2.

Они не разговаривают. Когда видят друг друга в школе, то проходят мимо, как незнакомцы, в самолёт Хенк не ходит и знает, что Киса – тоже, к сгоревшей мастерской они даже не приближаются, невозможно смотреть на мёртвые остатки их раньше по-детски яркого, как рождественская ёлка, убежища. Кажется, так ощущается конец света, но Хенкин не сторонник максимализма. Хенк злится, и в то же время понимает, что сам виноват, он, действительно, хотел как лучше, но получилось, что он – крыса, ментёныш, предатель "Чёрной весны". Киса предателей не прощает, он уже простил Хенка один раз, когда бросил на качелях у моря, но простить второй раз не может и не собирается, и Хенк это знает прекрасно, потому что Киса гордый, как принц, и упёртый до невозможного. Может быть, нужно извиниться, может быть, Киса это однажды примет, но Хенк понимает, что банально боится. Кису легко бояться, на это есть десяток причин, он лезет драться по любому поводу и дерётся до кровавых костяшек, он разговаривает громко и грубо, и рычит, когда злится. Кису сложно только полюбить. Хенк это знает кристально-точно, но его пугает не это, а то, что Киса тоже это знает. И Хенк по ночам дрочит на воспоминание, как будто ему четырнадцать, сжимает собственную простынь, дрожит, когда представляет, что Ваня опять сидит на нём, только без куртки и даже без свитера, худой и поджарый, и сжимает бёдрами, целует по-своему, быстро и грубо, как будто дальше – будет драка, и Хенк кончает, когда думает, что Киса мог бы ему отсосать, гордый и непробиваемый Киса. Ещё сильнее Хенка кроет, когда он понимает, что сам готов взять в рот, и это по-пидорски, это так нельзя, но если он опять услышит, как Киса возбуждённо скулит, то точно готов будет сделать что угодно, чтобы увидеть, как Ваня кончит. Он курит в форточку, потому что никого нет дома, мёрзнет и греет руки о чашку без ручки, в которой крепкий чай с лимоном, и чашка оставляет орбиты следов на клеёнчатой скатерти. Его планомерно, из одного туманного дня в другой, душит безнадёжность. Как будто туман снаружи заползает внутрь, путает и прячет мысли, вытягивает воспоминания о том, как Киса играет на гитаре примитивные песни, шутливо или всерьёз дерётся, учит делать самокрутки с вишнёвым табаком, ворует энергетики из супермаркетов или вдруг целует ночью на качелях. Хенк так с ума сойдёт, если и дальше будет жить, как ни в чём не бывало, пытаться ловить взгляд Кисы в школе и не видеть в нём ничего, кроме "похуй на тебя". Этот взгляд так не похож на то, как Ваня смотрел на качелях, или как он смотрел раньше, когда изредка Хенк вдруг начинал говорить о судопроизводственных процессах или мотивации Раскольникова, что хочется выть и ломать какие-нибудь мотоциклетные каркасы, лишь бы что-то почувствовать, кроме блядской безнадёги, лишь бы выбраться из тумана, лишь бы Киса опять на него смотрел. Ещё хуже те дни, когда Киса не появляется в школе, и тогда Хенк думает, что надо искать его по окружным больницам или излюбленным наркоманами притонам. Но Киса ведь обещал. Хенк знает, что не хватает конкретно Вани. Не "Чёрной весны", а Кисы, одетого в чёрно-красный свитер и такого же огненного, как вышивка. Хенк щелчком выкидывает окурок в заоконную черноту, допивает чай и трёт глаза, а в темноте под веками – тяжёлый взгляд Вани, когда он узнал, что Хенк их предал. Хенк знает, что боится, как тогда, у моря и костра, он сейчас тоже боится, и поэтому не пытается поговорить. Потому что Кису