Глава 3. Молох.

Подняв омытые кровью ладони, Его жрецы ведут свои церемонии, Свои жестокие обряды и шествия, Готовя новые невинные жертвы Ради страшного бога, Имя которому — Молох.

      — Чертова дыра это, Петрович, а не жилище человека, — неприязненно произнес майор Майский и поморщился словно от гнусного запаха, окинув взглядом дом, выглядевший скорее свалкой, чем местом, где надлежит жить человеку. Хотя, и запах здесь тоже соответствовал ожиданиям. — Зачем мы вообще проводим осмотр дома? Труп найден в кузнице. А с хозяином и так все ясно: не выдержал мук совести, вот и шмальнул из ружья в голову. Или по белке что привиделось, бычок, например, вот он и решил того… самостоятельно, — изложил свою теорию мужчина напарнику.       — Все тебе объяснять нужно, Серег, будто первый день в органах, — немного нетерпеливо отозвался Круглов. — Это может быть самоубийством. А вдруг нет? Что если его просто убрали как ненужного свидетеля? К тому же, когда в себя стреляют из ружья, чаще всего дуло направляют в рот, а никак не в висок. Так что отставить разговоры и приступим к поиску улик, товарищ майор.       Из-за хлама, которым оказались завалены буквально все комнаты жилища кузнеца, поиски хотя бы чего-то, подтверждающего или опровергающего предположение Майского, затянулись дольше, чем ФЭСовцы рассчитывали. Когда они уже снимали отпечатки в кухне, за окном стало смеркаться. Неблизкая дорога — два с половиной часа в одну сторону — не прибавляла радости настрою коллег, и они оба делали все от них зависящее, чтобы управиться как можно раньше.       — Аксенов Егор Иванович, 1964 года рождения, — провозгласил майор ГРУ, держа в руках паспорт погибшего, найденный в одном из ящиков массивного обшарпанного стола. — Разведен, — добавил Сергей и усмехнулся своим собственным мыслям. — Что ж ты так плохо кончил, Егор Иванович, — со вздохом закончил он и последовал за Кругловым, который уже закончил осмотр дома и направился обратно в кузницу.       — Тело уже забрали к нам, в ФЭС, но давай еще раз осмотрим здесь все, чтобы быть уверенными, что ничего не упустили.       И с молчаливого согласия друга, Николай Петрович приступил к изучению места преступления во второй раз. Лужа крови расползлась по полу, достигнув кузнечного станка и окрасив его ножки темно-бардовым цветом, высохнув на металле уродливыми пятнами — единственным напоминанием о том, что случилось здесь. Кровь была везде: она въелась в дощатые половицы, измазала остывшее в середине комнаты ружье, осталась бурыми брызгами на закопченной, покрытой замызганной белой штукатуркой, стене. Словно смерть этого человека увидела свое отражение в жизни, которую он вел все отведенные ему годы: жар огня, пьяный угар и не докованная цепь для домашнего скота. Круглов прошел вглубь мастерской, и, обходя лужу запекшейся крови, нечаянно пнул ногой засаленное грязное кресло в дальнем углу. Мужчина опустил взгляд на пол и его внимание привлекла глубокая щель между двумя досками. Он попытался сдвинуть кресло в сторону, и оно поддалось.       — Что там, Коль? — заинтересованно спросил Майский, все это время наблюдавший за напарником.       — Похоже на лаз. Ну-ка, помоги.       Сергей быстро преодолел расстояние, разделявшее их, и потянул на себя кресло за хлипкий подлокотник, в то время, как Круглов толкал его от себя. Под разляпистым, некогда бежевым предметом мебели действительно оказался спуск в подпол. Майор дернул за ручку, и деревянная крышка открылась. В темноту уходила добротная лестница.       — Может я? — немедля, предложил спецназовец, но сразу же наткнулся на колкий взгляд Николая Петровича.       — Лучше подай фонарик, — произнес мужчина. Сергей своим размашистым шагом добрался до открытого чемоданчика с логотипом «ФЭС» у двери почти молниеносно, и, взяв в руки фонарь, вернулся еще быстрее.       Круглов спускался вниз с мрачной решимостью на лице. Он был сосредоточен и почти стопроцентно уверен, что тайные подполы, подобные этому, не скрывают подальше от людских глаз просто так. На все есть причина, так майор размышлял, пока подошвы его ботинок попеременно касались перекладин деревянной лестницы. И, как бы он в очередной раз ни хотел ошибиться, опыт снова оперативно сработал, вживленный в его нутро, опережая зрение, опережая все органы чувств. Осветив пыльный подвал белесым электрическим лучом света, взгляду мужчины представилось до жути тесное помещение с земляным полом и стенами, а в противоположном от лестницы углу, хаотично набросанные друг на друга, грудой грязного тряпья возвышались старые одеяла и верхняя одежда с широкого мужского плеча, сбитые под небольшую лежанку.       — Ну что, Петрович? — сверху прозвучал громкий, густой голос Майского.       — Здесь держали ребенка перед смертью, я уверен.

