Глава 37. Страх и трепет. Часть 3

      Ганнибал шёл впереди неё, уступая ей путь лишь единожды – в дверях гостевой спальной. Разумеется, этот его неуязвимый джентельменский тон – выдержанный баланс вовлечённости и пренебрежения – особенно оскорблял её и без того перевернутое восприятие. Оскорблял хотя бы тем, что делал контраст между их мирами наглядным и осязаемым. И чем обходительнее доктор Лектер становился с ней, тем ярче, казалось, горели на её лице и теле увечья, оставленные Корнуэллом. В руке он, Ганнибал, нёс, прихваченную из кабинета по дороге, аптечку, и Кей, плетясь за ним, поглядывала на неё, точно та была заминирована.       Он, без сомнений, должен был понимать, что своим навязчивым вниманием к маркерам чужого физического превосходства над ней лишний подчёркивал, что ей этих следов никак не скрыть. И, должно быть, нравилось ему это именно в том качестве, в каком прохожему нравится не глядя бросать монету в нищего, ни разу не рискуя спуститься в грязь за ним. Кейтлин предчувствовала, что в таком подаянии всегда существовала дистанция, вполне осознаваемая обеими сторонами. И если голод и беспомощность угрожали материи, то такая подчёркнутая дистанция должна была ещё до положенного естественного срока умертвить земное достоинство разумной души.       Никто так и не взял себе первое слово. Ганнибал только неторопливо прошёлся по комнате из одного угла в другой, включая свет – лампу у кровати и торшер у окна; его удивительно осторожное обращение с освещением пришлось заметить. Неприкосновенные плотные шторы были задёрнуты, как и всегда.       Уже с порога Кей по обыкновению почувствовала себя в обступающих её стенах по-чужому уютно. Здешняя атмосфера всегда вселяла особенное, парадоксальное ощущение, сродни ностальгии по ещё не сбывшемуся. И наяву в точности напоминала давний, часто повторявшийся с ней, сон, в котором она возвращалась в дом своих начальных лет. Но всегда получалось так, что к моменту её возвращения там уже обжились другие люди, не имевшие никакого касательства ни к ней, ни к её прошлому. Она никогда не входила через парадную дверь за неимением ключа, а пробиралась внутрь тайно, через какое-нибудь окошко, в которое едва умещалась, и в отсутствие настоящих хозяев, как жалкий воришка. И она всегда целиком осознавала незаконность этого проникновения. Шутка ли, но даже во снах её не оставляло понимание правовой стороны события – вот уж, профессиональная деформация. Договор – есть договор. Условности... Так она и пряталась по тёмным углам, предвосхищая возвращение хозяев. Только и чувствовала, что стыд отсутствия доказательств своей претензии на эти стены. Призрак в собственном доме, денно и нощно третирующий того, кому собственноручно передал ключ...       Здесь всё было как бы в точности до наоборот: чужой дом ей выдавали за свой. Она сбросила наваждение, прошла дальше, массируя на ходу предплечье левой руки из-за тянущего фонового дискомфорта, и, упав в ближайшее кресло, вяло потребовала:       – Прекрати.       – Что прекратить?       Ганнибал не оглянулся на неё, вынимая из кармана пальто складной нож и аккуратно – в той манере, которая зачастую сопровождала его движения за сервировкой стола, – убирая его на высокий комод, стоявший практически вплотную к окну.       – Делать вид, будто ничего не произошло.       – Ничего не произошло. Ничего существенного, – важно обозначил он, плавно стягивая с себя пальто; за ним последовал пиджак, жилетка – все вещи были сложены и убраны временно на тот же комод, справа на котором ко всему прочему стоял поднос с парой бокалов и графином воды. – Ты там же, где находилась прошлую ночь, и позапрошлую, – начал перечислять Ганнибал чуть ли не математическим тоном, словно производил инвентаризацию. – Не вижу надобности в том, чтобы отдельно разбирать твоё маленькое приключение и встречу со старым коллегой... если, конечно, у тебя самой на то нет желания?       – Мои желания второстепенны, когда сама ситуация требует многое прояснить, – гнусаво начала Кей, искусственно растягивая гласные звуки до скрипучего напряжения. – Раз уж Корнуэлл жив... надо понимать, ты подсунул мне совсем не его потроха... Ты убил Микки. Я отпустила его. А ты его убил.       – Как ты сама заключила ранее: изнутри нечего было сказать об индивидуальности одного и второго. Они оказались вполне взаимозаменяемыми. Но ты скорбишь не из-за скоропостижного ухода мистера Моррено. А из-за факта, что действительность вновь не пришла к соглашению с твоим представлением о том, как должно быть.       – Не действительность предала мои представления, а ты. Ты солгал мне ещё раньше...       – ...Тебе? – Ганнибал ненадолго оглянулся, посмотрев на неё поверх своего плеча с тем снисходительным выражением, с которым обыкновенно забавляются чужим простейшим оговоркам. – Справедливее было бы сказать, что я поддержал игру и разнообразил её внеплановым привлечением новых лиц, – говорил он, снова отвернувшись. – Но не я её начал. Ты хотела, чтобы Маркуса Корнуэлла не стало – его не стало... По крайней мере, в том качестве, в котором он был тебе неприязненно знаком. Теперь это обновлённое существо, сорвавшее с себя костюм, который всё равно к нему не шёл.       Кей сдвинулась в кресле правее, по направлению к Ганнибалу, и с заторможенным любопытством вытянула шею, пытаясь с места заглянуть ему за спину, пока доктор подворачивал рукава своей рубашки.       – Почему ты ещё жив? – прямо спросила она, заинтригованная видом свежих швов вдоль его запястий.       – А почему жива ты?.. Наверно потому, что Корнуэлла недостаточно, чтобы уничтожить тебя.       – Да нет, дело не в этом, – поправила Кей, видимо расслабившись и непроизвольно покусывая ноготь большого пальца. – Но не жди от меня благодарности за то, что подстраховал в ситуации, которую сам же обставил.       Ганнибал всем телом повернулся к ней с готовностью к какому-то продолжению от неё, будто оно имело место быть.       «А если патроны достал не он?» – думала ли она об этом варианте ещё раньше?.. Конечно, думала.       – Ах-х ты... чёрт.       Обидно как выходило: это от неё-то, оказывается, теперь нужно было защищаться? Но ведь это... нечестно. А что насчёт остальных?.. Свет ей не нравился – разумеется; в темноте их уродство не столь разборчиво; а на солнце всё гниёт быстрее... Она задержалась здесь. Хотелось назад. Там всё другое. Там ты – хотя бы уже не ты; не центро-образующая точка, а сплошь разрозненные фрагменты прошлого, удерживаемые ещё кое-как в общей системе лишь неведомой, чужеродной клейкой тёмной материей. Пока ты там, отсюда тебя не поймать... А здесь всё переживалось с слишком прямолинейной, негативной ясностью. Трудно было бы найти единое точное слово, чтобы озаглавить разницу переживаний. С толку сбивали даже мелочи: контуры разных предметов выглядели слишком чёткими и контрастными; у всего была своя индивидуальная ощутимая фактура, свой цвет...       – Вот оно... У меня внутри... Всё не на месте, – взгляд Кей потупился, и в ушах зазвенело от нагрузки.       Она взяла с туалетного столика случайную небольшую фарфоровую статуэтку вытянутой формы, что первой попалась под руку; покрутила её, покачала на ладони, будто взвешивая – лёгкая, полая. Захотелось разбить – её или ещё что-нибудь, неважно что. Такой простой, казалось, ничем не обоснованный, не мотивированный импульс. На лице её притом не было ни злобы, ни мелочного раздражения. Только заблаговременный, почти настороженный интерес, с которым она воображала, как статуэтка, расколовшись, на микросекунды разлетится на осколки, и перед глазами поднимется блестящая пыль, удивительно напоминавшая зависший в воздухе кристальный снег.       – Кейтлин.       – М-м?.. – она рефлекторно повела головой, возвращая статуэтку на место.       Ганнибал сделал дополнительный шаг к ней, всё ещё не доходя до столика и держась немного поодаль. Кей тут же переменилась, обращая взор на него.       – Ты не ответил на мой вопрос. Ничего, я повторю: каким образом ты спасся от Брауна? Он так плохо подготовился?       Ганнибал неприметно полуулыбнулся, выслушивая, с каким отнюдь явственным пренебрежением она трактовала произошедшее, нарочно оперируя словами, которые бы он сам счёл не совсем подходящими к своей ситуации.       – Нет. Замечу, что по части подготовки Мэтью Брауна как раз не в чем упрекнуть. Отдадим ему должное, он в пример дисциплинирован, – легко и как бы без грамма предвзятости начал объяснять он, подходя наконец к столику и водрузив на него аптечку. – Однако его роль – управляющий театром. Допускаю, что он был бы успешен в подготовкесцен, на которых разыгрывались бы чужие пьесы... Но Мэтью Браун пожелал взлететь выше своего потенциала, а всегда чревато риском. Его неудавшаяся карикатура на меня и воодушевлённое заверение, что я буду съеден им, признаюсь... не вызвали во мне ни оваций, ни голода.       – Тц!.. – Кей прищёлкнула языком, с показным весельем реагируя на замечания Лектера; бдительность её, тем не менее, вся была обращена на его занятие, пока доктор методично перебирал содержимое аптечки. – Оказывается, чтобы впечатлить тебя, мало быть психопатом и не гнушаться каннибализма. Мэтти это не предусмотрел...       – Меня впечатлил Уилл; в большей степени, конечно, неприятно, – Ганнибал продолжил своё признание, не удостаивая вниманием ярлыки, которыми она косвенно попыталась уколоть его. – Тебя я не виню, Кейтлин. Несмотря на твоё молчаливое и пассивное пособничество в отношении самоуправства Уилла. В отличие от него, ты не могла распознать безвкусность решения – задействовать Мэтью Брауна в ответе на убийство агента Катц, – всё светски и безобидно говорил Ганнибал, даже смягчая голос, будто бы чтобы унять напряжение Кей. Она наоборот становилась мрачнее по ходу его рассказа. – Я убеждён, что Уилл пошёл на эту авантюру, предварительно целиком сознавшись себе в её пошлости; он пренебрёг гармонией в соотношении характеров в пользу того, чтобы произвести простейший негативный эффект на меня.       Кей резко перехватила его руку за кисть, останавливая; салфетка, смердящая антисептиком, не успела тронуть её лицо. На некоторое время между ними приостановилось всё, кроме его стабильно-ровного дыхания и её закрытого, сухого смеха.       – Почему же не могла?.. Не нужно обладать особым взглядом, чтобы видеть твоё исключительное отношение к Уиллу. Вот ты бы не позволил кому-то другому убить его. Очень уж желаешь сделать это сам. Конечно, ты любишь делать это сам... Голыми руками... Чтобы твоя избранная жертва чувствовала, как смерть поднимается к ней из-под твоей кожи. Да... Наверное от Уилла ты ожидал этой... взаимности... А он передал тебя в руки, которые накануне выносили утки из-под психов. – Свободная рука Ганнибала вытянулась вперёд, оперевшись ею о спинку кресла над плечом Кей; вторую, которую она до сих пор удерживала навису, он и не пытался освободить. – Если бы ты был убит так, – о, твой зритель был бы очень разочарован. И никакие бы твои прошлые достижения не исправили бы это последнее ничтожное впечатление. Ты был на волоске...       – У нас нет другого зрителя, кроме Бога, Кейтлин. И я достаточно знаком с его предпочтениями, чтобы понимать наперёд: такая бессмыслица не только бы не разочаровала его, а отнюдь восхитила бы его грубый и капризный в болезни вкус...       – ...Нет, – прервала его Кей, отвечая не столько словам, сколько действиям, когда Ганнибал, игнорируя хватку, возобновил движение к её лицу. – Ты всегда делаешь это так, будто протираешь залежавшуюся пыль... Я уже говорила тебе: попридержи свои ватки и тряпки для кого-нибудь ещё.       Ганнибал простоял так ещё с полминуты. После чего всё-таки сдержанно отступил. Кей его больше не держала. Наоборот отвела свою раскрытую ладонь в сторону в демонстративно–дипломатическом жесте. Доктор вновь нашёлся перед столиком и, убрав салфетки в аптечку, как ни в чём ни бывало продолжил разговор:       – Бог изношен. Слишком многие примеряли на себя его имя. Ты однажды обмолвилась, что твой Бог неизлечимо болен... И как? Ещё жив? – опершись ягодицами о край стола, он искоса посмотрел на Кей, слегка поворачиваясь к ней одной головой. – Он или Белла Кроуфорд – кто первый?       – По-твоему людям дано соревноваться с богами, хоть бы и в смерти? – нехотя парировала Кей, подозревая, что упоминание Филлис не было случайным. О чём это она?.. Что бы ни говорил Ганнибал, – его уста не были способны на честную случайность.       – В чём нам с ними точно не соревноваться, так это в жестокости. Да, на твой счёт я заметил: я всё меньше поводов нахожу упрекнуть тебя в целенаправленной жестокости.       Кей секунду другую не мигая смотрела на доктора, вслед за чем резко подалась вперёд, прижимаясь самой грудью чуть ли не к коленям и издавая отрывистый визгливый смешок.       – С чего бы такой вывод? – энергично уточнила она, откидываясь обратно на спинку кресла.       – Я обнаружил это на примере ваших взаимоотношений с Уиллом, – спокойно начал своё объяснение Ганнибал, выдержавший сценку Кейтлин с той весёлой ленцой, с которой говорил о конечности Бога и Филлис Кроуфорд. – Твой побег – тоже его идея. Мне это известно. Но примечательно другое: Уилл не стал бы предлагать тебе бегство, как спасение, обладай он тем знанием о тебе, что и я. Речь ведь не только о твоей безопасности, да, Кейтлин?.. Некоторые люди получают садистское удовольствие, обнажаясь психически перед тем, кого считают неиспорченным. Но ты не отличаешься душевным эксгибиционизмом. И именно в этом отношении ты на редкость человеколюбива. Не рассказала Уиллу всего о себе – почему? Должно быть, ты верила, что таким образом защищаешь его будущее. Чтобы тень знакомства с тобой не ложилась на его изначальную расположенность к новым людям.       – Ну, в дружбе он, кажется, уже разочаровался благодаря тебе. Думаю, хватит с него убытков.       – Жаль. Пусть с недавних пор у меня не меньше причин для разочарований, лично я всё ещё считаю его другом. А ты?.. Друг ли он тебе?       – У меня нет друзей. Уилл называл другом тебя, я – никого. И посмотри: где он, а где я... А впрочем, всё, что ты наговорил, лишь с натяжкой относится ко мне. Это не человеколюбие, а элементарное собственничество: мои грехи – только мои. Чужих мне не надо, но и своими делиться не стану.       – Со мной делилась. Станешь это отрицать?       – Нет. Но только добавлю, что не всеми.       – Исключительно по той причине, что сама до сих пор имела доступ не ко всем, – подметил Ганнибал, выигрывая первую за последние минуты паузу в разговоре.       Кей однако принимать предложенную передышку не стала.       – Мне интересно другое: что ты, оказывается, слишком симпатичного мнения о моей моральной стороне, притом что не отрицаешь моих... человеческих проблем, – она вскинула на профиль доктора свой безутешный, подозревающий всё и вся, взгляд и нервно защёлкала ногтями.       – У тебя нет проблем, не считая твоей маски, которую ты не снимаешь даже наедине с собой. Но личина агента Кей Эрли тебе не в пору. Уже. Ты сама чувствуешь, как это давление деформирует настоящее лицо, которое ты не допускаешь к кислороду.       – Не держи меня за идиотку! – с усталым раздражением одёрнула его и, на выдохе выбравшись из кресла, бесцельно прошлась по комнате. – Предметом сделки в прошлый раз была не маска, а... другое. Я поняла тебя предельно точно. И теперь готова ответить: нет. – Она резко остановилась, как бы всей своей фигурой поставив точку. – Даже мёртвая – она моя... Особенно мёртвая.       Ганнибал, по-видимому ничуть не расстроенный, уточнил:       – На призраков я не претендую.       – Тогда на что претендуешь?       – Я некоторое... достаточное, впрочем, время размышлял над одним вопросом, – обыкновенно уклончиво начал он; – и вывел из него, что живой взгляд предпочтительнее мёртвого.       – И что это должно значить?       – Лишь моё желание, чтобы впредь этот взгляд ты оставляла мне.       – Хочешь знать, что я вижу, когда я смотрю на тебя? – Ганнибал промолчал, будто не счёл нужным расточать себя на риторику. – С чего ты вдруг заинтересовался этим сейчас, а не раньше?       – Ты знаешь.       – Но это наш секрет, не правда ли? – прибавила Кейтлин – так, словно делала одолжение, заканчивая мысль за него. – Мой... взгляд на тебя тебе же вряд ли понравится, – то ли предупреждала, то ли попросту отмахивалась она. В сущности же хотела свести на нет внезапное, непредсказуемое вдохновение Ганнибала, которое атмосферно сообщалось ей. От него же ответом стало снова бессловное ожидание. – Хорошо... хорошо. Я вижу, что ты всех нас надурил. Я не про тех, кто до сих пор находится в неведении, относительно Потрошителя... Про себя, про Уилла. Про тех, кому не посчастливилось подойти к тебе чуть ближе большинства... Да, я допускаю, что Уилл, даже заказывая твоё убийство, всё равно продолжал искать... Наверное, он до сих пор верит, что упирается в невозможность постичь глубину твоего становления. С людьми такое бывает: если кто-то прячет что-то слишком хорошо, – мы автоматически подозреваем, что речь о сокровище. А ты продал нам воздух...       По ходу своего рассказа Кей всё отходила спиной к стене – как ни странно, не от Ганнибала, который как раз оставался на своём месте и только глазами следил за её передвижениями. Но что-то третье возникло в комнате с её разговором. И метило ударом опять в слепую зону. «Явилось... как по заклинанию», – чуждо подумалось ей. Будто сами её слова имели свойство овеществлять... это. Остановиться же она почему-то словно бы уже не могла. И не обратила никакого внимания на неудобство, когда её лопатки уткнулись в выступающую рамку какой-то картины. Она продолжала:       – ...Все мы искали какую-то глубину в твоей тьме; судили твоих замыслах и деяниях слишком сложно. Но ты... Что – ты? Стена без истории, которую для себя переживал бы по-настоящему. Ты – ничто, Ганнибал. Только маска, укрывающая пустоты... А в этой пустоте витает одна маленькая точка – изначальный ты; твоё примитивное каннибалистическое начало, – несмотря на однозначные выводы, в голосе её не было ни ехидства, ни злобы, ни целенаправленного устремления сказать что-нибудь в отместку за всё.       Ничего из того, что можно было бы ожидать от Кей. И что обыкновенно обличало ту её часть, что с тем самым сладострастием эксбициониста, о котором недавно говорил Ганнибал, желала в грязи собственной жизни потопить и его. Нет, здесь был только бескомпромиссный ужас.       – Теперь я вижу, как это происходит; как ты крадёшь и коллекционируешь чужие трагедии... Всё оказалось настолько просто: твой дворец – очень большой комиссионный магазин.       Ганнибал наконец медленно сдвинулся с места к ней.       – Называй на своё манер, если угодно. Но тебе полезно будет знать: то, что попадает в чертоги моего разума, редко покидает их вообще, и никогда – неизменённым... Но пустота, которую наблюдаешь во мне или в ком-то ещё, – это не я, и не они. Это ты, Кейтлин, – окончательно диагностировал он. – Я слишком уважаю тебя, чтобы умалчивать об этом, при это позволяя тебе и дальше развлекаться ложью о себе.       – Уважаешь?.. Меня не за что уважать. Мне не нужно уважение... – Кей безучастно улыбнулась, уткнувшись затылком в картину, когда Ганнибал приостановился в полуметре от неё. – И ты меня больше не обманешь. Я, может быть, говорю не так хорошо, как ты... Но я не ошибаюсь. Я не представляю, реально ли достать до глубины... до дна настолько поверхностного человека. Разве что... перевернуть тебя...       Она судорожно выдохнула, глядя на Ганнибала не как на человека, но как на вещь, неопознанную и безымянную. Должно быть, с таким же чувством слепой брал в руки предмет, никем не описанный ему ранее.       Чего она добивалась от него? На что надеялась? Нет, это не Маркус, рядом с которым она ощущала хотя бы что-то сродним племенной принадлежности. Здесь вакуум в ушах. Тупая надежда на то, чтобы не задохнуться в открытом космосе, в котором не было и не могло быть кислорода. Ты умирал и не был убит. Ты один – выносивший в своём чреве собственную смерть и в ней же обезличенный. «Может, для этого нам и нужны убийцы?.. Слишком мучительно умирать так... самому по себе». Она и теперь особенно ясно чувствовала невыразимое: один – сам себе отец и мать; убийца своей жизни и родитель смерти. Горько... горько тому, чьим последним свидетелем оказывается не враждебность мира, а его одиночество.       – Ты можешь попробовать, – всё говорил Ганнибал, и ей больших сил стоило вновь сфокусироваться на нём; вспомнить, о чём это они говорили. – Это не столь невероятно, как тебе кажется. Каждый человек уже по факту своего рождения – то перевёрнутое дерево, которое на протяжении всей своей жизни устремляется ростом не ввысь, но внутрь себя... вглубь.       – Я по-моему слышала и что-то другое, что-то ещё, – без энтузиазма отвечала Кейтлин. – Про то, что ни одно дерево не дорастёт до рая, если его корни не углубятся в ад.       «Почему же мы тогда так печёмся о чужих корнях, а не о собственных?» – свои же мысли перебивали её. Вести параллельно разговор с Ганнибалом, и с ними делалось... затруднительным. «Почему считаем себя вправе доводить до ада других, сами не зная дорогу?» Не находя ответов для себя, она спасалась разговором:       – Если это не бредни... Не повезло тебе. В тебе ада нет. Извини... но я его не чувствую.       – Тогда мне остаётся лишь позаимствовать твой.       – Присвоить, ты хотел сказать... Ты не нальёшь мне воды? – внезапно попросила Кей, коротко глянув на графин за спиной Ганнибала; лишь бы спровадить его подальше от себя. Он отступил, плавно и легко развернувшись. – Зачем ты выжидаешь, когда истечёт срок годности моего Бога? – в спину продолжила допрашивать его Кей; так было проще. – Не для того ли, чтобы занять его место?.. Напрасно. Тебе я молиться вряд ли стану.       – А своему смертнику молишься? – с беззвучной насмешкой подловил Ганнибал, не обернувшись к ней. Следом добавил, как если бы ещё раньше безошибочно прочёл в её глаза определение в его сторону: – Молиться человеческому существу не принято. Но, раз уж по-твоему я – не человек, почему бы не помолиться и мне?.. И всё-таки должен отметить, насколько польщен тем, как изящно ты стала формулировать своё поражение.       – Я не сказала, что ты – не человек. Я сказала, что ты – примитивный человек, – настойчиво поправила Кей, со своей стороны не представляя и не допуская никакого поражения.       Она слабо оттолкнулась от стены и, будто вспомнив о чём-то, вдруг принялась суетливо обыскивать себя: сняв с себя куртку, бестолково встряхнула её, обыскала все карманы, но не нашла того, что искала. Ганнибал не уделил и толики своего внимания этому действию, как если бы до него это никак не касалось.       – В прошлый раз ты пыталась доказать важность лжи, – убрав одну руку в карман брюк, он с коротким стеклянным звоном снял пробку с графина свободной. – То, что ты сказала, – так мог говорить только человек, действительно переваривший в себе все загадки... Какие иллюзии заставляют нас верить этим загадкам?       – Только одна... – оставив свои поиски, Кей рассеянно вернулась к туалетному столику. – Иллюзия страха перед тем, что ты узнал о мире и о себе всё, что только можно было... Смыслы заканчиваются вместе с вопросами, и остаётся одно чувство... будто ты и мир исчерпали себя.       Они продолжали переговариваться, обращённые друг к другу спинами – слишком долго для того, чтобы просто налить стакан воды и убрать куртку на стол.       Ганнибал с нескрываем довольством подытожил за неё:       – Разгадавший всё становится Богом всеведения и чрезмерной полноты. Греки избегали чрезмерного. Даже в мудрости. Они знали, что переполненность чем бы то ни было – суть та же пустота.       – Это подлое чувство... Оно как вирус: заразишься им раз, и оно будет бить по слабым местам в течение всей оставшейся жизни... Я вспомнила его тогда, на полу кухни Хоббсов. Я ведь не тебя прикрывала. Наверное, я хотела, чтобы Уилл попал в меня... Постоянно возвращаюсь к моменту своей смерти, проверяю: выросло ли на том месте что-нибудь... что-нибудь, что могло бы всё оправдать.       – Тебе не нужны оправдания. «Кей» хорошо послужила тебе... в рамках возможного. Но это бездарная и бесперспективная форма. Оставь её Джеку и другим.       – Этого мало. Она нужна мне гораздо чаще... И для чего нужен ты мне, если на то пошло?..       – Для того, чтобы твой мир не исчерпал себя, – с толком заключил Лектер.       Она слышала, как полилась вода из графина в стакан...       Лезвие ножниц, найденных в аптечке, при выпаде оцарапало плотную натуральную ткань рубашки по касательной. Стакан упал им под ноги; ковёр под ним чуть потемнел от пролитой воды. Она и опомниться не успела, как её рука оказалась схвачена и вывернута за спину; пальцы ещё намертво сжимали рукоять ножниц будто в судороге. Её мгновенно зажало между комодом и чужим телом.       – Кого ты надеешься найти за стеной, Кейтлин? Убийцу, который завершит начатое вместо тебя?       Дыхание Ганнибала не сбилось (казалось, он нисколько не был удивлён нападением). Он технично надавил на её запястье, прижатое к пояснице: пальцы бесчувственно разжались, выпуская ножницы. Кей не видела его лица, но вынуждена была слушать этот полушёпот, произносимый на выдохе. Она было дёрнулась к своему ножу, удачно оставленному доктором на комоде. Но Ганнибал тут же перехватил и это движение, прижимая вторую руку к её груди и накрепко фиксируя поверх своей.       – С твоими нынешними реакциями не могу рекомендовать тебе колюще-режущие предметы. Помнишь мистера Трэвиса? Его опыт должен был многому тебя научить. Он берег своих девочек от посторонних взглядов. Даже от своего... От чего бережешь ты? – Кей резко подняла одну ногу и с силой оттолкнулась от комода перед собой. Ганнибал по инерции чуть сдвинулся назад вместе с ней. Но устоял. Он добавил, так и не дождавшись ответа на свой вопрос: – Давно хотел тебе сказать... Я восхищён твоим талантом выживать наперекор себе.       Она учащённо и шумно задышала носом, быстро выдыхаясь в своих безуспешных попытках вырваться. В конце концов, принудила себя расслабиться, сдаваясь...       – Хорошо, – с унизительной похвалой отозвался Ганнибал, и начал предупреждающе-медленно освобождать её от своей хватки.       Его запястье в какой-то момент мелькнуло почти на уровне её лица. Кей быстро и безотчётно рванула вперёд, в помешательстве вгрызаясь в свежие швы. Нити не поддались, в отличие от кожной ткани, ещё воспалённой по краям. Ганнибал не дёрнулся, не издал и звука, не воспротивился этому нападению. Кей, отуплённая бешенством, не замечала его противоестественное неподвижности.       Он прикрыл глаза, словно бы зрение стало ему решительно лишним в проживании этого момента. Словно бы пространство чувств и ощущений запиралось им под ключ от собственного же критического взгляда на вещи. Природа его заиграла в свою обыкновенную игру: переписывала человеческие явления – известные и привычные, понятые обществом лишь с одной стороны... Так всякое известное чувств, всякое удовольствие – в мире его пережитков и интеллектуальных грёз искажалось до неузнаваемости и наделялось совершенно обратными определениями.       И там, где обыкновенный человек узнавал нежность в равенстве, стабильности и безопасной мере в том, сколько брал и отдавал, – Ганнибал Лектер признавал за собой нежность в том, чтобы позволить себе войти и раствориться в другом, но с той лишь целью, чтобы начать поглощать его изнутри, когда извне – наскучивало. Его нежность была разрушительна и несговорчива даже с тем объектом, к которому была привязана. Тогда как Кейтлин в свою очередь даже на пике едкого чувства словно бы призывала и мир и себя к жертвенности своею же агрессией. И тогда в собственной боли, в которой сталкивались их непоправимые, противопоставляемые друг другу, две сути, Ганнибал открывал для себе эстетическое наслаждение этим столкновением. Наслаждение, от которого и безнадёжно искушённые, пресытившиеся всем и вся, умы с сознательным риском вовлекались в свою единственную зависимость. С холодно-трепетным видом, разрешённым себе за неимением свидетелей, в эти мгновения он проживал самого себя. Человека, существующего искусственными смыслами, чья искусственность не умаляла их действительной власти над окружающим.       Кей оторвалась сама, когда глотку и желудок сковало спазмом. Согнувшись чуть ли напополам, она отшатнулась от Ганнибала, уже давно не державшего её, к центру комнаты. Он не двинулся за ней сразу, но проводил её отступление таким взглядом, как если бы она ретировалась не одна, но с украденными у него болью и его же вкусом на окровавленных губах. Он сам почувствовал... ту ли пустоту, в которой она его упрекала?.. Может, и нет, но по крайней мире с виду был таковым: без расчёта, снисхождения или деликатной насмешки, которые попеременно подбирал от случая к случаю. Это были форма и, содержавшееся в ней, неистощимое внимание, сузившееся до одного объекта. Форма и воля – рука об рука, распространяющие напряжение, которое должно было бы вызвать животную настороженность в приближённом...       