Глава 36. Страх и трепет. Часть 2

      Кей ещё не до конца оклемалась после первых впечатлений от нежданной встречи, когда они с Корнуэллом на пару выдвинулись из ванной. Он пропустил её вперёд и впредь держался чуть позади, чтобы не терять заложницу из вида. Кей сняла с вешалки свою старую кожаную куртку и уже было собралась надеть перед выходом, но вещь грубо выхватили из её рук.       – В чём дело? Простудиться боишься?       Зажав воротник куртки подбородком, Маркус принялся рыскать освободившейся рукой по карманам. Кей терпеливо ждала, пока он покончит с обыском. Задержка была выгодная и ей: нужно собраться, подумать... Недавняя энергичность закономерно сменилась контрастной тугой умственной опустошённостью.       Она снова чувствовала, что её же собственное душевное пространство проглотило её; вобрало в себя, транслируя картину того, как её сместили с центра; как бросили тесниться на краю своего плоского мира. Во мраке, где снег не был бел, и где чернота с пределов, – не живая, не мёртвая, – многочисленными языками тянулась к неподвижным ступням.       А потом случился этот шум, который в естественном, умеренном состоянии организма не должен быть слышен. Странный шум движения внутренних тканей, захватывающий её самоощущение: она слышала не только, как стучало сердце, но и как кровь бежала по венам; как пустой желудок посасывал сам себя; органы будто бы переговаривались о чём-то, – весь этот запечатанный голос тела словно надеялся сообщить: ты ещё здесь – в этой физической форме, способной отличать верх от низа.       Маркус закончил быстрее, чем она рассчитывала. В процессе разбросал по полу старые жвачки, заколку, пару скомканных купюр, прибрав к рукам только ключи от машины. Кей безразлично посмотрела вниз на собрание своего мусора и налету рефлекторно поймала куртку, небрежно брошенную Маркусом обратно ей.       Они вышли из номера. Корнуэлл, хромающий сзади, непрерывно караулил малейшее бунтующее движение с её стороны. Дверь одного из соседних номеров оказалась приоткрыта на щёлку, утонувшую в чьей-то тени. Она, то есть дверь, быстро захлопнулась, стоило двум фигурам, продвигавшимся по коридору, поравняться с ней.       – Тебя видели, – вслух безучастно заметила Кей – потому лишь, что ей вдруг перед самой собой показалось нужным что-то сказать.       Корнуэлл усмехнулся ей в затылок и мгновенно выровнял положение:       – Тебя тоже.       Кей приостановилась, игнорируя «мотивирующее» прикосновение пистолета между лопаток.       – Чего встала?       – Нет... Ничего.       Она как ни в чём не бывало возобновила шаг, начав заворожённо следить за обратным движением бордовой стоптанной дорожки, устилающей коридор. Ноги её чередовались ровно, но как-то осторожно, – словно ступали по узкой дощечке.       На улице было тепло, но сыро. Внутренняя подкладка куртки, надетой прямо поверх майки, неприятно липла к влажной коже при каждом вздохе. Кей, однако, с редким внешним спокойствием принимала этот телесный дискомфорт, равно как и подгоняющие толчки в спину.       – Живее-живее! Плетёшься, будто это у тебя ляжка продырявлена!       Уже на парковке Кей вновь озадаченно остановилась, не наблюдая среди ряда многочисленных машин свою.       – Ну, что опять?!       – Моя машина, кажется, припаркована в другом месте, – скорее себе объясняла она, смутно припоминая, как накануне вечером ей не хватило наличных, чтобы доплатить за местечко на стоянке; кредитка бы в свою очередь наследила.       Корнуэлл бесцеремонно вцепился в её волосы на затылке, дёрнув к себе.       – Дуришь меня?!       Кей поджала губы, молча стерпев эту выходку, и отчуждённо вскинула глаза на облачное, непроглядное небо, отвернувшееся от них.       – Ключи у тебя. Пройдись и проверь.       Корнуэлл нехотя отпустил её, чтобы достать ключи и уточнить марку, после чего повернулся к машинам, с места высматривая нужную. Таковой не обнаружилось. И он снова обратился всем подозрением к Кей, чьи странности и непрактичные, на его взгляд, решения больше походили на попытки задним числом сконструировать для него новые ловушки.       – Допустим. И где же ты соизволила припарковаться?       – Возле... заправки. Недалеко. Метров двести-триста отсюда.       – Недалеко!.. – нервный, обескураженный смешок вырвался из него на придыхании; нога в протест будто окончательно обессилила, встретившись с перспективой: выносить на себе заявленное расстояние.       Они двинулись к шлагбауму, пересекая квадрат парковки. Корнуэлл безотрывно держал свою руку поверх её плеча, как бы предупреждая всякую попытку к бегству. Но за этим «контролирующим» жестом Кей ощущала ни что иное, как беспомощное посягательство на её собственное равновесие: она невольно прогибалась на одну сторону, – с которой как раз напирал Маркус, распределяя между ними тяжесть своего тела.       Он несколько раз порывался завести новую речь, но прерывался отдышкой; дыхание его было прерывистым и почти всё уходило в усилие, с которым он преодолевал боль и неудобство дороги. Кей, конечно, теперь была не прочь послушать его болтовню, в ходе которой он обличал направления и пределы своих намерений в отношении неё. Всё это могло быть позже использовано ею в составлении собственных обходных планов.       Она уже поняла, что он очень спешил совершить одно или несколько обязательных дел в эту ночь (в этом желании он, казалось, нисколько не скрывался). Точно хотел до рассвета успеть воскреснуть собой прежним и с ритуальной принципиальностью войти в новый день обновлённым, полностью очищенным от истории с заточением и её пока что нерешённых последствий.       