на искорку страха в чужих глазах. На то, что Феде хоть немного важно, чтобы Илья был рядом. Илья – дурак. Потому остался бы, если бы его попросили. Если бы просто дали понять, что с ним лучше, чем без него. Потому что…       Но нет…       - Наверное.       И все. Бессильно раздражение подкатило к горлу. Внутри кто-то отчаянно колотится, желая хоть раз стать кем-то большим. Илья смотрел в упор, но не видел ничего из того, что хотел. Ничего из того, что отчаянно желал.       - Даже не спросишь?       - А что спрашивать?       Мерзко. Горько. Как же так?       - Тебе ни капли не жаль?       Федя тяжело вздохнул, а Илья подавил в себе желание его отпиздить. Он же сам себе клялся, что не станет устраивать истерик. Он взрослый мальчик, взрослый и может пережить.       - Федь… А ты вообще живой? Ты вообще хоть что-то чувствуешь?       Обида говорит. Хочется укусить побольнее. На самом деле нет ничего более невыносимого, чем безразличие. Потому ненависть и злость – всегда лучше безразличия.       Федя на грубые слова начинает смеяться. Не громко, не долго. Начинает смеяться, а после коротко отрезает:       - Нет.       Нет, не живой. Да, чувствует. Чувствует слишком много. Но не к Илье.       - Если хочешь, я останусь.       Боже, Илья, неужели не надоело? Сколько же можно унижаться? Какой ты жалкий, Илья…       Федя наконец смотрит прямо на него. Илья уже не помнит, когда такое было последний раз. Не прячет взгляд, напротив, гипнотизирует своими тёмными карими.       - Илюш…       До невозможности нежно. Так, когда, наверное, никогда не говорил. И это не предвещает ничего хорошего, но Илья, кажется готов.       - Илюх, ну ладно я. Но неужели тебе себя не жаль. Хватит, Илюх. Нельзя так больше.       - Но почему, Федь?       Федя вздохнул, сдаваясь и опуская плечи. И Илье стало понятно, почему. Окончательно ясно.       - Потому что этот цирк пора прекращать.       - Потому что соревноваться с мёртвым бессмысленно.       Федя дернулся, как от пощёчины. И Илья бы пожалел о сказанном, если бы самому не было так хуево.       - Не надо лезть в это.       Не надо. Но вряд ли это сейчас кого-то остановит.       - Конечно. Не надо лезть. Но, блядь, в твоей – в нашей с тобой жизни – нас всегда было трое. Андрей словно никогда не уходил. А прошло уже дохуя времени, Федь.       - Илья, замолчи.       Скрытая угроза.       - Нет, Федь. Я просто не понимаю какого хуя. Андрей жил торчком и сдох так же. Он же не принёс тебе ничего, кроме боли!       Федя резко ударил кулаком по столу. Чай в Илюхиной кружке разлился, Илья же из неё почти не пил.       - Не говори о том, чего не знаешь, блядь.       Наверное, нет человека, которого бы Илья ненавидел сильнее, чем Андрея Пирокинезиса. Андрея Федоровича. Нет таких. Не существует.       - Да как же ты не видишь! Он убивал твою жизнь раньше и продолжает это делать даже тогда, когда умер. И ты все равно какого-то хуя его любишь. Его. Не меня. А я был с тобой все эти годы, Федь!       Илья так отчаянно старался выбить признание своей нужности. Хоть в чем-то.       - А я ведь тебя об этом не просил… Не нужно для меня чем-то жертвовать. Мне не нужна твоя жизнь, Илья.       И Илья не нужен тоже. И никогда не был. Не был все эти долгие годы.       - Неужели ты так и не смог?       Федя грустно улыбнулся. Весь гнев сошёл. Только в Илье что-то клокотало.       - Всё в моей жизни напоминает о нем. И отказаться от этого я никогда не смогу. Кроме воспоминаний теперь ничего нет, понимаешь?       - Но ведь тебе больно!       Илья не понимал. Неужели не хочется что-то поменять?       - Больно. И более того, я безумно боюсь лишиться этой боли. Единственное, чего я хочу – только бы эти ебучие раны никогда не зажили. Ни-ког-да.       Илья не хотел верить, что это конец. Но, блядь… Нечего здесь чинить. Ему не удалось построить на этом вызженном поле дом. Да что там дом, даже зассаной лачуги не вышло.       - Неужели ты его так сильно любил?       Федя уставился в окно, где до рассвета было ещё несколько часов. Даже через стекло было слышно, как сильно шумит ветер. Наверное, у Фёдора сегодня болит однажды сломанная рука. Она всегда ноет на перемены погоды.       - Больше жизни, Илюх. Ты даже представить себе не можешь.       Его становится очень жаль. Поэтому даже несмотря на то, что Илья все ещё ненавидит и презирает, но больше всего на свете хочет, чтобы Андрей никогда не умирал. Чтобы не было никогда той ебучей аварии. Чтобы Андрей был пристегнут, чтобы не был кровавой кашей.       Или хотя бы, чтобы Федя умер вместе с ним. Да, жестоко. Безумно цинично. Особенно от человека, который Федю безумно любит. Любил. Любит ли сейчас – Илья не знает. Но ценит за многое.       Но все равно думает, что лучше бы Федя умер вместе с Андреем. Потому что ни один из них никогда не сможет жить по отдельности. И то, что Федя сейчас сидит перед ним… Не жизнь это. Имитация. Глупая насмешка над чужими страданиями. И Илья уверен, что Федя думает так же. И Господи, как же это больно.       - Федь, я… Я тебя понял. Сейчас уеду, вещи заберу позже.       - Илья, я же не гоню. Оставайся сколько нужно. Решишь все, потом…       - Нет. И так слишком долго.       Уже садясь в машину, с горестью смотря на занимающийся восход Илья посмотрел на дату. И тогда понял окончательно. Четыре года назад, в точно такой же осенний день они разбились.       Илья зажмурился. Ветер бушевал со страшной силой. И что бы там не твердил Федя, Илья желал, чтобы, буря в его душе утихла. Потому что иначе от этой боли можно сойти с ума.       На хуевой погоде переломы поют очень громко...