Но Кей не улавливала этих предостерегающих импульсов статического напряжения от другого. Будто находилась в каком-то пузыре. А напротив – только голос памяти, заговаривавший самовольно и нежданно. И он вдруг начал рассказывать ей старую историю, как когда-то давно, в детстве, маленькая Карла до тошноты не переносила лук, без которого никогда не обходился овощной бульон, подаваемый на обед. Обыкновенное луковое отвращение, свойственное многим детям. И дело было не столько во вкусовых качествах, сколько в самой фактуре: лук всегда нарезался жирными кубиками, которые переваренными размякали в кашицу прямо на языке. Поначалу Карла пробывала просто незаметно выкладывать кубики на стол, пряча их под бортами блюдца. Но обед заканчивался, блюдце уносилось, и проделка разоблачалась тотчас. Практика прекратилась почти сразу же, после двух-трёх попыток. Потом Карла выдумала новое. У неё было странное восприятие. Она утверждала, что горячими овощи совсем не так отвратительны. И она начала торопиться за столом, обжигая язык так, что после первые часы не могла позволить себе и тёплого чая. Постепенно это превращалось для неё в не менее странную игру. Но бульон всё равно за обеденный час успевал остывать. Кроме него подавались иные закуски. И Карла, что ни обед, – проигрывала. В присутствие взрослых, впрочем, она в самом редком случае выражала вредность и недовольство открыто. Но стоило тем отлучиться из столовой по разным обстоятельствам, оставляя девочек за столом одних, – Карла откидывалась на спинку стула, бросала свою ложку, кашляла, краснела как клюква. Детское лицо её морщилось в утрированно-страдальческом выражении. «Не могу больше! Мне уже лук в лёгкое попал!» – от всех своих чувств жаловалась она.       «Не могу больше!» – с годами от неё доводилось слышать всё реже...       Кей нагнулась к самому полу, сплёвывая чужую кровь на светлый ковёр. Карла была права. Так это и ощущалось: его кровь будто прожгла ей пищевод и заполняла лёгкие. Откашлявшись наконец-таки, Кей прижала к лбу сжатый кулак и украдкой выглянула из-под него на Ганнибала. Он тем временем подвёл запястье к своему рту и, зацепив зубами узел нитей, как бы подзатянул расслабленные, ещё кровоточащие швы. Кей, поймав его взгляд, улыбнулась открытой, до боли широкой улыбкой; порозовевшая слюна ещё пенилась на её зубах и дёснах. Она небрежно вытерла рот тыльной стороной кисти и, не вставая, неуклюже двинулась за Ганнибалом, когда он преспокойно сел на кровать у изножья.       – Знаешь... знаешь, что я думаю? – говорила она с отдышкой, ещё веселясь чему-то. – Ты мне завидуешь. Сначала мне показалось это нелепым, но нет-нет-нет!.. – Ганнибал проигнорировал её жест, когда Кей, оказавшись на коленях перед ним, так что их лица были на одном уровне, чуть ли не ткнула указательным пальцем в его. Он всматривался в её лицо; подметил, что краска уже возвращалась к коже, но как-то выборочно, отчего физиономия её пятнила, выдавая нервное расстройство. Кей тем временем фривольно облокотилась своими локтями о колени его чуть разведённых по сторонам ног. – Некоторым людям для зависти даже мотив не нужен, а у тебя он, ко всему прочему, есть!.. Да, я убила её... сама. Это сделала я... Но что с тобой? Ты съел свою сестру, не правда ли? Но не ты убил её, и в этом вся разница между нами. Это уже интересно... Ты столько вкладываешь в чужое становление, но кто создал тебя? Неужели это был случайный проходимец?.. такой маленький, невзрачный, никудышный бродяжка...       – Все мы иногда ощущаем себя больше того, что нас создало. Вплоть до момента, когда действительно становимся большим. Съев Мишу, я понял, что моё ощущение заглядывало в будущее. Тогда я начал себя. Между нами нет существенной разницы, Кейтлин. Я поглотил Мишу физически. Но ты сделала то же самое. Ты психологически съела свою сестру. И сделала это с тем же намерением, что и я: чтобы укрыть её в своём внутреннем дворце, подобном моему. Но оказалось, что внутри тебя не дворцы... Что дом твой отнюдь не уютен.       Кей отшатнулась от Ганнибала; от той уверенности, с которой он брался растолковывать её прошлое, былые намерения и надежды. Если она сама так и не узнала, чего именно хотела достичь тогда... мог ли знать он?.. Его швы – один из них, на ведущей руке, теперь полностью перекрывал давний, полученный от Трэвиса. И будто бы той истории с хижиной егеря никогда и не было... Кей перебралась ближе к изголовью кровати и отвернулась к стене, – вид Ганнибал стал невыносим, – но вопрос не давал покоя:       – Для этого ты убил Эбигейл? По-твоему, старый шрам перестанет болеть если перекрыть его свежим?       – Извини, – просто сказал он, даже не изображая вину или сожаление. Кей слышала, как он поднялся с кровати. По-видимому готовился уйти. – Смерть Эбигейл не планировалась мной как обезболивающее. Наоборот, я отказал тебе в нём. Эбигейл слишком подходила... Я всего лишь не стал пренебрегать вашим совпадением.       Он практически говорил ей: «Она была убита, чтобы я мог воочию наблюдать момент, как ты повторно переживаешь то, что в естественном порядке нельзя было бы пережить дважды», – не слово в слово, но она ощущала и понимала эту «исповедь» именно так.       – Как это было... на самом деле? – севшим голосом спрашивала Кей. И будто держала ладонь над свечёй, поставив перед собой совершенно бесполезную и бессмысленную цель: выиграть больше секунд у пламени, проверить собственный порог. – Как ты это сделал?.. Я хочу знать больше: что она чувствовала, что сказала... пыталась ли дать отпор?       – Нет, – очень пунктуальный ответ, не оставляющий шанса на додумывание. – Хотя она и понимала, что я собираюсь сделать. Она плакала, но не кричала. Я убеждён: Эбигейл точно знала, что рано или поздно это должно было случиться. Не ты, а она должна была умереть на той кухне. И я сделал это так, как сделал бы Хоббс, нимало не добавляя из своего почерка. Исключение, в котором я не смог бы ей отказать, желая, чтобы она до конца не теряла ощущение семейственности. Я рассказал ей о тебе. Думаю... она была счастлива своей смертью высвободить тебя из обмана...       Ганнибал замолчал. Но воздухе чувствовалась вся тяжесть многоточия. Он ещё много чего мог ей сказать, но почему-то давал отсрочку. Его неполная запоздалая исповедь и без того была воспринята Кей как гнусное издевательство, которое она полусознательно провоцировала сама. Разумеется, издевательством это и было... Нравилась ли ему её боль? Он признался, что был восхищён её живучестью. Что бы это могло значить?.. Может быть, то, что она сама во всём виновата? Что бы он ни сделал, на ней же – будто ни седины по этому поводу. Она непробиваема, она глуха, она слепа... Она – где-то между-между... И она, правда, не могла прятать от себя свой же внутренний вызов, как бы кричавший миру: «Вытвори ещё что-нибудь безобразное! Ударь меня! Дай мне ещё раз испытать себя!» Но что за сила тащила её за загривок, когда она уже лишалась поддержки собственных ног, а главное – куда?       Восстановленная тишина порадовала. Кей порядком истощило словесное дзюдо с Ганнибалом, при котором он любой её аргумент и упрёк переворачивал так, что тот с удвоенной мощью возвращался к ней. Она выжидала: вот-вот он уйдёт, и она сможет отключиться. Не будет помнить ни о вчерашнем, ни о завтрашнем дне, застынет на этой границе. Ей бы этого хотелось... Только этого ей и хотелось. Но она до сих пор не услышала щелчка двери, вместо него – шорох ткани в другом конце комнаты.       – Что ты... – Кей нехотя, раздражённая от усталости, повернулась, но прервалась увиденным на полуслове. Лицо её как-то разом разгладилось, опрокинувшись в недоумении.       Ганнибал стоял возле кресла, что было ближе к зашторенному окну, и с медитативным видом расстёгивал пуговицы своей рубашки.       – Я не пила сегодня, – она не знала, что именно хотела донести этим ироничным сообщением. Но между тем непроизвольно поджала плечи.       – Это кстати, – категорично подчеркнул Ганнибал, не отвлекаясь и не реагируя на её нервные, неловкие смешки.       Он поднял глаза на Кей, посмотрел прямо с таким серьезным, сосредоточенным и почти строгим выражением, которое показалось ей самой совершенно не к месту и не к занятию.       – Нет, не кстати!..       Сняв рубашку, он деловито промокнул ею своё запястье и после всё равно зачем-то аккуратно сложил её, оставляя в кресле. Этим действо не кончилось. Следующими стали брюки.       Кей рывком отвернулась к тумбе, с размаху случайно ударившись локтем об её острый угол. Шипя, она быстро потёрла ладонью ушибленный локоть и снова посмеялась, закатив глаза на абсурд происходящего.       – Послушай, если тебе приспичило в душ, мог бы раздеться и там, нечего светить членом передо мной!       Для чего он вытворял это? Этот отвратительный диссонанс. Они только что говорили об Эбигейл. Её имя ещё не утихло в ушах Кей, а перед глазами уже стояла его нагота. Он хотел свести её с ума, ещё сильнее расстроить этот самый ум!.. Хотел, чтобы она потеряла остатки доверия к своей способности понимать и объективно интерпретировать действительно происходящее.       – Так... – она выдохнула нервное раздражение. – Ты, кажется, заигрался против собственных правил, разве нет?       – Набоков считал реальность кладовой хаоса. Я определяю правила, логику и ценности своего мира. Стало быть, по необходимости... или по желанию – я их и переопределяю.       – Очень удобно.       – Это не вопрос удобства, Кейтлин, а принцип производительности твоего индивидуального мира. И если ты уяснишь себе этот принцип, уверяю, число ошибок и недоразумений в твоей жизни сократится... Что ж, в любом случае, ты можешь относиться к происходящему хоть с неприятием, как угодно. В реакциях я тебя не ограничиваю.       Это что ещё?.. Он разрешал ей... отвращение к нему?       – Мне бы... Мне полагается бокал вина, ты так не считаешь?       – Нет.       Голос раздался гораздо ближе, чем до этого.       Она зажмурилась, вспоминая мотель, дрогнувшую ручку ванной. Внутри никакого не было. Не могло быть. Она понимала это сейчас. Что за невидимка мог пройти мимо неё? Она ведь стояла рядом с дверью. В ванной было окно – слишком маленькое, чтобы в него можно было протиснуться. Ей показалось... Ей часто что-то кажется... как сейчас. Весь этот дома, эта комната: кровать, тумба, столы и стулья, картина со стариком, занёсшим кинжал над юношей, рубашка в кресле, ножницы, никем не поднятый стакан, ненайденная фотография – всё ненастоящее, пустое, из картона. Подует ветер сильнее и всё снесёт, разоблачит их подлинный вес. Где-то там, за окном, ещё должна была существовать погода...       Тяжёлая ладонь опустилась на её плечо, молча оспаривая все убеждения. Кей вскочила с кровати в ту же секунду, как подкинутая.       – Убирайся от меня! Недоносок! Убирайся из моей жизни!.. – это и ещё многое другое орала она в беспамятстве, остервенело и беспорядочно отбиваясь от протянутых рук.       Крик её был перехвачен удушливым чувством, когда сам Ганнибал схватил её. Избегая грубости, – но так, словно бы намеревался всей своей устойчивой фигурой налезть на неё, наряжая в себя как в новый костюм.       – Это ты – в моей жизни, Кейтлин. В моём доме. И кроме них у тебя ничего нет. Ничего другого тебе не нужно... В противном случае, ты бы сделала всё, чтобы успеть на свой самолёт. Мы оба знаем, что ты оказываешься только там, где тебе нужно и хочется быть...       Кей, не давая себе передохнуть, всё вываливала на него скороговоркой ругательство за ругательством – не впопад, вне ситуации и контекста, будто кричала в толпу.       – Ненавижу всех! Сдохните!.. Оставьте меня в покое! Всех ненавижу!       Язык выученными сочетаниями шевелился сам собой. Но где-то в глубине она не чувствовала, чтобы вкладывала волю в свою брань. Она была пустой. И её паническое детское желание «пусть всё закончится», – не чтобы она закончила, а чтобы всё «как-нибудь кончилось само», – тоже было пустым...       Ей нужен был Корнуэлл: почувствовать вес его удара, его нервную человеческую хватку. Хватка Ганнибала была другой: он просто статично удерживал её на одном месте, запечатывая в неподвижности – один на один с ощущением его прижатого тела, не позволяя отвлечься от него. Натурально развивая в ней кричащий клаустрофобный дискомфорт.       Её мысли – он их все как булавкой пригвоздил к себе. Она было попыталась поднять в себе какое-нибудь агрессивное желание против него, что могло бы придать ей больше сил – вырваться. Но, едва вспыхнув, таковое желание затухало, не встретив видимой враждебности с той стороны. Её как бы замкнуло в обратном порядке: Ганнибал обманывал её инстинкты; она видела угрозу, они – нет.       Он обхватил всей пятёрней её затылок, направляя её голову так, что она уткнулась лбом в изгиб его шеи, вынужденно напрямую контактируя с его тёплой кожей, отчего забилась сильнее. Ей как-то удалось отвернуть лицо вбок, чтобы вдохнуть что угодно ещё, кроме его запаха. Ей казалось, что раньше он был другим. Теперь – терпким, горько-сладким, липким. Это был навязчивый, выраженный мужской запах, от которого само пространство в определённые моменты тяжелело. Он будет преследовать её, она знала, что, если память и рассудок в будущем не оставят её, этот запах будет преследовать... будет преследовать... будет...       – Вспомни, как в детстве, когда всё между вами было проще и искренней, вы с сестрой, должно быть, играли в эту игру: обменивались именами и изображали друг друга, – говорил Ганнибал, понизив и углубив тон своего голоса так, что он, казалось, вибрировал в её собственной груди, вторгался в нервы и мышцы. Сердце её, до этого быстро колотившееся... вдруг начало замедляться. – А, может быть, вы придумывали новые имена? Она для тебя. А ты для неё. И этими именами желали друг другу новую судьбу. Но и в тех грёзах никогда не были разделены...       – ...Оставь... пожалуйста...       Почему он говорил ей это? Почему она должна была вспоминать?.. Эта фотография, это чучело, оленья голова – страшный... страшный гибрид... С какой стороны ни посмотри, вид один – таинственное выражение смерти, которую застали над одним тело, прежде шага за следующим...       – ...Выбирая новое имя, она заглядывала в тебя. И ты неизбежно ощущала себя увиденной, реальной. Это – жизнеутверждающий взгляд.       Она не заметила, как её ладони оказались на нём – не отталкивая а просто касаясь; пальцы бездумно водили по груди – как элемент навязанного умеренного ритуала.       «Это не со мной. Это не моё тело...»       Конечно, не с ней, конечно, не её. Это только предательское тело отходило к нему. Она сама виновата: слишком часто она искусственно отлучала душу от тела, и впоследствии они забыли обратную дорогу друг к другу. Но здесь всё равно не она. Все её жизненные устремления не могли свестись... к этому. Фантасмагория. Это кто-то другой, только лицом похожий. Но быть похожей на неё ещё не значит – быть ею.       