Кое-что, несмотря на общую речевую и поведенческую прозрачность Корнуэлла, всё-таки настораживало Кей в нём: улавливался в его микровыражениях какой-то сторонний, трудно считываемый след, который Маркус, может даже, непреднамеренно держал в тайне от самого себя. Но след этот, единожды замеченным, более не отпускал её внимания, отчего она начала придирчивее присматриваться к своему спутнику. И вдруг спросила прямо:       – Ты под кайфом? – да, в числе прочих, был и такой вариант.       Вопрос искренно удивил Корнуэлла, и он даже чуточку оскорбился.       – Тупица. Будь я под кайфом, корчился бы сейчас?! – в его голосе звенела неподдельная досада на то, что ему в действительности приходилось трезвым выносить этот путь.       Что ж, и то вроде бы верно... Но аргумент нисколько не успокоил Кей. Внезапно собственное тело всё отозвалось фантомному, беспредметному комфорту. Она опустила глаза на свою раскрывшуюся ладонь, на самопроизвольно шевельнувшиеся пальцы, имитирующие какое-то неопределённое движение. «Значит, оно...» – она ещё раз глянула на Корнуэлла, контрольно сверяясь со своей догадкой, и, отвернувшись, позволила себе невесёлую ревнивую ухмылку.       – Ты сказал, что не виделся с тем человеком лицом к лицу. И как же это так получилось, если он же тебя отпустил? На твоей камере, что ли, замок с таймером был установлен? – уже вслух усмехнулась она, но сразу осадила себя за это смешливое недоумение.       Зря она замок подсказала; правдоподобно выходило. Хотя с чего бы Корнуэллу не договаривать что-либо об условиях своего заточения? Здесь три варианта. Первый самый простой: убеждённый, что именно она являлась инициатором его наказания, Маркус не видел необходимости давать ответы, которые и без того должны быть известны ей. Второй: малодушие, вследствие которого он в первую очередь для самого себя приуменьшал степень чужого психологического воздействия, запрещая себе полный отчёт. Наконец третий, самый нежелательный лично для Кей: а не снюхались ли они, так сказать, с Лектером на какой-нибудь общей ноте без неё? Театр там на двоих устроили: с ролями, с реквизитом и переодеванием, с эмоциональной, экспрессивной игрой, – собственно, со всем подлежащим?.. Плохо. Если так, то желание Корнуэлла собрать всех обидчиков воедино и разом покончить со всей компанией – не иначе, как предлог, чтобы вернуть её Ганнибалу...       Из окон круглосуточного мини-маркета при заправке бил свет. Но за стеллажами и прозрачными витринами не было видно ни сотрудника, ни кого-нибудь из ночных посетителей. Место казалось молчаливым и глухим. Умолк и Корнуэлл, предварительно пробормотав что-то нечленораздельное, избегающее; извилины в его голове тревожно замкнулись на её вопросе. Кей прошлась навострённым вниманием по всей площади заправки: колонки с бензином; одноэтажное здание за ними; чья-то брошенная фура, – цепкий взгляд следовал от одной точки к другой. Ноги её внезапно подкосились, и она присела на асфальт.       – Какого чёрта?! – Корнуэлл в тот же миг и сам пошатнулся.       За их недолгий путь он, тем не менее, до того привык эксплуатировать её в качестве опоры, что ощущал уже эту самую опору как своё естественное продолжение. И когда его «костыль» без предупреждения резко поубавил в высоте, Корнуэлл только и смог, что инстинктивно всплеснуть обеими руками, с полсекунды спасительно провозившись ими в воздухе.       – Совсем охренела?! А ну, вставай!       – ... Мне плохо...       Кей вынуждена оборвала едва начавшуюся жалобу, почувствовав давящее прикосновение пистолета к виску.       – Да правда!.. Послушай: я тебе сейчас морду об асфальт натру, сука, если ты немедленно не поднимешься!       Корнуэлл выглядел и звучал совершенно готовым вот-вот исполнить угрозу, однако сдерживаемым тем своим смешным, не раз преданным, принципом. Привлекательная иллюстрация будущего исхода дела, которую он успел нарисовать в своей голове, должно быть, так прельщала ему, что он заведомо страстно влюбился в свою победу, – как не влюблялся ни в одного реального человека.       – Подожди, – залепетала Кей. – Я сказать хотела... что ты – тупое женоподобное ничтожество, которое...       Она не договорила. Корнуэлл в одну секунду заставил замолчать, ударив её наотмашь рукоятью пистолета по лицу. Она зажмурилась, с силой прижимая ладонь к своей щеке, будто это могло помочь унять боль.       – Так лучше или ещё?..       Кей запустила палец себе в рот и провела им по треснувшей, кровоточащей десне и надколотому зубу, после чего, скрепившись, кое-как внятно выговорила:       – Нет... Этого хватит.       – Вот и славно. Тогда вставай. Быстро! – Корнуэлл насильно потянул её вверх, комкая ткань куртки на спине и, в сущности, рискуя повторно завалить на асфальт обоих; он и сам по себе едва держался, широко растопырив ноги и преимущественно наседая на здоровую. – Я знаю, что ты хотела сказать. На будущее: не говори этого. Никогда, – дружественно предупредил он, когда их лица снова оказались на одном уровне. – Идём...       Оставалось немного пешего пути: они прошли бензоколонки, ряд уличных автоматов с напитками и быстрым перекусом. Автомобиль её оказался припаркован со старца мини-маркета. Она должна была сдать его поутру перед отбытием в аэропорт, предварительно сняв и рассчитавшись наличными.       – Так, я начинаю подозревать, что переусердствовал, – недовольно заметил себе Корнуэлл, глядя на то, как Кей, стоило им добраться до машины, упёрлась ладонями и лбом в её металлическую крышу.       