Часть 10

Ч е р т. Б ы. П о б р а л. И х. В с е х. Сейчас, очнувшись на полностью разрушенной поляне, Чуя отчаянно жалел, что терзавшая его со все возрастающей силой головная боль, занемевший язык и пересохшее горло не позволяли высказать вслух все, что он думал обо всех людях в мире и об одной конкретной персоне в частности. Хотелось материться, кричать, биться головой об стену (но ведь стена завода так далеко...) и вместе с тем просто уснуть чертовски глубоким сном, чтобы наконец прекратилась разрывающая его тело боль. Черт бы ее побрал... и их... всех. Как же он ненавидел отходняк от Порчи. Но теперь ситуацию многократно ухудшали недосып последних недель, и усталость, и мигрень... И черт возьми, неужели нельзя просто вовремя схватить его за блядский открытый кусок кожи на руке и... - Ч-черт... б-бы... п-побр-рал... Силы возвращались отвратительно медленно, и потому когда в его приоткрывшийся рот пропихнули маленький круглешок таблетки, все его сопротивление свелось лишь к протестующему ворчанию и слабому рывку. За которым, впрочем, последовало болезненное шипение сквозь зубы. А ведь часом раньше он бы хребет переломил возжелавшему провернуть такое. - Чиби не стоит сопротивляться. Я ведь хочу сделать как лучше, - отчужденно проговорил знакомый голос над ухом и только тут до Чуи дошло. Мафиози резко распахнул глаза и сел почти ровно, чуть не подавившись остававшейся во рту таблеткой и оторвав искалеченную спину от толстого и устойчивого ствола сосны. О чем почти в следующую же секунду пожалел, ибо истерзанное тело отозвалось ломотой. Но в резко пробудившемся от смутной полудремы сознании звучало лишь одно: Он остался - Сиди, - бинтованная рука толкнула податливое тело обратно к стволу, вынуждая вновь опереться на него. Чертова мумия. Опять медлил с обнулением, а теперь еще и распоряжается им как хочет! И все же... и все же он остался. И сидит теперь перед ним, приклонив к острому плечу курчавую голову, и давит эту глупую, полную фальши лыбу... а в глазах будто бы сосредоточилась вся усталость и опустошение этого мира. Прямо как у Чуи... Однако сочувствия скумбрия не достоин. - Т-ты... сн-снова... - язык никак не хотел подчинятся, а тут ему к самым губам еще и приставили горлышко пластиковой бутылки с чертовой прохладной, свежей водой. Все время пока Накахара жадно глотал, попутно понукая язык протолкнуть в саднящее горло уже начавшую слегка горчить таблетку, Дазай бережно держал сосуд одной рукой, а в глазах его тихо вспыхивали затаенные искорки смеха всякий раз, когда прозрачные капли начинали совсем уж активно катиться по острому подбородку, капая на разорванный в клочья воротник пропитанной кровью рубашки. Ведь Чуя, стремясь это прекратить, начинал выше запрокидывать голову и плотнее прижимать ожившие от чудодейственной влаги, покрытые сухой коркой губы к узкому горлышку, что делало его еще больше похожим на лакающего из поилки рыжего шпица... или, если угодно, джунгарского хомячка. Высказать свои мысли вслух Дазай не решался, ибо, даже несмотря на нынешнее свое состояние, Накахара Чуя вполне мог увеличить количество ран на его теле. Если и не сейчас, то, во всяком случае, позже. Когда вновь обретшие былую осмысленность и даже некоторый блеск ясно-голубые глаза превратились в узкие раздраженные щелочки, Осаму понял, что пить его напарник больше не хочет. Однако он продолжал держать горлышко у его губ, тем самым вынудив его дернуться вбок и пролить некоторое количество себе на рубашку. Что ж, Чуя всегда славился быстрой восстанавливаемостью и изрядной способностью к сопротивлению... и весьма дурным характером, который и позволил ему, ослабевшему и пустому, пнуть зазевавшегося напарничка ногой по грудной клетке. Ровно так, чтоб остался саднящий синяк - ни меньше ни больше (да и едва ли большее было возможно). - Ауч! - полные возмущения взгляд и вскрик были отыграны достойно, однако Дазай, конечно, осознавал, что заслужил этот пинок. И Чуя это заметил. В глубине янтарных глаз, что сейчас совершенно не гармонировали ни с высоко и наивно поднятыми бровями, ни с приоткрытым в фальшиво невинном возмущении ртом, вязкими волнами сумрачного залива плескалась вина. Секунда. И маска веселой беззаботности вновь возвращена на бледное и тонкое, обрамленное густыми кудрями цвета темного шоколада лицо. Но Накахару больше не проведешь. Он, разумеется, сомневался, что напарник испытывает вину за эту маленькую издевку. Точнее не только за нее... но все это было ужасно странно. Осаму