легко бояться, на это есть десяток причин. Кису сложно только полюбить. ●●● Он решается прийти в самолёт после уроков, швыряет рюкзак под иллюминатор, отряхивает дермантиновое сиденье от бутылочных осколков, щёлкает зажигалкой и курит. Он скуривает половину пачки, внутри самолёта – он как ёжик в тумане, и тоже хочет потеряться, смотрит, как проваливается в черноту кружок иллюминатора, и люминесценция самолёта высвечивает узоры сигаретного дыма, мусор и осколки стекла. Хенк ждёт часа полтора, раз за разом перечитывая выведенное маркером на стене: "слово "хуй" написанное на заборе – тоже часть вселенной", и только потом уходит. Почему-то он уверен, что однажды Киса всё-таки появится. Поэтому каждый вечер, после уроков, он пускает по коже сумрак и не возвращается домой. Через неделю ему уже не хватает пачки на ожидание, и горло начинает болеть и царапать. А через две – Киса, всё-таки, приходит. Холод мягкий, но уверенный, он остаётся на коже, а небо сереет и выцветает, и Хенк уже собирается уходить, когда трещит стеклянная крошка на земле, и Киса с грохотом запрыгивает в салон, тут же цепенея, как будто под прицелом револьвера. – Хули ты тут забыл, ментёныш? – выплёвывает, швыряя замотанный скотчем пакет с товаром, и надвигается, грозно и неумолимо, как всегда. Холод оставил красные следы на его скулах и пальцах, и поселился под ресницами. – Кис, я хочу с тобой поговорить. – Хенк смотрит прямо и не двигается, пока Ваня, переворачивая ногой его же рюкзак, подходит, бьёт рукой по куртке и шипит: – Нахуй мне не всрались твои разговоры, с батей со своим поговори, крыса ты блядская! Расскажи ему что-нибудь новенькое, про меня расскажи, что я наркоту толкаю, меня сдай, тебе ж на всех похуй! – На тебя не похуй. – упрямо возражает Хенкин, глядя сверху вниз, как Киса, собранный и искрящийся ненавистью, обходит его и смотрит в глаза. Впервые, после разговора с Хенкиным старшим и Бабичем, смотрит в глаза, прямо и яростно. У Кисы глаза, как выжженная тундра. – Да что ты, блять, говоришь! – рычит, дёргается, опять ударяет на куртке. А Хенк думает, что Киса мог бы просто уйти из самолёта сразу же, как увидел его. Вместо этого Киса идёт ближе, хрустя ковром из стекла и мусора, загоняет в угол, к разрисованной стене, отрезает любую возможность сбежать, но Хенк никуда бежать не собирается. – Кис, я не говорил про вас. Я сказал ему, что я это сделал – и режиссёра, и Игоря, что я их обоих. Ты же сам знаешь, что я бы не сказал по-другому, и тебя я бы никогда ему не сдал. – Я нихуя тебя не знаю, ментёныш! – толкая об стену, рычит Киса, но Хенк видит, что тот верит. Очень не хочет, ядовито смотрит, но верит, и с самого начала верил. – Да, может быть. – соглашается Хенк. – Не знаешь. Поэтому я тебе объясню. – он уверенно поднимает руки, Киса истерично бьёт по ним, но Хенк не отступает и кладёт ладони на Ванины плечи. – Завали ебало, и убери руки, я тебе их сейчас вырву нахуй! – Киса смотрит в упор, у него в глазах дрожит подсветка и электрически чернеет ночь. – Я пытался нас спасти, ты это знаешь. – говорит Хенк. – Я ошибся, всё сделал не так, но я хотел нам помочь, защитить нас, тебя защитить, ты меня слышишь? – он окончательно смелеет и кладёт ладони Кисе на голую шею, по сторонам, как будто собирается поцеловать, и Киса шипит от холода чужих рук или от злости, Хенк не хочет сейчас разбираться. Ему кажется, что у него под ладонями – смерч. – Я сказал, руки... – Потому что ты мне