Ей вдруг сделалось по-настоящему дурно. Да так резко, будто в голове какой сосуд оборвался. Корнуэлл встряхнул её – один раз, другой. Она уже не вслушивалась, что он там отдалённо приговаривал, пытаясь её растолкать.       Из чёрных мушек, которые на протяжении этого времени составляли всю её картинку, образовались: она сама и чья-то противоположная фигура; обе прибывали на двух разных плоскостях, разделённых высушенным рвом, от которого поднимались жар и запах жжённого пластика; слева (очень низко, почти что на одной линии с ними) висело большое, но плоское и бледнеющее солнце, завершающееся собой их сложившийся равнобедренный треугольник, – все эти элементы были серией краткосрочных вспышек, созерцаемых наяву, но не дающих вдоволь рассмотреть себя. Прервались они столь же внезапно, не оставляя после себя ни следа какого-нибудь объяснения – только мурашки на обманутом теле, слепо реагирующем на температуру иного пространства.       Корнуэлл тем временем потребовал от неё «дыхнуть», возвращая ей подозрение: не пьяна ли она сама чем-нибудь?.. «В порядке», «я – нормально», – заученно отвечала Кейтлин, только чтоб от неё непременно отстали. Ей действительно в одночасье полегчало; даже как-то противоестественно быстро, из-за чего со стороны, должно быть, легко можно было заподозрить её во лжи и манипуляции. Так или иначе, субъективно – факт увиденного был неоспорим.       Самостоятельно устроившись на пассажирском сидении, она уже потянулась к двери, чтобы захлопнуть ту, но Корнуэлл мгновенно оказался между ними. Чуть наклонившись, он заглянул в салон и пистолетом указал ей на водительское кресло.       – Двигайся.       – Я поведу? – удивилась Кей, потирая свою щёку, что саднила после удара.       – Не я же!..       – Не уверена, что это... хорошая идея.       Маркус только высмеял эту внезапную осторожность, нарекая её очередным неважным способом сорвать их поездку.       – Кей, твоего мнения вообще никто не спрашивал.       Она всё же перебралась на водительское место под надзором своего спутника, контролирующего, чтоб не уехали без него. Напряжённый вид, с которым она пристёгивала свой ремень, по-своему позабавил Корнуэлла. Однако он последовал её примеру, и, когда они уже отъехали от заправки, первым делом с любопытством и предметно осмотрелся, примечая небольшую дорожную сумку на задних сидениях.       – В отпуск собралась?.. Да где у тебя, чёрт, аптечка?! – раздражённо причитал он, обыскавшись. – В багажнике?.. Я к тебе обращаюсь!       Кей странно помолчала ещё с полминуты прежде, чем ответила:       – В багажнике – вряд ли.       Лицо её по-прежнему не выражало ничего, кроме несговорчивого статичного напряжения. Она недовольно прищурилась разве что, когда запоздало поняла, что могла бы и солгать Корнуэллу насчёт багажника, провоцируя остановку и выигрывая ещё сколько-нибудь времени... на что только?       – Сигареты у тебя есть?       – Посмотри в бардачке.       Маркус помедлил немного: ему показалось занятным, как неуверенно она хозяйничала в собственной машине. Сигарет в бардачке не нашлось, – лишь недокуренные накопившиеся бычки. И Корнуэлл помрачнел...       – Ну что за блядство! Ни сигарет, ни аптечки! – безыдейно махнув на нож, так и торчавший из его ноги, он с горечью и злорадством поплевал на свою долю. – Ладно, опять я ругаюсь...       Едкая ухмылка Кей, чуть оживившая её лицо аккурат вслед за бранью Корнуэлла, мгновенно внушила тому, что его неуклюжие срывы доставляли ей особое удовольствие низкого человека, созерцающего свержение соплеменника.       – Рад, что смог сделать тебе приятно. Но смотри, как бы приятности на этом не кончились, – сквозь зубы заговорил он, разъярённый собственной интерпретацией, требующей немедленной компенсации: разом обозначить оппоненту его проигрышную позицию. – Сегодня ты мне ещё понадобишься, а там: либо я скажу знакомым, чтобы прокатили тебя на аттракционе вроде того, на который ты когда-то выписала билет своей мелкой подружке; либо решим всё по закону. Я-то свой срок уже отсидел, а тебе с превеликой охотой поможет Пурнелл, – тяжеловесным тоном пообещал он.       – И что дальше?..       – Что значит: что?! – ошалело воскликнул Маркус как об элементарном. – Неужто вздумалось, что мне без тебя нечем будет заняться? Ты, давай, тоже не обольщайся на свой счёт. У меня в экстренном списке и без твоего хватает имён: Бенни, например. Знаю я, что этот жирный педик первым из «старичков» поддержал твою гнусную интрижку! Между нами: тебя ещё могу понять, но у этого гада не было причин! – Он всплеснул руками, как бы искренно недоумевая перед чужой «чёрной неблагодарностью». – Взять его за задницу, конечно, будет сложнее, чем тебя, – продолжал Корнуэлл, глядя строго прямо и не замечая ничего, кроме воображаемого будущего разбирательства; казалось, ему очень нужно было в мыслях своих забегать вперёд, как если бы от этого зависела вся его нынешняя внутренняя жизнь. – Большой Бен с самого начала карьеры предельно осторожничал! Хитрющий таракан!       Маркус выдохнул и вздохнул, набираясь энергией перед следующим словом; ему перманентно хотелось о чём-нибудь говорить, ничего нового. Он потянулся к задним сидениям и, забрав себе на колени сумку с вещами Кей, начал её разбирать, чтобы развлечь себя ещё чем-нибудь, помимо разговоров. Параллельно этому развлечению, без малейшей подготовки, незатейливо спросил:       – Так ты назовёшь мне его имя?       – Чьё?...       