Она выдохлась... обмякла, едва не повиснув на Ганнибале. Голова потяжелела, стала ватной, будто ей кто снова вдарил по ней, хотя и безболезненно. Отнюдь: эпизодический белый шум бесчувствия; опустошение – в голове, но не в теле. Уже скоро в противовес отрицанию действительности возникло парадоксальное чувство, что это наоборот прошлые годы её жизни были лишь фильмом, который она просматривала на периферии. Но вот её затащили внутрь сцены. Герой падал – падала она. Разве можно было переживать такую реальность без покрова опьянения? Выдерживать нестабильность пространства, которое то делалось плоским, то возвращалось в объем. Бретели её чёрной майки стянули вниз.       – Это не по-настоящему, – настаивала она, ощущая чужое короткое прикосновение к выступающим голым лопаткам.       Ганнибал попытался поймать её взгляд, безвыходно обратившийся к потолку. Она стояла ровно, с обманчивой, противоестественной, строгой собранностью. Стояла так, как стояла бы за свидетельской трибуной.       – Ты так это чувствуешь? – спрашивал Ганнибал, для себя словно бы уже зная ответ и только делая ей тем одолжение. Он удержал её лицо в своих ладонях, как бы разворачивая её к внутреннему зеркалу, указывая: «Смотри на себя сквозь мои пальцы».       – Я ничего не чувствую, – Кей солгала, зная: если будет лгать себе достаточно долго и упорно, поверит...       – Но ты слышишь мой голос. Он останется при тебе, а ты – при нём.       Она чувствовала слишком. Даже такую мелочь, как выбившуюся прядь его волос, щекотно скользнувшую сначала по её лицу, потом по шее, когда он наклонялся к её ключицам, чтобы обхватить губами кость и втянуть внутрь рта тонкую кожу. Из комнаты ещё не выветрился запах его крови и вперемешку с запахом влечения заставлял ежесекундно помнить о замкнутости происходящего.       Она, может быть, ещё была в состоянии раздеться сама, если бы хотела. Но её желание – возможное и невозможное – не играло здесь определяющей роли. Роль эта была отведена единственно тому факту, что Ганнибала вполне удовлетворяла устроенная им асимметрия. Кей быстро поняла, что и момент с раздеванием не был случайной разовой манерой. Он придерживался этой манеры до и после: поддерживал её за бедро, свободной рукой направляя ткань, когда нужно было вынуть одну-вторую ногу из штанин; выбирал для неё позицию, которая отвечала бы исключительно его представлениям; не позволял ни одному лишнему жесту втиснуться между ними. И всякий раз она с холодом предчувствовала, что он вожделел именно что отнять её авторство над собой.       Кей не знала: может, она не здесь? Может, она всё ещё в управлении: сидит на унитазе, запертая в кабинке общественного туалета; сидит, мысленно перебирая в голове статьи и помечая свои карандашом на полях; прикидывает, сколько суммарно ей прилетит за всё; ехидничает над собой, мрачнеет, стряхивая сигаретный пепел себе между ляжек.       «Если он во время этого меня задушит?.. Или свернёт шею, как Франклину», – как ни странно, с этой мыслью за пазухой ей оказалось проще заставить себя лечь, вернее сказать, позволить ему уложить себя. Постель встретила скользящей прохладой шёлка. Она не искала Ганнибала глазами, но тот не давал ей забыть о своём присутствии, длительно припечатавшись губами к ямке с внутренней стороны её колена, не столько согревая, сколько проливая как чернила контраст между их температурами. Холод отступал от разогретых конечностей, но всё ещё возвращался к разуму фантомом.       Она тихонько и тошно злорадствовала своему бессилию. Если бы не непростительные преступления Ганнибала; если бы не все обстоятельства, раз-навсегда отягощающие их связь, – предательства, ложь, шантаж, подстрекательство, манипуляции и убийства; если бы их связь хоть сколько-нибудь допускалась... Она, вероятно, хотела бы этого не так зло, и не так сильно. Но её желание распалялось от вредности, от одной только мысли надругательства над собой. Это «я», растоптанное на опережение своею ногой. Это Карла, выбирающая вместо пытки отвращением пытку кипятком.       Эта нарочитая вежливость Ганнибала и его суррогатный трепет были вполне компенсированы им через вес и масштаб, с которыми он взобрался на неё, налегая с давкой и размахом, как если бы собирался уместить всю под собой. Кей глубже ушла в шёлк; без пререканий, как камень, брошенный в воду. Ей виделся маленький человек, скрывающийся от неба под узкими навесами табачных и газетных киосков; в своем воображении она следила за его мелочной пробежкой, отвлекаясь от того, чтобы смотреть на Ганнибала.       Он прикасался точечно, с нажимом, но всегда с небольшой задержкой, чтобы очередное прикосновение не было для неё неожиданностью; чтобы она могла предсказать, в какую секунду и в каком месте случится следующее. Превращал её в соучастницу, в остальном не выделяя пространства. Это напоминало ей ситуацию с судом Уилла. Ганнибал тогда не просил её лгать, не угрожал напрямую и не требовал молчания. И она явилась в суд с отчётливым выдрессированным мотивом, что будет лгать от себя и для себя.       Он не целовал её. Только отбирал своими глубокими вдохами воздух у её губ, которые неприятно стягивало уже свернувшейся кровью; она плохо вытерла рот. Её замутило – то ли от выше упомянутого обстоятельства, то ли от того, что Ганнибал вот-вот удобно подобрал её ноги, окончательно разместившись между ними и своим коленом отведя в сторону её бедро.       – Ты знаешь эти ощущения, руки, это место. Ты уже была здесь...       Слепок, полотно, композиция звуков, элементы движения – под ним она одновременно была всем, и он, погружаясь в многообразие символов и выражений, чувствовал себя всем: как художник он писал картину её ощущений; как скульптор придавал ей незабвенную форму; он сочинял постановку их тел, и он извлекал из них звук... «В чём твоя проблема, Кейтлин? В том, что ты способна дать слишком много, оставаясь патологически слепой к этой возможности и к себе. Но это проблема для тебя». Если его слова раз за разом оказывались для неё пустотой; если она не понимала его вербального языка, а он не собирался упрощать себя до её, – он проложит другую дорогу к ней. Прямую дорогу через плоть, представляющую собой проекционный экран.       – Что ты чувствуешь? – снова спрашивал он – с каким-то жутко-клиническим интересом, будто собирал анамнез. И неизменно наперёд знал картину её состояния, но придирчиво сверялся с собственным прогнозом.       – Что... – Кей смазанным движением подтянула руку в своему лицу, неуклюже и бессознательно ударила себя в лоб основанием ладони. – Что заказывается... здесь... – путано выражалась она тогда, как пальцы её вдруг вцепились в волосы растрёпанной чёлки, оттягивая пряди у самых корней.       Ганнибал поочерёдно, палец за пальцем, распустил хватку Кей и, обхватив её запястье, увёл обе их руки вместе в сторону, не допуская повторения её грубости над собой.       – Верно. «Здесь» заказываю я... Слушай меня.       Чего же ещё он хотел от неё? Удостовериться в своём контроле над ней, заполняя во всех смыслах и измерениях? И наверняка даже скоропалительную влажность причислил к личным заслугам. «Не обольщайся», – язвительным протестом отчеканил голос в голове. Ей нужно передать это ему?.. Но она не сможет. По крайней мере, не так убедительно. Ей придётся расслабить, до судороги сжатую, челюсть, и тогда она попросту заскулит. Нет. Не сейчас. Не в его присутствии. Никогда.       