1.

я люблю хороший кофе киса любит кокаин

У Кисы кошачья улыбка и серьёзные проблемы с агрессией. Дни, когда он не орёт и не ломает мебель – такая редкость, что Хенку хочется отмечать их цветными маркерами в календаре. – Никогда больше так не делай. Никогда, блять. – у Вани ровный голос, как будто горловые связки у него – это механизмы, и смотрит он в одну точку, отражая зрачками неоновые лампочки мастерской. Лучше бы орал и ломал мебель. – Кис. – Я тебе, блять, ебало сломаю, если ты ещё раз так сделаешь. – всё ещё на одной ноте, холодно, тихо, голос – как поздняя осень, и Кислов закрывает глаза, прячась. – Я не знал, как ещё тебя остановить. – упрямо говорит Хенк, сидя на заваленном подшипниками и светоотражателями столе. Он хочет успокоить, хочет, чтобы Киса опять рычал и швырялся стульями, чтобы Киса курил и улыбался кошачьей манерой, а не сидел, замерев, как хрустальный, как будто он всё ещё держит в руке револьвер и боится случайно спустить курок, потому что Хенк, идиотина, блядский герой, подставил под дуло свою голову, прижался лбом к металлу и до глупости уверенно смотрит в глаза, готовый принять пулю. – Я же мог тебя пристрелить нахер. – голос всё же срывается на судорожный вдох, как будто Киса тонет в Азовском море. – Я знал, что не пристрелишь. – Нихуя ты не знал! – Киса поднимает глаза и смотрит отчаянно, как на суицидника. – Ты головой своей не соображаешь, не въёбываешь от слова совсем, это всё – вообще не твоё дело, а если бы я выстрелил, и твои тупые мозги сейчас бы тут по всей мастерской? Дыхание перехватывает, Киса падает лицом в ладони, потом порывисто встаёт и, как загнанный зверь, идёт вдоль дивана, потом обратно, у него волосы прячут глаза и гасят эмоции, которых предельно достаточно на сегодня – внезапно найденный отец, дуэль на заброшке, Хенк с его благородством. И Хенкин больше так не может, спрыгивает со стола, роняя мотоциклетные свечи, подходит, останавливает и обнимает, крепко, как взбесившийся шторм, прижимает к себе и держит, пока Киса, издав короткое рычание, замирает, дрожит и матерится в плечо. – Никогда, блять. Никогда больше так не делай. Я тебя уебу, ты меня слышишь, я тебе все руки переломаю, только попробуй ещё хоть раз! Хенк сейчас не в том состоянии, чтобы анализировать и раскладывать чувства на составляющие, слишком много их и слишком сложные, как развёрнутые химические структуры, поэтому он не думает, почему его сердце ебашит так, что, кажется, способно оставить синяки на чужих рёбрах под общей татуировкой, и почему Киса как будто судорожный, неловко замирает в его руках и дышит загнанно, слишком тяжело. И Хенк клянётся, гладит по спине, обещает, шёпотом и немногословно, клянётся даже больше самому себе, потому что видеть Кису таким – это физически больно. ●●● Когда у Вани случается передоз, Хенк думает, что ёбнется или утопится, одно из двух. Вместо этого он срывается в три часа ночи из дома, ловит такси, отдаёт все деньги, которые копил на подарок сестре, и оказывается в тусклом коридоре интенсивной терапии даже раньше Ваниной матери. В реанимацию его не пускают, потом Кису переводят в палату, но туда Хенка не пускают тоже, и он разбивает костяшки о стену. В ссадинах с кровью смешивается бледно-зелёная штукатурка. Через прозрачную пластиковую панель Хенк сорок минут смотрит, как Киса без единого признака жизни лежит, а вокруг – белые халаты и писк контроля гемодинамики, кривая линия сердечного ритма на мониторе и дыхание смерти за спиной. Хенк пиздится лучше всех в компании, он – гордость физрука и тренера, он не теряет сознание даже в драках с психованным Кисой, а за психованного Кису – он дерётся насмерть, он может ударом расхерачить профнастил гаража, но Хенк не знает, как не пустить смерть в палату. У Вани белое лицо и красные скулы, как будто он замёрз, и Хенк, кажется, кричит на медсестёр, чтобы они что-то сделали, включили кондиционер на обогрев или принесли свитер. Потом он мрачным телохранителем сидит на линолеуме у двери, пока его, наконец, не пускают. Киса не спит и солнечно улыбается, когда Хенк заходит, и смотрит живым взглядом, как будто только Хенка и ждал, а улыбка и взгляд контрастируют с похожими на синяки тенями, или с синяками, похожими на тени, в любом случае, у Кисы вид, словно его только что топили. – Ты чего такой, как будто тебя арматуриной ударили? – хмурится Киса, поворачивая голову на подушке. – Тут, вроде, я чуть не сдох, не? – Ну ты сука. – Хенк падает перед койкой на