дорог, не по-дружески дорог, не как брат или часть клуба. – "Не по-дружески", блять, ты что несёшь? – шипит Ваня и стоит, не двигаясь, только тянет напряжённую худую шею, на которой пульсирует вена, но он не шевелится. – То и несу. – огрызается Хенкин. – Долбоёб, я не знаю, что это и как называется... – Пидорство это называется! – сообщает Киса, и его голос – отчаяние, он всё-таки бьёт, сначала по руке, потом кулаком в лицо, мажет по скуле, оставляет горящий след, как будто утюгом приложил, бьёт ещё раз, и Хенк всё-таки перехватывает его руки, и Киса бьёт коленом в живот, они валятся на пол, в стекло и пенопласт, Киса бьёт снова и снова, у него кровь на острых костяшках, и Хенк пытается закрываться, а Ваня впивается руками в его горло, перекрывая воздух, сидит сверху, душит, потом срывается на рычащий крик, и вдруг валится в сторону, падая рядом. Хенк думает, что Киса сейчас уйдёт. – Кис, блять. – он сплёвывает солёную кровь и садится, привалившись к стене, и смотрит, как Киса лежит на спине, остановив взгляд на облезлом потолке и лампочках, как-будто вдруг боится взгляда Хенка. – Ты так сильно меня бесишь, сука ты, Хенк, ты понимаешь... Киса не приучен говорить прямым текстом, и, кажется, винит себя за это, а ещё он тоже боится, пронзительно боится и больше не подпускает слишком близко. А Хенк улыбается, потому что не "ментёныш", и у него болит разбитая губа. – Я скучал. – вытирая кровь, говорит он, потому что кто-то же должен начать говорить прямо. – Пошёл ты! – Киса поворачивает к нему лицо, тяжело дышит и собирается встать. Хенк останавливает, фиксируя сверху, перехватывает руки и держит над головой, и у Кисы расширяются глаза, и зрачки чернильно поглощают радужку, он неуверенно дёргается, и Хенк боится не удержать, и Киса тоже боится, что Хенк не удержит, поэтому замирает, когда чувствует кровь на губах. Хенк целуется, как Ваня-наоборот, осторожно, мягко, без напора, он сейчас так близко, как Ваня хотел, но не разрешал, и, когда Киса послушно приоткрывает рот, проверяя границы, Хенк запускает язык и ведёт по губе, и у него голова кружится от того, как Ваня сразу же выгибает спину. Кису очаровательно-быстро ведёт, когда он становится доверчивым. Хенк чувствует, как руки в захвате опять дёргаются, и знает, что не для удара, а чтобы обхватить и притянуть ближе, но всё равно не отпускает, заставляет искать этого "ближе" по-другому, и Киса судорожно ищет, сгибая ноги в коленях, чтобы Хенк навалился всем телом. Поднимает грудь и живот, напряжённо касаясь рёбрами чужого живота, опускается и опять приподнимается, чуть поворачивает голову, перехватывая поцелуй, кусаясь и тут же зализывая. У поцелуя прозаично металлический привкус. И Хенк больше не собирается облажаться, он знает, что Киса из тех, кому нужно всё и сразу, а ещё с недавних пор знает, что Киса быстро заводится, или это только с ним? В любом случае, Хенк сгибает ногу в колене между чужих ног, чтобы Ваня застонал, и Ваня стонет, тут же себя останавливая, и от этого сильнее дрожит, отворачивается. У Кисы стоны тоже похожи на рычание, растекаются по горлу и отдаются вибрацией в чужое. – Хенк, твою мать. – лучше бы не говорил, потому что голос срывается моментально, и Киса тяжело дышит носом. – Я хочу тебя. – Хенк опять решается взять на себя ответственность. – Блять, не здесь же, долбоёб! – в противовес Ваня опять выгибается, позволяет Хенку перехватить его снизу за спину, ложится на руку и опять ритмично