***

      Валентина была сама не своя после звонка Круглова из Косицыно. То есть она не знала, что Гале звонил именно Круглов, просто все мысли патологоанатома поглотила сама новость, а не человек, который ее сообщил, да и Николая Петровича, спокойно сообщающего Рогозиной об очередном трупе, она могла представить яснее, чем его напарника. Антонова пребывала в возбужденном состоянии, то и дело отвлекаясь на шаги за дверью и с минуты на минуту ожидая увидеть санитаров, которые везли бы перед собой каталку с телом. Но этого все никак не происходило. Ирония заключалась в том, что женщина знала, как много времени необходимо, чтобы добраться из Косицыно в Москву, а затем еще по пробкам вечно движущегося города до здания ФЭС, и все же часто бросала взгляды на круглые настенные часы в белой оправе, мерно тикающие над дверным проемом. Это нисколько ее не успокаивало и даже не давало четко понять, отчего именно она беспокоится. Это дело, тайна, которая скрывалась за множеством нелогичных и пока ничем не связанных между собой событий, влекла ее за собой, разжигала воображение, звала погрузиться в себя с головой. Это большая редкость, думала судмедэксперт, когда преступление настолько поглощало ее. Чаще всего, она ограничивалась своей работой, помогала тем, в чем была безукоризненно безупречна, и никогда не стремилась в гущу событий, оставаясь всегда как бы в стороне от захватывающей дух, бурлящей волны приключений. Но с первого дня расследования дела о «золотом быке» женщина заранее ощущала себя его частью, важным осколком цельной картины, которую она в силах сделать понятнее, и, может быть даже, одной из первых прийти к развязке этой запутанной, пугающей истории.       Не найдя в себе сил высидеть на месте еще хотя бы минуту, Валентина вышла за дверь морга и сразу оказалась в центре какого-то сумасшествия. Вокруг нее туда-сюда бегали лаборанты; Иван, даже не взглянув в ее сторону, пронесся мимо с этим своим горящим взглядом, обещающим либо гениальное открытие, либо большую беду; а от стойки регистрации в фойе раздавались отменные ругательства, исторгаемые в пространство грубым мужским голосом и бесплодные уговоры Аллы успокоиться и вести себя тише. Рассчитав, что ни Тихонову, ни тем более лаборантам, она ни в чем не помощница, Антонова направилась к ресепшену с явным намерением помочь шумному посетителю чем будет в ее силах.       — Сколько еще мне ждать?! Я вам еще раз повторяю… — агрессивно глядя в сторону девушки за стойкой, кричал мужчина, но осекся на полуслове, заметив приближающуюся к ним женщину.       — Добрый день, чем я могу вам помочь? — спросила Валентина, оказавшись лицом к лицу с визитером.       — Мне нужна полковник Рогозина, она звонила мне несколько часов назад, сказала, что, возможно, было обнаружено тело моего сына, — раздраженно ответил мужчина, однако на последних словах его голос задрожал.       Антонова с первых секунд, может даже интуитивно, поняла, с кем говорит. Она постаралась убрать сочувствие и сожаление из своего взгляда, обращенного на посетителя, но сердце в ее грудной клетке рвалось от слов, выражения лица и еле сдерживаемых слез безутешного отца. Она уже готова была позвать его за собой к кабинету начальницы, когда прозрачная дверь плавно отъехала в сторону и, стуча острыми каблуками, к ним решительно направилась Галина Николаевна. Валя не знала, прочла ли подруга на ее лице облегчение или и вовсе не обратила внимания, полностью сосредоточенная на посетителе, да это и не казалось важным. Больше всего сейчас патологоанатом поражалась оглушающей тишине, стоявшей в коридоре. Мужчина не кричал; Алла молчала, подобная невидимке за своей неизменной стойкой; и лишь стук каблуков, метрономом отсчитывающий расстояние между Рогозиной и безмолвной группой людей перед ней, давал надежду, что тишина реальна. Антоновой не заложило уши, она не лишилась слуха, просто все живое у ресепшена Федеральной Экспертной Службы натянулось тугой струной. Внутри себя Валентина ощущала то же самое.       — Я — полковник Рогозина, здравствуйте, — обратилась Галя к визитеру, представившись. — А вы — Смирнов Георгий Михайлович, — констатировала начальница. — Идемте со мной, — мужчина кивнул, то ли здороваясь, то ли соглашаясь. Женщина указала ему перед собой, и он двинулся вперед. — Спасибо, Валь, — кратко бросила Рогозина и отправилась следом за отцом погибшего мальчика.       Валентина не поняла, за что именно поблагодарила ее старая подруга. То ли за то, что она попыталась успокоить мужчину, то ли за что-то еще, что даже не приходило в голову патологоанатому. Но, постояв на месте еще с пару секунд, она сбросила оцепенение и направилась к допросной. Антоновой казалось, что она обязана быть там и услышать все, что скажет этот человек.

***

      — Когда в последний раз вы видели своего сына? — приглушенно прозвучал голос Рогозиной из-за стекла.       Валя напрягла слух, вглядываясь в прозрачную стену перед собой. Удивительное изобретение, думала она, человек в допросной расслаблен, он и понятия не имеет, сколько пар глаз наблюдают за каждым, даже самым незначительным, мимическим сокращением на его лице. Он полностью сосредоточен на следователе, задающем вопрос за вопросом, и не думая о том, как выглядит со стороны, и что кто-то пристально за этим наблюдает. В этот раз, конечно, все было иначе. За стеклом находился лишь один человек.       — Утром третьего ноября я отвез его в школу, — ответил мужчина.       — Он возвращается один?       — Нет, никогда. Моя жена забирает Лешу, забирала… — сбивчиво исправил сам себя он. — Иногда теща.       — В тот день… — начала было Галина Николаевна, но он ее перебил.       — Саша должна была забрать сына, но попала в длинную пробку по пути в школу. Когда приехала, дежурный учитель сказала ей, что Лешу забрал папа, якобы он сам сел в машину на стоянке.       — Где вы были в этот момент?       — На работе! — вскинулся мужчина, но затем так же резко уронил голову на грудь и крепко зажмурился. — Я был на работе, можете спросить у кого угодно, все в автосалоне видели меня в тот день.       — Обязательно спросим. Ваша жена может приехать, чтобы дать показания?       — Саша до сих пор не пришла в себя. Она не спит, не встает с кровати и практически не ест, как вы думаете, она может приехать и дать показания? — снова взвелся отец мальчика, но Рогозина никак не отреагировала на его выпад.       Антонова стояла посреди комнаты, обхватив себя руками за плечи и все смотрела, смотрела, смотрела, не отрываясь, в лицо этого мужчины. Он был подавлен, ранимость маскировал агрессией, он скорбел по сыну, хотя еще и не знал наверняка, что это его останки обнаружили сотрудники ФЭС в одно солнечное утро на поляне. И именно в этот момент женщине пришла в голову ошеломляющая мысль: а мог ли он сам сделать это? Мог ли так жестоко оборвать жизнь своего ребенка? Но додумать патологоанатом не успела, ее прервал негромкий голос лаборантки, и она взглянула на девушку, для чего-то силясь вспомнить ее имя.       — Валентина Владимировна, там привезли тело. Санитары оставили в морге.       — Спасибо… — рассеянно произнесла она, но девушка так быстро ушла, что сложно было поверить в то, что пару секунд назад она стояла напротив.       Антонова в последний раз бросила взгляд на допросную, но ничего не услышала. Она не знала, совпадение ли то, что она оглянулась именно в момент молчания, или они не говорили уже долгое время. Женщина сбросила последние остатки оцепенения и, постаравшись собраться, толкнула дверь, выходя в коридор.