Он сдвинулся ближе к Кей и оборотился к ней корпусом, всем нутром так и натянувшись, когда в её голосе прозвучало это возмутительно-выделанное непонимание.       – Чего ты ломаешься? – голос его значительно понизился и зазвучал в той опасной манере, что происходила из состояния, когда затворённые им, Корнуэллом, гнев и желчь особенно стискивали его лёгкие и тем же разъедающим давлением укладывались на связки.       Кей не торопилась отвечать. Слишком была увлечена одной своей вихрящейся мыслью, доводившей её опять чуть ли не до головокружения: «Всерьёз он спрашивает или проверяет?..» Интерес Корнуэлла к имени доктора Лектера она понимала по-своему: даже побег её, в целом, мог ещё подразумевать остаточную лояльность к Ганнибалу, но вот если бы она начала на свободе твердить его имя всем и каждому, – это само собой представляло бы опасность для его дражайшей архитектуры, и эту опасность он мог попытаться просчитать наперёд именно через допросы Корнуэлла, – всё это вычисление было произведено в её голове лихо, за миг, запрещая в дальнейшем словесную неосторожность.       – Вы всё равно разошлись. Судя по всему, ты кинула его с этой сделкой, и... к слову! На что вы договаривались? Не бесплатно же он взялся тебе помогать!       Она ненадолго повернулась к Маркусу, невинно улыбнувшись ему.       – А пусть и бесплатно. На чистом энтузиазме сошлись, – и помолчав пару секунд, добавила почти нараспев; – может, я его в глаза не видела; имени не узнавала; а решалось всё через посредника.       Корнуэлл мягко, словно бы умиляясь сказанному ей, сдвинулся назад на своё место и покойно сложил руки на сумке, – даже ту, что с пистолетом, – но взгляд его, закрепившийся на Кей, был по-прежнему неподвижен и неуступчив; он отразил её улыбку идентичной.       – И куда мы тогда направляемся, если, по твоим словам, ты ни лица, ни имени, следственно, ни адреса его не знаешь?       – Без понятия. Ты усадил меня за руль. Тебе приспичило прокатиться. Пожалуйста, теперь заказывай дорогу.       – Я-то закажу... В центр давай пока, а там... решу как-нибудь... У нас прогресс наблюдается, ты заметила? – Маркус поспешил подвести удовлетворительный итог, как если бы преодолевал какой-то промежуточный уровень, который сам же себе установил. – Теперь ты по крайней мере не отрицаешь, что всё это было устроено с твоей подачи... А всё-таки терпеть не могу энтузиастов! Самый отвращающий тип! Другие в своём инструментарии ограничены запросом, мотивом, ценой, в конце концов! Эти же прут, как слепые быки, и всём им дозволено!.. А твой, пожалуй, ещё и профессионал, или фанатик, – не уверен, есть ли разница. Но ты не радуйся: будто я поверил, что тому ни с чего захотелось разблаготвориться на твой счёт, как же! Я неспроста спросил о цене. Какой бы она ни была, – очевидно, что поднять её у тебя не вышло. Я вот как вижу: этот – тот самый, о котором я спрашивал тебя в прошлый раз. Я прав? Ничего, можешь не отвечать. И да, если я кое-что из старенького на тебя накопал, то, разумеется, что мешало бы ему прихлопнуть тебя на свежем? Что из свеженького у тебя, – расскажи, интересно ведь!..       Выдержка Кей наконец надорвалась:       – Какой же ты мудак... – она дёргано откинулась затылком на спинку кресла и рассмеялась; глаза её нервно забегали. – Мало тебя дерьмом кормили! Она действительно в эту минуту была крайне огорчена наглядной «недоработкой» Лектера, в результате которой Корнуэлл ещё был в состоянии паять в своей башке стальные логические цепочки. Последний на этот раз не ущемился от оскорблений.       – Тут ты ошиблась. Кормили меня превосходно, я бы даже сказал, по-ресторанному, – он тоже засмеялся. – В первый раз, помнится, он подал мне какой-то потрясающий, нежнейший печёночный паштет; клянусь, если бы ангелы были из плоти, – чревоугодники пустили бы всех крылатых на этот паштет!.. М-да, в тот раз он сказал, что я «умер сегодня»... И что теперь мне следует поглотить свою душу, чтобы она обновилась во плоти... или что-то такое... – Свистящий смех Маркуса плавно притих, однако он продолжил беззвучно скалиться. – Съеденное не умирает дважды... Часы мои забрал... – Спонтанно пожаловался он, когда, растирая свои запястья, вдруг не обнаружил на них любимой вещи.       Вспомнив о сумке на коленях, он принялся по новой, с усиленной сосредоточенностью копаться в ней.       – Значит, ты помнишь его голос? – напряжённо и требовательно спросила Кей; саму её внутренне закачало как маятник – от одной версии к другой. Маркус перебил её, энергично заинтересовавшись чем-то из содержимого сумки.       – «Леони Жане», – прочёл он вслух, заново заряжаясь смехом, и игриво встряхнул найденный поддельный документ чуть ли не у самого носа Кей, раздражая её и отвлекая от дороги. – Мадемуазель Жане, ты бы легенды достовернее выдумывала, а то ведь непорядочно выходит: ни слова из французского не знаешь.       – Знаю. Goulache.       – Pardon . Виноват. Это многое меняет.       Корнуэлл, неожиданно пожадничав лишнее слово, совсем отошёл от разговора на то время, пока детальнее изучал реквизиты того же документа; насмотревшись вдоволь, он уже было собрался машинально, по привычке, укрыть присвоенный «артефакт» в надёжном внутреннем кармане пиджака...       – Это ещё что такое? Что за дрянь?! – за малым не закричал он, наивно не признавая вещь на себе.       