подаётся вверх. – Думаешь? – Хенк тяжело дышит, прижимается сам, трётся стояком через треники, хочет больше и ближе, и он рискует кончить первым, потому что у Кисы совершенно блядский взгляд и красные-красные губы. Киса не отвечает, стонет сквозь зубы, смотрит снизу-вверх испуганно и упрямо. Хенк отпускает руку, и Киса тут же по-простому запускает пальцы ему в волосы, и Хенк несильно обхватывает рукой его член через ткань одежды, и у Кисы скулы становится совсем яркими. Он жмурится и ломает брови, откидывая голову. – Нет, Хенк, я серьёзно, слезай с меня, я не хочу обкончаться в самолёте на холоде. – сильнее сжимая пальцы в волосах, умоляет Ваня, и Хенк, оставив короткий поцелуй в уголке его рта, решается встать. Они садятся у противоположных стен самолёта, давая друг другу возможность сбежать, достают сигареты и закуривают, вытягивая ноги. Киса невзначай прижимает бедро к чужой голени, смотрит прямо в глаза, нервно курит, не замечая липкую кровь на костяшках и на подбородке. Картина привычная, избитая, не первый раз они курят с кровью друг друга на руках, с галактиками синяков по телу, только Хенку кажется, что в этот раз они расхерачили друг другу не тело, а менталку. Луна серыми кратерами заглядывает в иллюминатор за Ваниным плечом и осыпается в стекло на полу, смотрит из каждого и переливается зелёно-оранжевым, умирает в электрическом свете самолёта. Киса смотрит цепко, пристально, ловит движения, но не видит обмана или подвоха, и Хенк замечает, как у Вани расслабляются плечи. ●●● – Откуда у тебя целая аптека в квартире, я в ахуе каждый раз. – шипит Киса и смотрит исподлобья, сидя на кровати перед Хенком. Он размашисто и умело бинтует чужие рёбра, касаясь пальцами голой кожи дольше и чаще нужного, а Хенк напротив боится пошевелиться, только придерживает задранную толстовку и смотрит, как Киса бывает заботливым. В углу сушит воздух и слабо греет масляный обогреватель с ребристыми боками, иногда мигая красным индикатором, и в комнате немножко пахнет горелыми спичками. Киса впервые берётся оказывать медицинскую помощь, и у него совсем немного виноватый взгляд, когда он в тусклом пыльном свете замечает очередной кровоподтёк на бумажно-бледной коже. – Часто дерусь. – отвечает Хенк. – Не удивительно, потому что нарываешься! – дёргает головой Киса, деловито закатывает рукава своего свитера, и зубами вскрывает упаковку пластыря, примериваясь, на какую из ссадин наклеить его в первую очередь. Если заклеивать каждую, то пластырей на теле будет больше, чем одежды. Киса выбирает отметину над ключицей, тонкими пальцами сам оттягивает воротник толстовки, едва касается шеи, надавливает, разглаживая пластырь, и Хенк перехватывает его руку, по-простому сплетая пальцы в замок, и с удовлетворением ловит трогательный излом чужого взгляда. – Бля, ну ты романтик, Хенки, давай хотя бы без этого! – но руку не убирает. – Давай ещё пледом накроемся и полежим в обнимку, документалку про сибирских маньяков посмотрим, вот это будет горячо, а? – Придурок. Киса моментально скалит зубы, и Хенк, не отпуская руки, затаскивает его на себя, падая на спину, так что с кровати на пол валятся лоскуты марли, блистеры анестетиков, ножницы и бутылка с обеззараживающим. Киса, наконец, замолкает, замирая над Хенком и вглядываясь в глаза, как будто опять решает, пускать ближе или нет, но такой молчащий Киса – это совсем не плохо, это – наоборот, потому что он молчит из-за сбитого дыхания, чтобы не выдавать