корточки и прижимается лбом к Ваниной руке, и вокруг слишком много проводов, на пальце – пульсоксиметр, на запястье – липучки электродов. Ваня, вроде как, в ахуе, но говорит только: – Ладно тебе, Хенки, ты меня как будто хоронишь, ты ещё в лоб меня поцелуй и попизди, какой я был потрясающий и способный... Хенк не замечает, но у Кисы растерянно ломается голос. Киса лучше всех знает, что у Хенкина эмоциональный диапазон намного выше, чем всем кажется, но всё равно слегка теряется, когда Хенк становится таким. Он только осторожно высвобождает руку и кладёт на чужой затылок, мягко касаясь волос, почти белых в ядовитом больничном свете. – Есть смысл обещать тебе, что больше такого не будет? – усмехается Ваня, когда Хенк поднимается на ноги и смотрит вроде бы в упор, в тёплые тёмные глаза под волнистой чёлкой, а вроде бы на всего Кису сразу, на шею, на скулы, на тонкие пальцы, на запястья в уродливых следах. – Кис, я же тебя люблю. – говорит, и Ваню как будто с размаху бьют по щеке. – Ты же мой самый лучший друг. Я испугался пиздец. Он не может смотреть на переломанного тяжёлой наркотой Ваню, поэтому смотрит в плохо прокрашенную стену, и не видит, как Киса меняется в лице, стискивает зубы, не отвечая ничего. – Пообещай. – всё-таки просит Хенк. – Хорошо. – кивает Киса, а говорит с трудом. – Ладно, как скажешь, раз ты так испугался, прям пиздец как... – то ли язвит, то ли давится отчаянием. – Обещаю. И Хенкину до боли хочется верить, но он же знает Кису наизусть. По крайней мере, уверен, что знает. ●●● – Друзья мои, поднимем же наши бокалы за Ивана Кислова, за вернувшегося из холодного логова Аида, за бесстрашно победившего Осириса, за воскресшего и бессмертного нашего собрата, за обманувшего рок! – Мел уже пьяный, размахивает шарфом и ни пойми откуда взявшимся бокалом, делая драматичные паузы и ударения невпопад. Хенкин смеётся, закидывая руку Кисе на плечо, а тот аплодирует Мелу и свистит, окутанный кружевным дымом косяка. Вообще-то, Хенкин надеялся, что Ваня не будет курить. Хотя бы не через три дня после выписки из больницы и своей бесстрашной победы над Осирисом. "Хенки, от травки мне никогда ничего не было и не будет, я ж не курю только, когда сплю, не дёргайся, а со снегом я, разумеется, завязываю, какой вопрос, попробовал – не получилось, с кем не бывает, наша жизнь – сплошные эксперименты, и, хули тут поделаешь, не всегда удачные!" Киса выглядит прекрасным, как рассвет, как католические витражи и искусство декаданса, как будто и не было никакого передоза, у него кудрявые волосы падают на глаза, а глаза всё равно светятся сквозь них, и он поднимает вверх бутылку в крафтовой бумаге, они чокаются, и, поочередно обняв Ваню, расходятся по пятнистому от оранжевых огней костра пляжу. Надрывно играет "Три дня дождя", море швыряет себя об песок и выточенные камни, шуршит и прячется в скалах. Хенкин цепляет банку нефильтрованного, минут десять преследует Мела, поддерживая затеваемые им диалоги, потом слишком долго смотрит, как танцует Киса, у него туманный взгляд и новая сигарета между пальцами, он двигается ритмично и изящно-замедленно, дёргаясь и иногда коварно улыбаясь подстраивающимся девушкам. Пока Хенкин за ним наблюдает – куда-то пропадает Мел, а без друга общаться с сомнительными ребятами из параллели уже не хочется, поэтому, отковыряв из пластиковой плёнки ящика ещё одну банку, Хенк теряется за скалой, куда ещё достают рыжие блики костра, закуривает самокрутку с лучшим Ваниным стаффом, затягивается и падает спиной на металлические полусломанные качели с сиденьем-скамейкой. Его слабо берёт, он редко пьянеет, а хотелось бы сейчас забыться основательно и стать частью моря, неба, огня или пахнущего травой дыма, или всего сразу, но только не частью того мира, в котором он прострелил человеку голову и утопил тело. – Мел декламирует Бродского. – раздаётся откуда-то сверху, и звёзды крошатся в волосы Кисы, а он навис над Хенкиным, как будто сейчас упадёт, и улыбается, а в глазах – никакой улыбки. – Значит, ещё не в ноль. Ты чего не там? – Там – жарко, и Локон распизделся о своих индусах, сил нет терпеть, боюсь ему по ебальнику дать. – сообщает Киса, падая на качели с другого края и перекидывая ноги через Хенка. – Впервые слышу, что ты боишься кому-то по ебальнику дать. – Локон – пацифист. Его пиздить – это всё равно что лежачего. Только бесит сильнее. – Киса скалится, отбирает у Хенка косяк и затягивается, медленно и долго выдыхая в небо, как будто накуривая