Сожаления

      Кагеяма идет к своей комнате в абсолютной тишине наступившей ночи. Он долго еще проводил время с коллегами, стараясь не мешать им своим присутствием, выслушивал от Хинаты очередные длинные и красочные истории и думал. Много думал.       В основном о том, что произошло с Кеем и почему он так с ним возится теперь. В прошлом году Цукишима был единственным, кто стал непосредственным участником неприятных событий на корпоративном банкете со стороны «Карасуно», и Тобио до сих пор удивляется, как всей системе удается не выпускать различные сплетни, слухи и последствия стычек дальше стен собственных офисов.       Скандал с «Шираторизавой» не освещался в прессе, не выходил на уровень всеобщего обсуждения, хотя ситуация была довольно сомнительной. Про арест Ойкавы тоже никто не знал. Про несостоявшуюся помолвку директора «Аоба Джосай» ни один из его коллег не говорил. Или говорил?       Тобио давно поймал себя на мысли, что старается избегать лишнего и личного общения с коллегами. Его не интересовало, кто и куда ездил на выходные, кто с кем спит, куда его сослуживцы ходят после работы. Его неоднократно приглашали в бары, кино, даже в боулинг несколько раз, но он всегда прикрывался важными и неотложными делами дома, поэтому только один раз выбрался с напарниками на отдых за четыре года совместной работы. Он избегал людей, избегал необходимости говорить что-то о себе. Наверно поэтому все вокруг знали гораздо больше, чем он сам.       Было бы нечестно сказать, что Тобио не хотел ничего знать об Ойкаве. Он, безусловно, отгораживал себя от непрошенных мыслей, от желания поглубже забраться в обстоятельства личной жизни Тоору, от того, чтобы найти лазейку для сближения. Он много лет думал, что их общение обречено само по себе, но никогда и не подозревал, что дело не в нем, а в Ойкаве.       Вспоминая некоторые школьные моменты, Тобио с удивлением обнаруживает, что не может адекватно оценить действия старшего товарища по отношению к нему. Тоору мог игнорировать его днями напролет, а потом напрашиваться на выходные с тремя ночевками. Мог злобно отчитывать его при всех за какую-нибудь ерунду, типа забытого у него дома конспекта, а потом жарко извиняться в школьной кладовке, заваленной хламом и пыльными швабрами. Они нередко оставались наедине, и Кагеяма только сейчас понимает, что это было странно, учитывая прилипшего банным листом к Ойкаве Иваизуми. Все думали, что это Тоору цепляется за людей, объединяет их, удерживает. На самом деле люди сами тянулись к нему, стараясь зацепиться как можно сильнее, попадая в его удушающий плен. Для Кагеямы разница была лишь в том, что он не смог в этой паутине удержаться.       Нужно было просто перешагнуть через собственную гордость и страдания, но не отпускать общение. Тоору не любит, когда нарушают его личные границы, но сам занимается этим со вкусом и удовольствием. Все, кто говорит Кагеяме о том, что Тоору не нужно обожание — жестко ошибаются. Никто не знает Ойкаву лучше, чем он. А сейчас он знает, что еще не поздно. Что еще все можно исправить.       Они такие разные, такие далекие друг от друга. Связанные миллионами воспоминаний, разделяющие какие-то неведанные чувства на двоих. Тобио больше не верит, что испытывал что-то только он один. Ему больше не могут закрыть глаза на происходящее ни слова Ойкавы об ориентации, ни слухи о его романах, ни чертов Ушивака. Кагеяма понимает, что Ойкава просто сбежал. Сбежал от него, от разрывающих изнутри эмоций, от возможности сделать другой выбор, от ответственности. Он просто испугался. С сильными и отважными людьми такое тоже бывает.       Подходя к своему корпусу, Тобио снова видит Цукишиму. Молодой человек стоит, распространяя вокруг себя пар, и сосредоточенно копается в телефоне. Время уже позднее, на улице довольно прохладно, а Кей в одной футболке. Не то что бы Кагеяме было до этого дело, но он первый раз в жизни решает отплатить заботой за заботу.       — Хоть бы накинул чего… На улице дубак.       — А сам-то?       — Я уже иду спать, сегодня был какой-то долгий день.       — Покури со мной.       — Что?       — Ты глухой? Говорю, затягивайся своей сраной сигаретой и встань рядом.       Кей говорит это беззлобно, но как-то отчаянно. Как будто это последняя их возможность постоять вместе.       — Ты смертельно болен?       — Что ты несешь?       — Ну, ты сказал это так, как будто завтра мы уже и не свидимся.       Кагеяма прикуривает и встает рядом. Они задирают голову к небу и начинают разглядывать святящиеся серебристые точки.       — Если бы сейчас упала звезда, что бы ты загадал?       Кей неловко ведет плечами и выпускает облако пара, делая обзор над их головами на мгновение хуже.       — Я могу выбрать только что-то одно? Ну, типа звезда упадет только одна, но желание непременно сбудется. Или можно мечтать масштабно?       — А ты романтик, Цукки.       — Я же говорил… есть во мне такое.       — Давай то, что точно сбудется. Я тоже загадаю одно.       