Ей всего-навсего страшно. Это тело почему-то не умело реагировать жизнью на простые удовольствия. Оно возбуждалось страхом. И всякий раз, когда тошнотворный ужас от себя и от мира поднимался сверх определённой отметки, возникала невыносимая, звериная нужда пуститься в больший разврат. Почувствовать свою причастность, родственность Тёмному, прикинуться своей... То был не Дьявол. О, если бы только это был он, – она бы ещё, возможно, смогла бы договориться, поторговаться. У Дьявола – личность, индивидуальность, за ним, как бы то ни было, человеческое слово, хоть и ненавистное ему. Но у её Судьи не было лица, не было... вида. Его нельзя ненавидеть, следственно, с ним невозможно бороться. Он – паук, который жалит до полной парализации и потом медленно высасывает тебя.       В прошлом она занималась сексом не с партнёрами, а с собой; искала дорогу к себе через них; к той себе, которая была слишком безумна, чтобы помнить о страхе и трепете человека, напрасно взглянувшего на солнце без защитных очков. Она не разбирала чужих лиц, и они – не заглядывали в её, сконцентрированные на том, чтобы извлечь из процесса больше личного удовольствия. Ганнибал не только смотрел, он следил. Внимание к её мимике, состоянию мышц и всему остальному было почти неприличным в своём постоянстве. Его всеохватывающая бдительность доходила до того, что он вёл счёт её морганий в минуту.       Кей ещё острее испытала неравенство. Они были близки так же, как близки друг другу планеты, формально числившиеся в одной системе. Но он всей массой и контролем отказывал ей в праве на один с ним класс; он загонял её в меньшее при всех разговорах об обратном. Он, стало быть, мнил себя Юпитером с его мощнейшим притяжением, а она... так... должна быть тем ураганом, что безостановочно, не зная конца времени, блуждал бы по нему... маленький блуждающий нерв его организма... Она непременно должна была привязаться всей возможностью своего существования к его атмосфере. Ганнибал не переубеждал её в этом предчувствии. Не за чем. Нужно было только в определённый момент подменить её чувства напрочь своими. Переписать её нервную систему под себя.       Он посадил Корнуэлла на цепь. На неё же цепи накладывались изнутри. Каждое наступательное движение – его продавливающее давление ощущалось новым закалённым звеном, замыкающим глубже ещё и ещё фрагмент. Следующее – сильнее, чтобы пресечь отрицание и обесценивающую смешливость.       «Что-то не так!..»       Всё было «не так». Она уже приняла это, извращённо довольствуясь состоянием мёртвой, которую забыли похоронить. Но вот внутренний голос выступал с несогласием. Он завопил сиреной, сиреной... сиреной машины, она проехала под окном, сигнал полицейской... синий сигнал, красный сигнал, синий – красный, синий – красный, синий – красный, синий – красный... цветовая карусель, внутри что-то массово зашуршало и заметалось, рой мух, чёрные мухи и их белый шум, контрасты, контрасты, мир сплошных контрастов... сигнализация или тишина, сигнализация или тишина, тишина или сигнализация, тишина или тишина, тишина... тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина, тишина...       Ганнибал отметил сбой незамедлительно. Кропотливо настраиваемый им порядок, их гармония нарушались её нарастающими конвульсиями. Очевидно, его бдительная манера во весь процесс была ориентирована на возможный припадок.       – Отключила... так тихо... это я... – глаза Кей заметались, гоняясь за тенями, что притворялись живыми. Вот он – её персональный театр теней. Ему бы отловить их – невидимых и непознаваемых, безобразных, – извлечь их на свет и образить. Её глаза наконец замерли на нём, будто видели впервые; глядели сквозь пелену панической настороженности. – Твои руки... все в их крови! Ты трогал меня!..       Она вдруг задёргалась с новыми бешеными силами, пытаясь оттолкнуть Ганнибала в грудь от себя; вся извивалась, пытаясь отползти к краю; к своему счастью, она не ощущала слёз этим чужим лицом, вследствие чего так и не узнала о них...       Внутренние органы вновь оставили её: сердце неровно билось где-то под кроватью; лёгкие тяжко раскрывались в ящике тумбы; пустые кишки мишурой увешивали потушенную люстру над их телами. Она взбрыкнула, наконец отрываясь лопатками от постели, но Ганнибал тут же уложил её обратно, фиксируя плечи.       – Я знаю, что они кричат и плачут. Знаю, что они разрывают твоё внимание. Но здесь и сейчас оно останется целым, – почти в полный голос заговорил он; хирургически-внятно, чтобы ни единое слово не обронило своего смысла, добираясь к ней на периферии. Да, здесь и сейчас – он не собирался допускать и шанса на провал. – Ты слушаешь меня, потому что я помогаю им стать тобой... Почувствуй мою руку, – освободив одну руку, он опустил ладонь на её грудь, аккурат над сердцем, и широко развёл пальцы, придавливая её плотнее к кровати, чтобы она разобрала сквозь шум и его, и свой собственный вес. – Я держу тебя. Считай удары. Собирай их вместе со мной на счёт: раз... два... три...       «...четыре... пять... шесть...»       Он возобновил движение, подстраиваясь под ритм дыхания и сердцебиения Кейтлин и одновременно выравнивая его, возвращая её в себя с ощущением – найденной и принятой в страсти и маскированной словесности:       – Я держу, а ты – каждым выдохом отпускаешь от себя прочь что-то старое, лишнее, лёгкое... Все лица устремляются в одном направлении. Их уносит общим потоком, – горячий язык растопил подсохшую, задержавшуюся на ресницах, слезу, растягивая её от уголка глаза к самому виску. Глубокий шепот продолжился над ним: – Твоё лицо остаётся с тобой. Всё ненужное растворится в свете единства лица и имени, между которыми нет разницы... как нет разницы между болью и памятью о ней... Ты вернёшься не как гость, а как ты...       Комната, казалось, стала меньше, но нет. Её размеры были теми же. Это мир за границами разрастался во все существующие стороны. Её словно бы выловили из общего потока времени и бросили на одинокий пустынный берег. Но мир не прекращал расти. Она наблюдала за его ростом с суши. Тёмный мир с его тёмной, ненасытной и неспособной к остановке, материей. Чувство, найденное в другом на суше, – безнадёжное чувство предопределённости в близости, что уже сейчас переживалась как расставание. Тот самый ностальгический пророческий зов из будущего. Он пришёл погостить; пришёл выписать им билет до себя.       Закрывать глаза лицом к лицу с ней было рискованно – не в смысле потенциального физического ущерба, в смысле... в ином. Слишком много в ней было разрозненного и разобщённого. Это – слепое вхождение в лабиринт, в стенах которого замурованными прятались её толпы, так что сверху их было не рассмотреть...       – Ты можешь не смотреть на них... Покажи мне.       Он прижался к её губам, возвращая себе украденную суть, и прикрыл глаза, вслушиваясь в хор её страждущих голосов. Секунды. Секунды позволенного бесконтролья, обостряющего погружение, ощущение принадлежности к живому потоку её энергии, которую надо бы только захватить... заразиться ею, адаптировать её к себе, навсегда излечиваясь от скуки. Они так близко, они...       Ганнибал с тяжёлой, тягучей медлительностью отстранился от неё, почувствовав холодное эхо чистой односторонности на своих губах... и ровно, без остатка выдохнул, пока его грудь не ушла в себя, отлипая от её замолчавшей кожи. Прояснившийся взгляд впился в выражение напротив – выражение интимной и болезненной нужды в искуплении, в мгновение которого её черты оказались застигнуты кататонической неподвижностью.       Да, пожалуй, они могли быть близко друг в друге, насколько это было возможно. Но пределом возможного вставало «вместе». Равным по силе непреодолимости пределу её искупления.