звёзды, а потом наклоняет голову и глупо улыбается, останавливая взгляд на друге. – Притащить тебе ещё пива? – Не надо. Давай покурим. Они делят самокрутку, и Хенк понимает, что Киса сильно накуренный, когда тот, неловко цепляясь за цепочки качелей, приподнимается, потом встаёт кроссовками на спинку и сидит так на корточках, как воробей на проводах. Его шатает. – Упадёшь же. – А хули нет! – Можешь башкой об камень приложиться. – заглядывая за спинку, куда опасно кренит Ваню, сообщает Хенк. – Да ну не пизди! – смеётся, взмахивает руками и всё-таки падает, только не назад, а на Хенка, и качели адски скрипят и раскачиваются, звонко и долго гремят цепи, а Хенк машинально страхует. Страхует он как-то не так, держит Ваню под курткой за рёбра, чувствует свитер и немного горячую кожу, и думает, что у него страшно холодные руки по сравнению с Кисой. Строго говоря, по сравнению с Кисой, весь этот город с его ледяным морем и мрачными дождями – слишком холодный. Он ждёт, что Киса засмеётся, но он молчит, напряжённый, как сплошной нерв. Он ждёт, что Киса с него хотя бы слезет, но Киса замер и упёрся руками в качели по сторонам от головы Хенка. Хенк ждёт, что Киса потеряет сознание или он уже не знает что, а Киса тяжело и быстро дышит. – Ты чего, испугался? – не выдерживает монолога штормящего моря Хенк. – Так а нечего было, дурак что ли совсем... Ваня выбрал, наверное, самый безнадёжно-удачный момент, потому что настолько близко они были, разве что, когда пиздились. Море, кажется, взбесилось сильнее, Ваня, целуя отчаянно, зажмурившись и как в последний раз, порывисто вцепился одной рукой в воротник чужой куртки, а Хенк замер, как придурок, только руки с чужих рёбер не убрал и ощущал, как у Кисы бесится сердце вместе с морем. Потом он почувствовал под пальцами горячую кожу и понял, что задирает свитер, гладит по рёбрам большими пальцами. Почему-то не швыряет Кису на песок нахуй с качелей, а притягивает ближе и целует в ответ. – Блять. – выдыхает Киса и прижимается к рукам, и Хенк чувствует, что у Кисы стоит. Действительно, "блять". – Кис... – он смотрит в глаза над собой, и понимает, что Ваню ведёт не от курева, а от паники, и Киса почти задыхается, у него горят напряжённые скулы, он дрожит, почти лежит на Хенке, пытаясь пристроить куда-то руки, и Хенк сгибает ноги в коленях, обхватывая Ваню, как будто пытается зафиксировать. – Хенк, ёбтвоюмать, Хенк, я же так не могу. – бессмысленно выдыхает Киса, прижатый слишком плотно, так что трётся через треники и сразу же придушенно и стыдливо скулит, роняет тень ресниц на горящие глаза, а Хенк не знает, что делать, и цепенеет, как каменный, и отражает прозрачными глазами звёзды, и Ваня пиздец какой красивый сверху, но так же нельзя. – Так же нельзя. – вслух, ровно, как будто в горле не вибрирует и не тянет внизу живота, как будто он не хочет, чтобы Киса сейчас нормально сел ему на бёдра и тёрся ещё, а потом хуй его знает, что дальше, но так сильно, как накуренного возбуждённого Кису, Хенк не хотел никого раньше. – Нельзя. – Киса пробует слово на языке, замирает, и пальцы на воротнике слабеют, у него ломается взгляд, он обдирает костяшки ударом по спинке качелей, тихо рычит и вырывается, вскакивает на песок, одёргивая куртку, и смотрит колючей смесью злости и недоверия. Хенку кажется, что на его глазах сгорела и стала антиматерией нестабильная звезда. – Кис, спокойно, ты просто накурился. – пытается сказать что-то правильное, но Ваню, как в больнице, как будто бьют наотмашь, и он опять коротко рычит, подаётся вперёд, словно хочет въебать Хенку по лицу, и Хенк не отводит взгляд, но Киса отворачивается, пинает камни и песок, выплёвывает: – Иди нахуй, Хенк, иди ты нахуй! – и, когда Хенк, не слушаясь, встаёт с качелей под металлический дребезг цепей, поднимает руки и пытается подойти ближе, Ваня бьёт его по рукам, скалится, потом со всей силы толкает в грудь, и Хенку кажется, что на красные скулы осыпались и растаяли созвездия. Ваня уходит, пиная деревянные ящики и другой мусор, путаясь в ногах. Хенк понимает, что облажался. Все последующие дни они делают вид, что ничего не было, как будто в глазах Вани не умирало ночное небо, и они не целовались за скалой на качелях, а Ваня говорит Генке, что так накурился на пляже, что не помнит, как вернулся домой, и что, наверное, в костре вместе с фанерой жгли каннабиноиды, и он забирает Хенка на скутере перед школой, но только в Кисе становится больше агрессии, чем кошачьей улыбки.