себя, но Хенк по растерянному взгляду знает, что надо делать. Поэтому сразу же ведёт рукой от края треников по спине к шее, задирает свободный свитер, шершаво трогая кожу, чувствует, как по мере движения руки Киса уже почти привычно выгибается, ёрзает сверху, садится удобнее на чужие бёдра. – Пиздец, ты красивый. – сообщает Хенк, второй рукой делая из ряда вон выходящее – убирает с Кисиных глаз волосы, и тот подаётся за рукой, дёргая уголком рта, а потом сразу же падает, касаясь тёплыми пальцами скул, и целует по-грубому, сразу глубоко, наваливается и подаётся вперёд и выше. Хенк обеими руками порывисто обнимает его за спину под свитером, и губы приятно саднит, а Киса ритмично и машинально двигает бёдрами, как будто они трахаются через одежду. Как будто они хотели этого уже очень давно, как будто скучали по тому, чего между ними никогда не было. – Снимай свитер. – и Киса неожиданно послушный, путается в рукавах и кидает свитер на пол. Сползает вниз, рычаще и резко убирает чужие руки, чтобы не мешал сейчас касаться тела везде, где хочется, он задирает толстовку и целует живот, слишком низко. Хенк вздрагивает, смотрит, как Ваня ведёт губами по животу к рёбрам, по синякам, по отметкам, где сам покалечил, а потом Киса вскидывает взгляд. У него настольная лампа рыжим блеском отражается в зрачках, и там взрывается несвойственная, извращённая нежность, он сам убирает с лица волосы, и Хенк медленно, приподнявшись, снимает толстовку, а Киса сидит сверху и держит руки на чужом животе, и, как только Хенк снова лежит, ведёт ладонями вверх, до бинтов, а взгляд преданный и поразительно, почти болезненно доверчивый. – Ты меня хочешь, да? – спрашивает даже не издевательски. – Не веришь? – Хенк руками за талию тянет Кису ближе, чтобы почувствовал стояк, Киса чувствует и поджимает губы, зажмуривается, поспешно гасит ресницами восторженный взгляд. Его невозможно не хотеть, у него резкие ключицы, и напряжённый живот мелко дрожит, а на бледном лице в полумраке скулы яркие, как будто на них осыпался красный грифель, и Хенк не может поверить, что полуголый Киса у него на коленях – не галлюцинация от седативных. А ещё он думает о том, что Ваня влюбился первый, намного раньше. – Да, Кис, да. – отвечает на вопрос, и Киса сразу срывается, вытягивает руки вперёд, за голову Хенка, цепляется пальцами за изголовье кровати, и целует, потом касается губами шеи, кусает, шумно дышит и оставляет собственнические засосы, как будто синяков по всему телу ему мало. От него пахнет сигаретами, морем и дешёвым шампунем. В присутствии Кисы рассеивается туман. Хенк глубоко вдыхает. Мягко прижимает Ваню к себе, и голой кожей это слишком, Киса горячий, как радиатор, и нарочно касается грудью о чужую, бьётся сердцем, Хенк не выдерживает и подаётся вверх, ведёт ладонью по чужим бёдрам, перехватывает под колени и подтягивает выше, опять усаживая на свой член через ткань, и Ваня тут же подхватывает, трётся и сам же срывается на стон. – Кис, тише. – зачем-то говорит, получается сбито и не убедительно, и Киса, как будто назло, рычит, садится прямо, напряжённый, смотрит в глаза и лезет рукой в чужие треники и дальше. Хенк дрожит всем телом, у него что-то скручивается в горле, отдаётся тяжёлым пульсом под рёбра, когда рука Кисы уверенно ведёт по члену, это слишком близко, дальше почти некуда, и Хенк тихо коротко стонет, и ловит блеск цепочки на Ваниной шее. Ваня тут же скалится, двигает рукой быстрее, как будто хочет