Дазай, сколько знал его Чуя, испытывал муки совести крайне, крайне редко, только в особенных случаях. Порой его способность к состраданию или каким-либо другим глубоким человеческим эмоциям вообще ставилась под сомнение. Но работа и жизнь бок о бок с Демоном Порта научила мафиози, что с ним никогда не стоит спешить с выводами. Как минимум, потому что он сам уже давно на сотни шагов вперед просчитал и подкорректировал свои, чужие - любые - эмоции и действия; а еще потому что внутри Осаму был путаной, неразгаданной головоломкой, что каждый раз поворачивалась то одним, то другим своим боком, что лгала, изворачивалась и жулила на каждом шагу лишь бы и дальше оставаться нерасшифрованной, потому что ответ, ужасный, жестокий, гадкий, не должен был быть известен никому, даже самому Осаму Дазаю. И промелькнувшее сейчас выражение его лица (если оно только не было игрой света или усталого сознания) никак не могло быть случайностью. Этой вине в его глазах была причина... - Так тебе и надо, - машинально тихо шепчет Чуя, в то время как его уже не так сильно гудящая голова занята активным поиском этой причины. Но мысли путались и никак не хотели сложиться в единое целое. Почему вдруг Осаму сидит тут рядом и поит его водой? почему Чуя сидит, укрытый своим плащом, хотя тот должен был остаться на крыше, ведь он его там бросил? почему там, в стороне, лежит в тени тускло-зеленых листьев его любимая шляпа, хотя ей бы стоило встречать ранние сумерки там же, где-то далеко и не здесь? почему он до сих пор не заметил, что одна из тонких бинтованных рук сжимает белый окровавленный платок, в то время как левое плечо Осаму совсем лишено следов даже такой мало-мальской очистки? почему он в принципе сидит себе тут и смотрит, смотрит на него неотрывно, сверкая своими глубокими карими глазами, в глубине которых серьезность, так яро контрастирующая с насмешливой ухмылкой тонких губ? почему, почему он остался? - Н-неужели, - с трудом, но торжествуя начинает Чуя, в то время как ухмылка Дазая становится совсем механической и фальшивой на фоне удивленно распахнувшихся глаз, - н-неужели т-ты впервые винишь себя за промедление? Он глядит, выжидающе и прямо в темные глаза напротив, но ему не нужен ответ. Все ясно без слов. Как всегда. Чуя понимал, что Дазай знал о его самочувствии; понимал, что тот просил его использовать Порчу не по своей прихоти; понимал, в каком состоянии был сам Осаму, и потому, чуть приподняв острый подбородок и расслабленно прикрыв глаза, широко улыбнулся фирменным, насмешливым оскалом: - А я впервые ставлю тебя в тупик, читая в глазах. Думаю, я заслужил. 10:8. Дазай заметно расслабляется. Теперь тоже глядит с ленцой и медленно раскрывает ладонь с белым, окровавленным платком в ней. - Туше, Чуя, - произносит он и внезапно на губах его расцветает искренняя и полная довольства улыбка; взгляд теплеет, а в глубине темных, как ночь, зрачков загорается теплый свет. - Туше, - вновь повторяет он, и, промакнув изрядно запачканным платочком чуин кровоточащий бок, кладет его во внутренний карман чужого потрепанного плаща. - Вот ты скотина, - тянет мафиози, но не вынимает платка - его силы вновь уходят, уступая место сонливости и общей слабости тела. Кажется, будто мир вокруг становится мягким, уютным; и холодный вечерний ветер, что уже как час бродил по разрушенной недавней битвой поляне, больше не вызывает мурашек на коже и желания закутаться в плащ. Лишь лениво огибает его, треплет кудри и вновь и вновь прячется за ветвями густых деревьев, стоящих темной стеной. Опушку внезапно оглашает протяжный стон. За ним идет копошение и тихое хныканье. Чуя удивленно смотрит на Дазая, который с торжеством во взгляде смотрит в ответ. - Ему стоило проснуться раньше. Видимо, я все же задел крупную вену на его ноге, - как ни в чем не бывало произносит он. - Ах ты сраный... гений, черт бы тебя побрал, - Накахара изумлен, рад (хотя ничего другого и не следовало ждать от его напарника), но слишком устал и хочет спать. - Оооох, похвала из уст чибика стоит немного, - привычно издевается Осаму, пряча в глубине глаз гордую радость - все же попасть во врага с одной попытки в тех условиях было нелегко. Окончательно очнувшись, Аксаков, гремя наручниками и чертыхаясь, вновь и вновь предпринимает попытки сбежать. - Думаешь, стоит перетянуть ему рану? - замечает Чуя, все еще тщась собрать во едино разбегающиеся в голове мысли. - Плечо свое точно перевяжи. - Откуда это в чиби столько заботы обо мне? - ухмыляется