Они заканчивают курить и внимательно оглядывают небо в поисках падающей звезды. К чему это ребячество никто из них так и не понял. Но возможность, пусть и детская, загадать хотя бы одно желание удивительно греет их этой холодной ночью.       — Ой! Я успел! А ты?       Кагеяма не может сдержать восторг. Он прокручивал свое желание на языке постоянно, чтобы в момент яркой вспышки на небе однозначно успеть. Он точно знает, чего хочет. У его желания россыпь веснушек на носу, родинка у ключицы, жесткие тренированные бедра и восхитительные губы.        — А я нет.       — Жаль, давай тогда еще подождем.       Кей больше не смотрит на небо, только на Тобио. Воодушевленный своей маленькой победой над природой парень обязательно заметил бы это, если бы его не переполняло чувство неописуемого восторга.       — Я…       — Что?       Кагеяма разворачивается и смотрит на Цукишиму снизу вверх. Когда он успел встать так близко?       — Я не хочу жалеть об упущенном времени. Можно еще полночи тут стоять и ждать, когда звезда, наконец, даст мне шанс на исполнение желания, но, наверно, я лучше исполню его сам. Оно же все равно должно исполниться по нашей договоренности? Это же непреложное условие?       — Непреложное…       Кагеяма произносит это шепотом. Его желание обязано сбыться, он будет ждать этого хоть всю жизнь. Но сейчас он чувствует себя странно. Ноги становятся ватными, а от ощущения горячего дыхания на щеке пальцы начинают подрагивать.       — Я не хочу ни о чем жалеть. И ты не жалей, хорошо?       Ответить Кагеяма не успевает. Его рот накрывают жаркие, горящие от нетерпения губы. Кей подается вперед, обхватывая задеревеневшего Тобио за плечи, и прижимает его к себе настолько крепко, что им обоим становится нечем дышать. Кагеяма хочет дернуться, но не может. Он открывает рот в попытке вздохнуть, но Цукишима принимает это за приглашение и без стеснения проталкивает в рот к обалдевшему парню свой язык.       Тобио не хочет отвечать на поцелуй, но не может сдержаться. Обнимая Кея за талию, он подается вперед, закрывает глаза и отдается ощущениям. Их языки трепетно ласкаются, вызывая покалывания во всем теле. Губы ищут губы, руки — новые места на теле друг друга для изучения. Кей горячий, мягкий и податливый. От него пахнет ромом и солью. Его волосы между пальцев Тобио — нежнее перышка. Кожа его спины гладкая, словно атла́с, и Кагеяма теперь знает это наверняка. Азарт порождает новую смелость, поэтому он задирает футболку Цукишимы еще выше, чтобы добраться до острых лопаток. Он обязан узнать, такие же они гладкие наощупь, или нет? Их близость похожа на безумие не только потому, что случилась она совершенно неожиданно, но и из-за того, что Тобио все еще странно думать, что он может быть чьим-то желанием. Загаданным, чтобы точно сбыться.       Дыхание сбивается все сильнее, как и фокус зрения. Тобио отчаянно пытается уловить каждый вдох Кея, каждое вздрагивание его ресниц, каждый тихий, практически неслышный стон, вырывающийся из его груди. Ладони Цукишимы мягкие и теплые, он невесомо держит в них лицо Тобио, едва ощутимо оглаживая большими пальцами скулы. Возбуждение шаг за шагом охватывает все тело, и еще чуть-чуть, и клапан будет сорван. Кагеяма никогда не целовался так отчаянно, так прижимаясь, отдавая себя, без слов умоляя о продолжении. В какой-то момент в голове раздается щелчок, и он представляет себе, как другой человек умоляет его о ласках. В его фантазии рядом с ним вовсе не Цукишима.       От того человека пахнет восточными сладостями и морем. У него тело, словно стальная пружина. Он горит от каждого прикосновения, открыто и несдержанно стонет от каждого обращенного к нему ласкового слова, с каждой секундой все сильнее сдаваясь в распутное рабство. И тут что-то ломается. Картинка трескается, рассыпается на сотни осколков. Этого никогда не случится.       И остается только реальность. Та, в которой, Кагеяма сипло дышит, пока Кей вылизывает его шею. Та, где он готов зайти дальше прямо здесь и сейчас, принимая и понимая свое положение. Он стискивает плечи Цукишимы, снова обследует лопатки, подается вперед бедрами, показывая, что готов. Страсть затуманивает разум, отвергает все глубокие чувства, не оставляет выбора. Тело не должно управлять человеком, так всегда думал Тобио, но сейчас он проигрывает.       Ему льстит то, что его так отчаянно хотят. Никто и никогда не демонстрировал ему такой самоотдачи. Но он знает, что будет жалеть. Уже сейчас, когда они, наконец, отпустят друг друга. Завтра, когда вернется к своим мыслям и страданиям. Через неделю, когда они будут сидеть по разным концам кабинета в рабочем офисе.       Он будет жалеть, что так и не решился показать Ойкаве, что он тоже может дать ему. Что чертовы страхи Тоору — сплошная ерунда. Именно Кей сейчас показал ему, что к цели нужно идти, несмотря на все преграды.       Тобио не даст похоти собой управлять и отстранится. Он услышит тихое: «Извини», — выпущенное в спину. Не обернется. Не будет об этом думать. Все его мысли — задыхающийся от направленного на него обожания Ойкава. Он сделает для него все. Тоору у него когда-нибудь сбудется.