Пальцы его с неприязнью, самыми кончиками, оттянули замаранную ткань на груди. Откопав в сумке Кей мужскую рубашку почти по размеру (её устоявшиеся предпочтения в одежде обеспечили этой находкой), Корнуэлл придирчиво обнюхал её и, отстегнувшись, начал переодеваться на месте, жонглируя пистолетом. В процессе переодевания родилась очередная исповедь:       – Я в детстве, представь себе, стиральных машинок боялся; вот так, не бугимена, не темноты даже... Разумеется, за столько лет вся эта чепуха подзабылась. Но недавно буквально вспомнилась – да ещё как! Самая шутка в том, что возраст, как оказалось, ничуть не поднял меня над детскими слабостями. Я тебе больше скажу: в зрелости ведь этот абсурд переносится ещё тяжелее... так тяжело, что и в петлю потянуть может, да только (моё счастье) темперамент не позволяет. Знаешь ты, кстати, что есть такие темпераменты, которыми самоубийство просто не предусмотрено как опция? Так это – я!.. Что же, по-твоему и это всё смешно?       – По-моему ты со своей болтовнёй не на то замахнулся. Ничего не смыслишь в кошмарах...       – Ты, что это, задумала фобиями со мной помериться? Конечно, чем же ещё... – Маркус хлёстко ударил ладонью по панели. – А давай! Расскажи, что «смыслишь» ты, а я подивлюсь!       – Не расскажу. Ты, – конкретно ты, – не заслуживаешь знать.       – Фу-фу-фу, не люблю твой нудный пафос. С другой стороны, кому б ещё, кроме тебя, пришло в голову даже свой страх выставлять поводом для гордости и избранности?       Кей, заметим мимоходом, не особо внимательно отслеживала рассказ Корнуэлла, будучи до сих пор раздражённой тем, как он проигнорировал её последний вопрос о Лектере. К тому невольно прибавлялось собственное настроение: ей мучительно хотелось слечь где-нибудь и неделю не подниматься, да так, чтобы никто не попадался на глаза и не говорил с тобой, – при всём этом выслушивать жалобы Маркуса на какой-то детский страх представлялось до нельзя неуместным и кощунственным. В ней действительно запекалось желание «помериться» с ним страданием. Возбуждено это желание было действительно, как кое-кто справедливо заметил, гордыней, – гордыня же и потушила его. Однако, кроме раздражения, преобладала в ней и странная ностальгическая тоска. Тоска по тому слепому отрезку времени, когда её единственной бедой был Корнуэлл; он же виделся ей и главным врагом. Что же теперь стало с ним? Сидит себе здесь, болтает без умолку. Ещё немного – дойдёт до историй о том, как на муравейник по детству садился, и как его раздувало от пасты арахисовой, которую подъедал у соседей.       Теперь она начинала понимать, что именно он имел в виду, говоря тогда в ресторане, что её несостоятельность как руководителя автоматически унизила и обесценила его личное отступление. Сравнялись они в обиде, пожалуй. Но возникшая симметрия не подразумевала взаимного принятия. По крайней мере, со стороны Кей.       И как он в этот раз уловчился на прицел её поймать? «Сочетание небрежности и везения»? Очень может быть... Небрежными в мотели они были оба, но повезло одному. Каков позор всё-таки... сдаться такому. Здесь и тягаться-то было не с чем, а оно вон как обернулось: как если бы она захлебнулась в тарелке с супом. Нет, так не пойдёт. Ей, пожалуйста, задайте планку выше, «мы не просим, мы требуем!» Слишком она затупилась перед этим ничем. Если даже Корнуэлла взять не может, то как же ей тогда претендовать на второго?!       «Подождать... Сам заговорится, отвлечётся... Пурнелл приплёл. Ты у нас теперь за всех решать будешь?! Потроха на кулак намотай!» – Она почти улыбалась. Собственное нежелание вести совершенно забылось ею, и в один момент ей очень понравилось, что именно она сейчас за рулём; что она в движении и этим движением руководит, пусть и ничто другое за пределами этого салона пока не могла сдвинуть по-своему.       – Тебе ведь мой милый детский страх именно потому и показался смешным и нелепым, что он такой... обыденный, – говорил Маркус, всё пытаясь управиться с пуговицами одной рукой. – Но сама поразмысли: настоящему страху как раз свойственно селиться поблизости; он – твой постоянный зритель до тех пор, пока вы не поменяетесь местами. И с чего ты взяла, что всякому человеку в кошмаре обязательно должен являться сам Дьявол? Да, иногда это всего-навсего машина, отстирывающая весь твой стыд. А Дьявол не страшен. Хотя бы из-за своей предсказуемости. Да и можем ли мы бояться того, кто на нашей стороне? Ведь он облагораживает нас: где мы не преуспеваем в добродетелях, – он приглашает нас на иное соревнование, из которого всяко больше выйдут золотыми призёрами. Хотеть это, конечно, по-человечески: если ужаса не избежать, – то хотя бы ужасаться чему-то величественному. Но природа отнимает у нас и это последнее утешение. Она сносит наши дворцы, которые каждый возводил, чтобы короновать в нём свой индивидуальный кошмар. И сгоняет все эти кошмары в единственный гнилой барак, где они обречены ничтожно сожительствовать. Природа ужаса усредняет нас...       – Слушай: укройся в пустыне со своей философией, как она того требует, и облизни верблюжью лапку – это уже от меня!..       – ...Тут как раз на сцену выходит и привлекает к себе множественные вожделеющие взгляды благородная жестокость... Месяц тому назад по новостям вещали об одной девчушке пяти лет, может, меньше... кстати! Я так и не узнал, чем там по итогу кончилась её история, – тебе спасибо!       – Расскажи кому-нибудь другому, как тебе это важно...       – Чисто исследовательский интерес, а вообще ты права. Сам случай не назвать выдающимся: угнетение, побои, – ничего примечательного; страница из пожелтевшего альманаха. Меня общественная реакция привлекла, ведь там всё всегда интересней, там – шум и действие! Девчонку-то подсняли – всё лицо синее! Удивляюсь, право, что раньше не заметили... А она и не сбегала. Так, прогуляться вышла – тоже вполне обычно; в таком возрасте толком и не соображают, что над ними производится что-то противоестественное, и надо бы бежать. Да и те, что постарше, не всегда решаются на побег...       Кей слушала-слушала... пока не ощутила какой-то прострел, заставивший пропустить вдох. Словно невидимые руки взяли её прямо за позвоночник и начали выкручивать его в разные стороны, как мокрое полотенце.       – ...Ну да не о жертвах сейчас... Я тебе про свои фантазии рассказывал. Уверяю, они у меня сравнительно пустяковые. У тех – вот фантазии! Какие только казни не насочиняли наши зеваки для матери! Загляденье! Уже и репродуктивные органы вырезать собрались, – ты посмотри, сколько Роденов-то развелось! – Корнуэлл, хоть и пускал смешки поминутно, сам, казалось, заводился не на шутку.       – Да заткнёшься ты, в самом деле, или нет?! Я не хочу выслушивать это дерьмо! – нездоровой и безобразной скороговоркой прокричала Кей; глаза её с лихорадочной скоростью бросались то на Маркуса, то обратно на дорогу.       – Нет, ты выслушаешь! – тот снова, по сложившейся между ними скверной традиции, рывком притянул её за волосы к себе, так что она едва не выпустила руль. Кей решила, что он прежде неё разгадал эту её странную, исключительную слабость перед подобного рода рассказами. И отныне сознательно пытал своею словоохотливостью до края и бешенства. – Потому что всё это, так или иначе, касается нашей работы! Твоей и моей! Роботы, с которой мы не просто облажались... мы её и не начинали, – он наконец-то отпустил её. – На чём это я остановился?.. Да!.. А ты возьми и поставь перед тем сердобольным защитником и противником насилия не «бедную девочку», а какого-нибудь пухлого, плюющего на всё и всех, избалованного пупса, – здесь закон о детской неприкосновенности улетучивается как-то сам собой; закричит, что засранца нужно (необходимо!) хотя бы раз хорошенько отделать, чтоб запомнил своё место! И вот этот крикун окажется тем же самым детским заступником из нашего первого дела, – чтоб я сдох, тем же самым! Один это человек, один!.. Один или нет, я спрашиваю?!       – Не знаю я!.. Нет! Не один! Разные!..       – То есть ты считаешь: если кто раз запретил себе... даже мотивированную расправу, он и в иных случаях останется при запрете?.. Не скажи... Всё здесь относительно. Всякий человек ну хоть сколько-нибудь... ну хоть какое-нибудь маленькое насилие, но допускает. Взять тебя. Твою меру я изучил, – этого стоило ждать. Корнуэлл не упустил бы шанс обернуть в свою пользу её личные преступления, – так предательски подходяще они аккомпанировали его идее. – «Умертвить доносчиц-наркоманку – вполне допустимо; надругаться над ней перед тем – о нет, это уже слишком, это совсем другое!» – оттопырив мизинцы, кривлялся и лебезил он, рассуждая как бы от лица Кей и изображая её. – Если уж решила избавиться от свидетеля, то проконтролируй, чтоб выполнили чисто! Но теперь-то что!.. И винить себя не в чем, да? Тебя же там не было; не ты давала инструкцию; это просто энтузиасты решили поимпровизировать, чем оставили тебе лазейку – подступиться к ощущению непричастности, да?!       Корнуэлл улыбнулся ей разоблачительно, премерзко, и она не смогла выдержать эту улыбку без урона.       – Да кто ты такой, чтобы судить?! Может, посчитаем, сколько на твоём счету пакостных дел?! Просто поразительно: чтобы такая мразь ещё совестила меня!..       – Соревнование! – с неподдельным восторгом воскликнул он, как боевой клич.       Маркус вынул из бардачка одну из тех недокуренных сигарет; неожиданно пренебрегая брезгливостью, прикурил. Восторг его по большей части смотрелся нервным и вымученным. Но внимание Кей отвлекла изумрудная зажигалка, неизвестно как оказавшаяся у него.       – Нет, первопричина не в «бедных девочках», Кей, – много спокойнее продолжал он. – Но их несчастье предоставляет возможность другим «легализовать» свои преступные фантазии; обмениваться ими вслух без осуждения... Ведь желать смерти другому человеку неприлично, но желать её насильнику и убийце – уже общественный подвиг. Мы верим, что такая благородная жестокость вооружает нас против страха... Но тот, кто имеет смелость публично сочинять казнь для «паршивой овцы», в самом редком случае ответственно представляет, как именно эта казнь осуществлялась бы на практике. Знать такое – наша работа. Но вот если бы существовал такой непреодолимый земной закон... обязывающий каждого – высказавшегося в возбуждённом состоянии, так, по неосторожности... Если бы существовало обязательство: собственноручно воплощать свой замысел, – как считаешь, ужаснулись ли бы, воочию увидев произведение своего приговора?.. или это дело полюбилось бы людям ещё больше бездельного трёпа?       – Зачем ты говоришь мне всё это сейчас? – невнятно, чуть ли не плачевно спрашивала Кей, измучившись вопросами Корнуэлла: такие задачи вставали перед внутренним зрением чёрной дырой, угрожающей высосать твоё разумное чувство и расщепить его осадок.       – Не затем, чтобы поучать, – бесцветно осёк Маркус, даже и не взглянув на неё; сам он тоже как-то сник и занимался теперь тем, что пытался собрать ладонью виляющие полосы сигаретного дыма. – Ничего из этого я никому не говорил и впредь не скажу... А говорить тебе – всё равно, что бросать камни в пустой колодец; никто другой не спустится за моими словами на дно; там им и место, пускай остаются нетронутыми.       – Пускай... Никогда не знаешь, что стоит за порядком, который берёшься нарушать. Где не остаётся места слову, начинается дело.       – Значит, вот чего ты боишься: того, что, если дойдёт до дела, то всё-таки полюбится?.. Ну конечно... Убийцы боятся убийц.       Корнуэлл вновь осадил своей проницательностью, но сделал это как-то невзначай, – как ребёнок, без усилий и умысла разгадавший тайну о тебе, но в силу чистоты своего возраста не приспособленный ещё расчётливо и злонамеренно распоряжаться собственной прозорливостью. Он не умел назвать то, что увидел. Следовательно, не мог передать увиденное ей.       А она внезапно подумала об Уилле. Но не своим ходом, – скорее сама мысль с разбега врезалась в неё, как воспоминание о недоконченном и неотложном деле, в завершённости которого ты себя убеждал.       Если остался в темноте с единственной свечёй, – береги её, укрывай от всякого сквозняка. А она?.. Что ж сделала она? Неужто сама задула её?.. Теперь ей всё ясно: Уилл, пожалуй, думал, что она знала, как распорядиться этой новой жизнью; думал, у неё всё распланировано. Да ни черта у неё не распланировано! А как она собиралась к этой новой жизни? Так скорее приготовляются с небоскрёбов прыгать. Вместе с той книгой будущего, из которой не знала ни буквы...       Машина плавно затормозила прямо посреди дороги, не сворачивая к обочине. Маркус вопросительно огляделся, разумеется, не одобряя остановку. Кей уже была повёрнута к нему, но смотрела не на Корнуэлла, а на фотографию в его руке, добытую, среди прочего, из той же сумки.       Удивительно, но он не спешил прерывать тишину и не воспрепятствовал движению Кей, когда та боязливо и непризнанно протянула к фотографии обе руки, словно не смогла бы удержать её одной. Само выражение её лица было удивительным, мало сказать, неописуемым... Надо думать, это её выражение и способствовало невольной деликатности попутчика.       Несколько минут, которые никто не отсчитал, сидели они в этом обоюдном молчании. Кей безотрывно глядела на фото, упёршись запястьями в руль; большие пальцы её машинально пытались разгладить чуть погнутые уголки. По лицу её вдруг прошлась судорожная тень, и вырвался сбивчивый вздох. Неясное чувство едва не задавило её, отчего ей опасно захотелось физически удариться собою о что-нибудь...       – Я... Просто эта – последняя... Других нет, а эта долгое время была у... другого человека... – Она запиналась, бесполезно пытаясь оправдать свой ступор; голос потяжелел и как бы провалился.       Корнуэлл уже был отвёрнут от неё. Вид её вызывал в нём скользкое неудобство, от которого он крепко-накрепко забаррикадироваться. Однако, сам не зная зачем, всё-таки выждал ещё некоторое время прежде, чем сказал:       – Кажется, я не всё о тебе знаю. И у меня нет времени выяснять, – слова прозвучали устало, но с каким-то обязательным нажимом.       Этот самый «нажим» в тоне отчаяннее всего разоблачал некий внутренний Закон Безысходности Корнуэлла, – по крайней мере, в эту минуту так почувствовалось Кейтлин. И она решила для себя:       – Никуда мы дальше не поедем. Не нужно тебе к нему, – окончательное решение, определённо, ни разу до этого не было предвидено ею. – У тебя счёты ко мне? Со мной и разбирайся; я не допущу кого-то третьего судьёй между нами.       – Ты опять забываешься...       – ...Отнюдь. Я как раз при памяти. Он хочет посмотреть, что мы оба будем делать?.. А мы вот как поступим: один на один всё решим... Что, тебя это чем-то не устраивает?.. Тогда катись к чёрту, но без меня.       Она ничуть не была удивлена тем, что после её речи Корнуэлл выбрал вновь взяться за пистолет.       – Думаешь: я разговорился, – и этом автоматически что-то поменяло между нами? Ни хрена это не поменяло!       – Вопрос перемен – тоже один из наболевших, не будем о нём. Хочешь стрелять?.. Давай.       Кей пробороздила его лицо полубезумным взглядом, жестоко схватывая саму себя тем временем клешнями, чтобы не спасовать. Она предчувствовала, что за Корнуэллом ещё стояла какая-то запасённая им придурь, которую во что бы то ни стало нужно было наперёд крыть свою.       – Сдохнуть хочешь? – выпытывал он.       – Тебе должна быть известна разница между готовностью и желанием.       – Ты не готова.       – Может быть... Ещё я не готова потакать чужим сценариям.       – Чьим?       – Воспользуйся собственным наставлением и «хорошенько» пораскинь мозгами: что свело нас друг с дружкой этой ночью?..       Она невольно отвлеклась, вдруг обнаружив, что её руки во всё время короткого препирательства с Корнуэллом держались сжатыми в кулаки, и принудительно расслабила их: пальцы с ноющим, электрически-ноющим чувством разжались, высвобождая в конец мятое фото. Глаза обратились к зеркалу дальнего вида. Собиралась ли она сверить порченное изображение со своим? Как знать... Другой импульс отвлёк. И она обернулась к заднему окну ещё прежде того, как поняла, что именно её насторожило.       – Так мы ни до чего не договоримся...       – Видишь там что-нибудь? – прервала она Корнуэлла.       – Темнишь, Кей... – несмотря на презрительное недоверие, тот всё-таки обернулся и отследил её взгляд. – Машина чья-то...       Верно, машина, – только почему водитель за всё время стоянки не обошёл их по встречной полосе? Кей, прикинув что-то в уме, включила аварийный сигнал, мол, «мы здесь надолго», и подождала минуту – ничего. Тогда начала сдавать назад.       – Назад сдаёт, – тут же озвучил Маркус, всё ещё отвёрнутый и наблюдавший эту синхронность.       – Вижу... – Кей, бледнея, узнавала это наступающее настроение – такое тихое, но быстро укореняющееся в обескровленном сердце вместе с желанием учинить что-нибудь варварское, обезображивающее всё кругом, доводящее до беспамятства. – Спокойно, спокойно, – удивительно ровно повторяла она, силясь умаслить себя же.       Автомобиль двинулся вперёд, сразу набирая скорость.       Корнуэлл повернулся к ней с обманчиво неподвижным выражением лица.       – Это он?... Это он, – догадался. И вдруг резво вскинул руку с пистолетом. – Тормози. Я сказал, тормози!       Кей оперативно заблокировала двери, когда он, сбрасывая сумку вниз, себе под ноги, подался к своей двери всем тело, будто и впрямь собирался на скорости выброситься из машины.       – Открой! – он привстал и начал соваться в самое окно, высматривая автомобиль, хвостом следующий за ними, и прицеливаясь. – Всех, сукины дети, перестреляю! – верещал вне себя; со всем своим, обыкновенно скрытым и дрессированным, бешенством наружу.       – Чтоб тебя, Корнуэлл, угомонись! – Кей вцепилась правой рукой в воротник его, то есть своей рубашки, и резко потащила обратно в салон. – Рехнулся?! Сядь на место!       Корнуэлл закряхтел, закашлялся, не ожидая рывка со спины; ткань и пуговицы врезались ему в горло при натяжении воротника. Рухнув в кресло, он посмотрел на Кей по-новому, как бы прозрев в каком-то фундаментальном вопросе.       – Ты с ним... Эта поездка – вы вместе устроили это, только чтобы раздразнить меня...       – Ради Бога, Маркус!.. Приди в себя! – Кей не находила, что сказать на обвинение, которое, по её мнению, после всего уже было неуместным.       – Куда ты меня везёшь?!       Не получив ответа на свой вопрос, Корнуэлл немедля накинулся на неё. И здесь между ними завязалось такое смазанное и бесформенное действие, что Ваш покорный слуга оказался в затруднительном положении, взвалив на себя необходимость описывать всю эту мелкомоторную акробатику, которую в моменте и не отследишь глазом. С позволения, по возможности уклонимся от строгого следования деталям.       Что ж, так как требование мистера Корнуэлла, – остановить машину, – не было удовлетворено, он непредусмотрительно предпринял бунт с яростными попытками вмешаться в процесс вождения. Кей приходилось контролировать дорогу, одновременно отбиваясь от его руку, протянутых к рулю и норовивших сбросить её собственные. В салоне мгновенно поднялся шум: оба кричали, доказывая что-то друг другу. Но чем громче остановился общий крик, тем хуже один слышал другого.       Маломасштабная потасовка эта привела к тому, что Корнуэлл, вспомнив о своём огнестрельном преимуществе, наставил пистолет на Кей и нажал на курок по меньшей мере раза четыре. Ничего не произошло.       Как это вышло, что он, учитывая служебный опыт, не удосужился заранее проверить патроны? Вопрос щекотливый. По-видимому, само изначальное неподдельное послушание Кейтлин перед перспективой быть расстрелянной решительно сбило его с толку, – иного вразумительного объяснения не нашлось. Конечно, допускались и другие психологические факторы, но те вполне известны одному только доктору Лектеру. Однако же мы отвлеклись.       Что до Кей, – щелчки над ухом, несмотря на их по итогу безобидный характер, не вовремя парализовали её. Обезоруженный, Маркус кончил полнейшим исступлением. Захватив руль, он выкрутил его на себя. Они ушли к обочине и криво, почти по диагонали, съехали по невысокому склону, врезавшись правым крылом в широкий ствол одного из деревьев. Автомобиль встал таким образом, что с одной стороны его подпирало дерево, с другой же тот самый склон, вследствие чего он, автомобиль, оказался накренён вправо.       Ремень безопасности, перетянувший грудь, стеснял дыхание, и Кей смутно, одними телесными ощущениями, определила, что всем туловищем почти что повисла на нём, потихоньку сползая вбок к неподвижному Корнуэллу.       – Маркус?..       Тот не отозвался.       Кей приоткрыла глаза и бестолково осмотрелась, первоочерёдно замечая дверь со стороны Корнуэлла, промявшуюся внутрь, и мелкую древесную труху на его одежде. Волосы снова укрыли практически всё его лицо, оставляя на виду один только бесчувственно распахнутый рот. Со своей стороны Кей не заметила никаких видимых повреждений на нём, но внутренне подуспокоилась, лишь когда смогла прощупать его слабый пульс.       Нужно было скорее выбираться, превозмогая все состояния. Она попыталась отстегнуть ремень, но не вышло: то ли механизм сплоховал, то ли собственных сил не хватило, хотя, казалось, тянула она изо всех. Тогда попробовала низом протиснуться, сползая по сидению, но меж лопаток опять стрельнуло так, что она напугалась: если ещё как-нибудь скрючится, уж точно потом не разогнётся. Недолго соображая, она обхватила рукоять своего ножа и не без труда вытащила его из бедра Корнуэлла (тот едва поморщился в бессознании); помутневшее лезвие не сразу осилило скользящую ткань ремня, так что и с этим пришлось повозиться.       Пистолет нашёлся внизу, на прорезиненном коврике под ногами Маркуса, там была и сброшенная им сумка, и прочий неопознанный хлам. Действительно, пистолет не был заряжен. А она уже было решила, что это только выдумалось ею в гонке и бреду.       – Зачем?..       Ответить на заданный самой себе вопрос ей не дали. Короткий непритязательный стук в окно с водительской стороны не то чтобы застал её врасплох... В конце концов, у неё в обеих руках было по оружию: пустой пистолет и, затупленное о плоть Корнуэлла, десятисантиметровое лезвие.