Дазай, между тем разматывая бинт на левой руке до локтя. - Я забочусь о миссии, идиот, - вспыхивает Накахара и наобум бросает. - Именно ты из нас двоих должен вызвать вертолет. Ш о к Все, что отражается в глазах Дазая. Теперь он не пытается скрыть его. Он застыл с кончиком бинта в руке, с вытянувшимся лицом и пустотой, пустотой в потемневшем взгляде - шедевр на миллион долларов. Но Чуя слишком устал, чтобы по праву оценить это произведение искусства: - Уймись уже, - звучало бы как грубость, но к новому удивлению детектива было произнесено чуть ли не с лаской, успокаивающе, размеренно, устало. - Ты позаботился о других вещах, о многих и, видно, так стремился стереть с моей рожи кровь, что забыл обо всем на свете. - Я не забыл, - ворчливо оправдывается Дазай, избегая встречаться с ним взглядом. – Просто чтобы его вызвать придется дойти до края леса, а оставлять раненого чиби одного… - Ой, завали. Просто перевяжи… - тут он устало оглядывает собственное тело, - это… и свое плечо за одно. Дазай с мрачной улыбкой на устах разорвал рукава и подол своей рубашки, разматывая еще несколько слоев бинта с рук и ног, оголяя белесые шрамы. Чуя, лениво следя за ним из-под полуприкрытых век, выдавливает из себя краткую усмешку: - Все прошло зашибись. Ты дурень, но, черт возьми, снова успел. Он вложил в эти слова все пылкое чувство и не прогадал: плечи Осаму заметно расслабились и взгляд из напряженного превратился в сосредоточенный. Что ж, они оба устали и оба имели право на промахи. В конце концов, Аксаков жив и схвачен, а что до бомбы... черт бы ее побрал и все. Каджии наклепает новых. Главное - не случилось непоправимого. Хотя новый отчет, думать о котором сейчас было до тошноты мерзко, вполне мог сойти за настоящее бедствие. Но он будет после. Все будет после. Сейчас есть только он, эта сосна с ее толстым и чуть липким от золотистых капель смолы стволом, птицы, стайками кружащие в вышине темнеющего неба и аккуратные руки Осаму, затягивающие бинт на его бедре и талии, словно заключая их в спасительные объятия. Мафиози погрузился в сон. И, как ни удивительно, впервые за эти долгие недели глубокий и спокойный. *** - Да, Мори-сан, миссия выполнена. Нет, бомба не сохранена, но зато в плен взят Аксаков. Пулевое в ногу. Жив и перевязан. Чуя использовал Порчу, был ранен и перевязан. Завод не пострадал... Что до меня? Ох, не смешите, неужели в вас действительно горит такое искреннее участие? Скажи я сейчас, что мне оторвало обе руки, например, был бы я все еще столь же лакомым кусочком для вас, Мори-сан?... Пулевое, в левое плечо. нет, не на вылет... У нас в штабе есть врач, уж Вы-то должны быть в курсе. Мы прямо на поляне возле завода... Стало быть полтора часа. Да нет, просто мы при таком раскладе неминуемо закоченеем... Полчаса? Уже лучше, останутся верхние половины - хоть попрощаетесь... Сколько? Пятнадцать минут? Жду десять, а после подаюсь в бега. *** Ровно через десять минут гул вертолетного винта огласил раскуроченную поляну возле старого завода. Прежде чем он опустился на полную разноразмерных кратеров землю, из боковой кабины высунулись черные ленты Расемона. Акутагава склонился в низком, полном уважения поклоне. - Доставите меня к дверям Агентства, - безапелляционно заявил Дазай, поднимаясь с насиженного местечка и разминая затекшую спину. - Есть, Дазай-сан, - тут же ответил Акутагава, делая шаг по направлению к своему ныне бессознательному начальнику. - И его понесу я, - прибавил Дазай, кивая в сторону крепко спавшего рыжего исполнителя, на бедре и талии которого белыми полосами пролегал бинт. - Да, Дазай-сан, - подтвердил Акутагава, отстегивая и приподнимая вновь бессознательного Аксаковва. И Дазай действительно донес Чую до вертолета, ведь единственными, кто это видел были Акутагава - могила, когда дело касается секретов объекта почитания, и мелкий служащий у руля, который и под страхом пыток не рассказал бы ни о чем, произошедшем здесь, ведь в ту же секунду бы умер. Дазай действительно весь полет держал голову "мини-мафиози" у себя на коленях. И действительно был доставлен в Агенство. Ведь в момент, когда поручение Дазая еще только готовилось слететь с губ, Адская Гончая Порта уже был готов забыть и приказ Босса доставить Дазай-куна ко дверям офиса, и другой приказ Босса, о том, чтобы сообщить ему о необходимости составить отчет и заполнить все сопутствующие бумаги вместо вышедшего из строя Чуи-куна, и в целом все. Он просто был невыразимо горд тем, что оказывал услугу ему.