***

      — Где Амелина? — влетев в лабораторию, первым делом выпалила патологоанатом.       Прошло несколько часов с того момента, как она буквально подслушала разговор в допросной. Работа поглотила женщину настолько, что она не думала о нем. По крайне мере, до того момента, пока в морг не вошла Галина Николаевна с тем самым мужчиной, отцом погибшего мальчика. Антонова взяла у него образцы ДНК и принялась сравнивать их с образцами трупа, но мужчина прервал ее, попросив взглянуть на останки. Она посмотрела на Рогозину и с молчаливого согласия той подошла к холодильнику, открывая нижнюю ячейку. Разумеется, об опознании речи не шло. Лицо сгорело до костей черепа, остатки плоти оставались только на внутренней стороне конечностей. Женщине снова делалось нехорошо, едва она переводила взгляд на этого человека, безотрывно смотревшего на обезображенные останки своего ребенка. К слову, это действительно оказалось так — 99,99999% результат теста на отцовство. Это, должно быть, самое неподъемное, что есть на свете: опознавать своего ребенка только с помощью генетического теста, — потому что иные варианты просто исключены.       Они ушли. А Валя еще несколько минут не могла собраться для того, чтобы продолжить работу с телом кузнеца. Однако скальпель в ее руке, прохладу которого она ощущала даже сквозь латекс перчатки, как ни странно, взбодрил ее и придал уверенности. Она справилась часа за полтора, и затем поспешила в лабораторию, чтобы отдать Оксане результаты анализа остатков пороха из раны на виске, но здесь ее не застала. Лишь Тихонов, неторопливо и с долей лености обернулся к ней на своем крутящемся кресле.       — И чего такой крик поднимать? — важно осведомился программист, смерив коллегу несколько надменным взглядом, а затем продолжил, но уже более насмешливо, в своей обычной манере: — В тире Амелина, тестирует ружье из Косицыно и пытается выяснить, сам ли кузнец нажал на курок или ему кто-то помог. А у тебя что?       — Да вот, принесла ей несколько анализов и порох из раны, — Валентина махнула перед собой листами бумаги в одной руке и пластиковой банкой, внутри которой находилась ватная палочка в другой, словно подтверждая этим свои слова. — Ладно, позже зайду, — она развернулась на носках своих туфель и тут же, потеряв равновесие, вцепилась двумя руками в ткань уже знакомой черной футболки, при этом едва ли не вжавшись лицом в мужскую грудь. — Майский! — вырвалось у нее.       — Аккуратнее, Валюш, — заботливо и даже довольно пробасил майор.       В этот раз ему не потребовалось ее отстранять. Лишь встав крепко на ноги, Антонова отпрянула от Сергея. Это начинает походить на какую-то глупую традицию, думала она, опускаясь на корточки и начиная собирать разлетевшиеся по полу листы. Майор присел рядом и с двойным усердием принялся помогать женщине в основном в поисках бумаги, оказавшейся под столом. Даже Тихонов поднял один листок, по окончании полета приземлившийся у колесиков его стула.       — Пожалуй, оставлю их здесь, — когда вся стопка оказалась у нее в руках, Валя положила ее на стол Амелиной, на всякий случай сверху водрузив баночку.       — Кстати, раз уж вы оба тут, не хотите узнать, что я нарыл? Подсказка: это «что» тесно связано с нашим делом, — самодовольно проговорил Иван.       — Выкладывай, — сурово отозвался Майский, и Тихонов за это наградил его обиженным взглядом.       — Делаешь для них все, стараешься, а в ответ только «выкладывай», — здесь программист передразнил грубый голос майора как смог. — Ни благодарности тебе, ни доброго слова.       — Иван, — укоризненно посмотрела на него Антонова, краем глаза заметив, как набегают тучи на лицо Сергея.       — Ладно, ладно, слушайте, — в этот момент Майский взял за спинки два стула у стены и придвинул их к рабочему столу компьютерного гения. Валентина села первая, а затем он сам тяжело опустился на жесткое сидение рядом с ней. Таких шуток, а тем более от Тихонова, майор не любил. — В общем порылся я в базах, прошерстил корреспонденцию на предмет похожих случаев и вот что удалось узнать: год назад недалеко от Косицыно, километрах в десяти, в селе Черновцы было найдено два обгоревших тела, причем с разницей всего в двенадцать дней. Интересно также, что это приписали оба происшествия к Черновцам, но на деле трупы были найдены в лесу, а он один и в Черновцах, и в Косицыно. Лес по сути соединяет две деревни, они находятся на разных его концах. Вот только никакого быка там обнаружено не было, иначе дело бы гремело, но в остальном сходство налицо — оба тела принадлежат детям, и они оба были задушены прежде, чем сожжены.       