Часть 8

За пару минут до звонка Осаму, Чуя был в самом пылу сражения. Хруст костей слышался налево и направо, черный плащ - символ мафии - давно валялся забытым в стороне, по лбу катились капли пота, но перевес вновь и вновь был на его стороне. Конечно, пара пуль просвистела-таки аккурат возле уха, конечно, одна или две застряли где-то в бедре и в отчаянно кровоточащем боку, конечно он пару раз не увернулся от ножа. Но между тем, за эти одиннадцать минут боя врагов знатно поубавилось. Они больше не лезли на крышу, лишь бессознательные летели с нее вниз, а те, что были еще на ногах, медленно отступали, не желая встретить хоть какой-нибудь частью тела тяжелый удар кулака в черной облегающей перчатке. Наконец-то он вновь был в своей стихии: бой, опасность, множество противников, близость ауры смерти прямо за спиной, блеск стали вражеского оружия и блеск безумия в холодных как льдинки глазах. На губах кривоватой чертой, кажется перманентно, застыла широкая кровожадная ухмылка. Кровь, кровь - целые реки проливаются от его точных, смертоносных ударов. Сегодня никто не уйдет живым, лишь те, кто устроил это пиршество смерти - Накахара Чуя и Осаму Дазай, Двойной черный. Врагов остается чуть больше пяти, когда из наушника внезапно раздается знакомый, слегка приглушенный голос: - Чиби. - Да, - осознание того, что голос Осаму такой слабый из-за полученной где-нибудь раны мигом разжигает в мафиози пламя злости. - Слушай, я просчитался, - тц, этого следовало ожидать. Скумбрия точно не мог продумать абсолютно всех вариантов в том состоянии, в котором, кажется, находится уже далеко не первый день. Важно знать, что с ситуацией. - Бомба взорвется через двенадцать секунд. Она в продуктовом ангаре с красным флажком. Девять секунд. Что за бред... - Где?! - Чуя выкрикивает это машинально, ведь шестеренки в его голове уже активно начали свою работу. - Холодильник... Ведь лимоны вянут, - произносит Осаму так, будто бы это была наиочевиднейшая вещь в мире... Да щас, блин. Стоит угробить в нем и намек на вину. Но позже. Теперь лишь одно имеет значение. - Аксаков твой, лады? - они должны выполнить хотя бы два пункта миссии; и без того потеря бомбы знатно била как по бюджету мафии, так и его личной репутации, зарплате, по отпускным и по только еще мелькавшим где-то на горизонте двум неделям долгожданного отдыха. Более того его нужно было остановить. Этот раз, Чуя чувствовал знал, выжмет из него все соки. Сегодняшнее шоу должно превратиться в игру на выживания, хотя, хах, когда это оно ей не было? Осаму с ответом не медлит, надо полагать, не будет медлить и после. - Да, - звучит обнадеживающе. С этим он и пойдет в бой. Любимая шляпа бережно опускается на покрытую пылью поверхность крыши. Секундой позже звучит тихий, но твердый голос Осаму: - Давай. И Чуя, сосредоточив гравитацию в ногах (но так, чтобы не разрушить здание завода), бежит до края крыши, а после, подпрыгнув, отталкивается от нее и летит ровно до одного из типичных серых перевозных ангаров, что стоит поодаль от лагеря и соседствует с маленьким поварским шатром. На верхушке ангара развивается красный флажок. Три Чуя уже видит как из раскрытых дверей ангара выбегает низенький толстый человечек. Две О немилостивые, не стоило снова меня будить Секунда Красная пелена заволакивает глаза. Мир вокруг вдруг становится несколько смутным, медленным, приглушенным. Контроль над измотанным долгой работой и жарким боем телом переходит к _нему_. Он не из этого мира. Не отсюда. Он большее. Он - Бог. И он способен сжечь все дотла. Крыша ангара пробита гравитоном. Через образовавшуюся дыру видно, как, словно в замедленной съемке, плавно расцветает, раскрывается и блестит маленькое пламя разрождающегося огромного взрыва - катастрофы для экономики города. Но сейчас Чуя не соображает, что перед ним; сейчас он не мыслит, не чувствует. Он отдал и тело и сознание другому - древнему божеству. И его текущие действия просто вписались в планы одного фантастически умного человека. Второй гравитон без труда устраняет маленький, еще только начавший раскрываться взрыв. Остатки корпуса бомбы, механизм в ней, а заодно и половина ангара тонут в бездне, разрушаются на атомы, исчезают во тьме сжатой гравитации. Бог неистово хохочет. Тело, в котором он заперт вот-вот не выдержит всей его силы, вот-вот разрушится и тогда... О, тогда уже ничто не будет сдерживать Арахабаки. Тогда мир окунется во мрак. Тогда все замрет, утихнет и упокоится в темноте, в пустоте, в пространстве. Тогда исчезнут гнев и радость, примирятся и затухнут любовь и ненависть, сольются и замолчат волнения, страсти, желания... Все погрузится во тьму; все потеряет себя в вечном беспробудном сне... Исповедь неполноценного человека Кровь застилает глаза и кажется очень больно. Тьма, тьма, бесконечная тьма объяла его. Горячо. Нет воздуха. Тошно. Он тонет в ней и боится захлебнуться. Чья-то холодная рука вцепляется в тонкое запястье. - Ты хорошо поработал, Чуя. Отдохни, - мягкий голос окликает его в звенящей тишине. Секунда, и адский жар внутри и снаружи сменяется окружившей его приятной прохладой. Глаза застилает пеленой ослепительно-яркого, отдающего синевой света - воплощения безграничности и свободы. Ощущение мира вокруг все еще смутно, но теперь ему все равно: душу затопили до странного несуразные ликование и легкость. Кажется, что оковы реальности навсегда разрушены; больше ничто не душит его и не тянет ко дну. А в сознании и сердце царит безмятежный покой. Тело медленно обретает связь с разумом, и мафиози чувствует, как витиеватые узоры Порчи исчезают, оставляя после себя только кровь и раны, что начинают несильно саднить и в скором времени дадут о себе знать жгучей пронзительной болью. Отчаянно колотящееся сердце постепенно теряет свой бешеный ритм, вновь начиная мерно отбивать стук в несколько поломанной клетке из ребер. Накахара Чуя безмолвно таращит в пространство все еще подернутые пеленой бессознательности глаза. Небесно-голубая радужка постепенно темнеет, а дрожащие зрачки расширяются. Из раскрытого рта течет вязкая темно-бордовая жидкость, стекает вниз по бледной, покрытой пылью коже и беспрепятственно капает с подбородка. Мутный взгляд утыкается в синюю брошь, а потом ноги подкашиваются.