довести сразу же и прямо сейчас, он неотрывно ловит реакцию Хенка взглядом, второй рукой сжимая себя в трениках через ткань. Откинув голову, Хенк глубоко вдыхает, но смотреть в панели потолка не может, поэтому снова переводит взгляд на Кису, а тот, вытянув шею, мелко дрожит и немного сбивается с темпа, смотрит вверх. Он завёлся от поцелуев и чужого члена, и Хенк с этого в ахуе, но сейчас думать не может, только хочет ещё сильнее. Он мягко убирает вторую руку Кисы из треников, заменяя своей, оттягивает одежду и дрочит ему, за что Киса сразу же целует в плечо, сгибаясь, и поцелуем давит стон, но всё равно слышно. Кису слышно отчётливо, он не может сдерживаться, он шепчет: "вот так", рвано шипит на вдохе и стонет на выдохе. Он мнёт пальцами простынь, опять садится прямо, выгибается и двигается вверх-вниз, толкаясь в руку. Они наблюдают друг за другом, внимательно и как пьяные, пытаясь держать темп, и Хенк стискивает зубы, чтобы не сорваться. Хочется завалить Кису на кровать и развести худые ноги, но вместо этого Хенк крепко и осторожно придерживает за талию, гладит успокаивающе и смотрит, как у Кисы дрожат ресницы. – Кончишь? – спрашивает, когда Ваня приоткрывает губы, скользит коленями по простыне и хватается за плечо Хенка. Киса прижимается плотнее, толкается в руку, резко вздрагивая и машинально зажимая себе ладонью рот. Всё равно стонет на выдохе, прерывисто и высоко, и Хенк мгновенно и крепко обнимает, когда Киса на него падает, пряча лицо возле шеи. Рука Кисы слабеет, он сдвигает её Хенку на живот и судорожно впивается в кожу, случайно царапает, громко дыша, и Хенк доводит себя сам, хватает половины минуты. Когда Киса чувствует, что Хенк напрягается и ближе сдвигает ноги, то тут же подрывается и поспешно целует, старательно-мягко по искусанным губам, позволяя кончать, держа свободную руку на своей спине, послушно выгибается, чувствуя животом, что между ними мокро. – Пиздец, Хенк. – сообщает Киса и решается попросить. – В следующий раз оставь мне засосы, ладно? Как будто я, типа, твой. – Обещаю. Они переодеваются, и в футболке Хенка Киса совершенно изящно-худой, он расслабленно курит, усевшись на подоконнике, и смотрит, как Хенк собирает с пола блистеры и бинты, и они говорят о том, что утром надо будет ехать в мастерскую и что восстанавливать её они будут не один месяц, и оба думают о том, что Мел, наверняка, о чём-то про них догадается. Уличный фонарь, из-за которого мир, как будто на дне зелёного водохранилища, высвечивает растрёпанные волосы инфернальным нимбом, и Хенк наблюдает, как Киса ёжится, улыбается и выдыхает дым сквозь зубы. Водохранилище становится мутным, но с Кисой на подоконнике совсем не тоскливо, и пускай он прокурит хоть всю квартиру, потому что улыбка Кисы – это гасите свет. – Я замёрз к хуям, у тебя тут холодно, как на кладбище. – спрыгивает с подоконника, выкручивает колёсико мощности обогревателя на максимум. – Так закрой форточку, придурок. Но форточку они не закрывают, вместо этого заматываются в двухметровый плед, и Ваня головой ложится на чужую грудь, как дикий кот, который случайно стал домашним, и ещё не привык, но уже полюбил. Хенк гладит его по спине, у него надламывается что-то в сердце, и это приятно, а Киса тёплый и, оказывается, бывает спокойным. Начинают тянуще давать знать о себе гематомы и ссадины. И Хенк думает, что, на самом деле, он никогда Кису не боялся. Потому что Киса – это сплошная причина, чтобы его полюбить. .