В этот момент дверь негромко хлопнула и все трое обернулись на звук.       — Что? — непонимающе спросила Оксана, глядя в их потерянные лица. — Кстати, это не самоубийство. Кузнеца застрелили, я уже сказала Николаю Петровичу, он доложит Рогозиной.       Майский нахмурился, осмысляя новую информацию и внутри себя немного жалея свою несостоявшуюся версию о замучившей кузнеца совести и самовольном решении уйти из жизни. Валентина тоже задумалась. Впрочем, она и не ставила на то, что деревенский мужик мог быть так продуман и изощрен. Да и мотива они так и не нашли.       — Может все это одна серия? — выдал майор и трое остальных коллег посмотрели в его сторону. Тихонов и Амелина — снисходительно, будто он вновь сказал что-то очевидное. Так оно и было, пока Майский не продолжил свою мысль: — Очень похоже на ритуальные убийства, — Антонова вглядывалась с его лицо, не моргая. Внутри нее словно что-то перещелкнуло, словно Сергей озвучил то, вокруг чего она сама давно ходила вокруг да около.       — Только в двух предыдущих случаях не было алтаря, а в нашем деле он есть. В виде огромного быка, — дополнила патологоанатом.       — Вы вообще хоть знаете кто это? — теперь три пары глаз метнулись к Ивану, сосредоточено ищущему что-то на компьютере. Спустя секунд пятнадцать он наконец нашел и, победоносно нажав на клавишу на клавиатуре, вывел на экран большую фотографию золотого цвета статуи, снятую ими в день осмотра места преступления. — Это Молох.       — Кто? — не преминул вклиниться Майский.       — Молох, — повторил Иван. — Божество моавитян и аммонитян, которому приносили в жертву детей. Идол Молоха — огромная статуя человека с головой быка. Внутри разжигался огонь, статуя раскалялась, и в ее протянутые руки клали или бросали детей. Жертвоприношение совершалось под ритуальное пение и танцы. Считалось, что Молох — это бог удачи, ну или демон в других источниках. Еврейская библия запрещает отдавать детей во служение Молоху, но так было не всегда. Стало, после того как иудейский царь Иосия уничтожил геенну в долине Еннома. После этого жертвоприношения, как и само поклонение Молоху стали ересью, преследовались и запрещались под страхом смерти. Поклонение этому богу было приписано язычникам, и иногда правда ими исполнялось, но «проведение через огонь» детей использовалось только в самых крайних случаях, когда удачу, например, в войне, мог даровать только этот бог.       Все трое слушали рассказ Ивана молча, затаив дыхание, и не зная, чем могли бы нарушить гнетущую тишину даже после того, как парень закончил говорить. Валентина не двигалась, задушенная страхом, охватившим ее и не отпускавшим до конца истории. Даже сейчас она не могла представить себе, чтобы кто-то в здравом уме мог возродить столь жестокие ритуалы. И главное, для чего? Чтобы привлечь удачу? Чушь собачья. Ничто, даже самое настоящее волшебство, не оправдывало подобных обрядов. Это и навело ее на мысль, что этот изверг в человеческом обличье не здоров. Он болен страшной болезнью, испепелившей все внутри него и черным пламенем перекинувшейся на пространство, окружавшее это чудовище. И имя этой болезни — безумие.       — Он псих, — словно прочитал ее мысли Майский, ища поддержки в глазах друзей, но все они были настолько обескуражены, что никак не выражали ни отрицания, ни солидарности с его словами, даже Валя не нашла в себе сил озвучить свое согласие с его короткой репликой.       — Но подождите, — первой в себя пришла Оксана. — Ты сказал, — она обратилась к Тихонову. — Что они детей… заживо… А наш убийца сначала душит их, а уж потом… — девушка выдавила из себя эту мысль, хотя и не смогла справиться и назвать вещи своими именами.       — Проявил гуманность, — спокойно повторила Антонова слова начальницы.       В лаборатории снова повисла тишина. Больше никто не мужался выдвинуть теорию. Страх буквально сжал горло каждому из коллег.

***

      Она сбежала. Трусливо. Малодушно. Без оглядки. Просто поймала Рогозину в коридоре между моргом и лабораторией и отпросилась сегодня пораньше. Надо же, даже себе признаться стыдно, но эта история Тихонова о древнем кровавом божестве выбила ее из рабочей колеи настолько, что она не постеснялась почти прямо сказать об этом Гале. Наскоро соврала о том, что у няни форс-мажорная ситуация дома и девочек сегодня некому забрать с секции, потому что Степан все еще в командировке. Начальница на удивление мягко восприняла эту ложь собственного сочинительства никогда не умеющей врать подруги и отпустила раньше без возражений. Едва за Антоновой закрылись двери конторы и холодный осенний ветер бросил в лицо ее собственный шарф, она немедля набрала номер телефона той самой няни и сказала, что сегодня заберет детей сама.       Уже подходя к школе, где проходили занятия по волейболу, которые посещали обе ее дочери, Валентина не могла думать ни о чем, кроме того, как сильно она мечтает обнять их и провести вместе весь сегодняшний вечер. Войдя в просторное фойе, женщина обратилась к охраннику и попросила позвать классную руководительницу Иры и Инги, как делала каждый раз, когда ей удавалось самой забирать девчонок из школы. Она посмотрела на наручные часы — без пяти минут шесть. Успела. Время спортивной секции вот-вот закончится, а из-за угла уже торопилась к ней навстречу учительница.       — Валентина Владимировна? — ее голос прозвучал уж слишком удивленно, что не могло не насторожить и так взволнованную мать.       — Анна Николаевна, вы словно призрака увидели. Я приехала забрать девочек, — попыталась пошутить Антонова и улыбнулась женщине, что, впрочем, вышло у нее немного нервно.       — Но я не понимаю, чем могу помочь вам, — развела руками классный руководитель. — Иру и Ингу после уроков забрал отец. Они сказали, что пропустят сегодня волейбол, — без обиняков сказала женщина.       — Что? — Валентине показалось, что мир перед глазами взорвался ярким заревом, и в глазах заплясали разноцветные мушки. Она нащупала ладонью стену и оперлась на нее всем телом, стараясь отыскать хоть какой-то якорь, опору, чтобы не провалиться в темноту, поджидающую ее за любым из вдохов, что она делала, несмотря на тесно сдавивший грудь металлический обруч, который она как наяву ощущала на себе.       — Вы плохо себя чувствуете? — не сдерживая эмоций, взвизгнула Анна Николаевна и поспешила на помощь обмершей у стены матери.       — Степан… Степан… — задыхаясь, шептала Антонова, прижимая ладони к груди и шее.       — Я вас не понимаю, — чуть не плача, отвечала учительница.       — Степан в командировке, он не мог их забрать, — наконец смогла произнести женщина и тут же почувствовала, что сознание ее плывет.