Вернутся к фанфику

Часть 1

11 января 2023, 18:02

Три дня после смерти Оды Сакуноске

Ночная Йокогама переливалась россыпью искусственных звезд за панорамным окном. Глава исполнительного комитета Портовой мафии стоял у стекла, заложив руки в карманы плаща, и смотрел на город, раскинувшийся внизу, — безмолвный, отстраненный, словно сам был лишь бесплотной тенью, сотканной из городских огней и мрака. — Какие у него шансы? Голос Дазая Осаму прозвучал почти буднично — так спрашивают о завтрашней погоде, а не о жизни и смерти. Но Мори знал своего бывшего протеже слишком хорошо, чтобы обмануться этим тоном. Он слышал другое: напряженную, свитую в тугой узел струну под слоем наигранного безразличия. — Шансы? Хм… — Огай Мори устало откинулся в кресле, даже не потрудившись снять забрызганный чем-то бурым медицинский халат, и выудил из нагрудного кармана помятую пачку сигарет. Зажигалка чиркнула, на мгновение осветив острые черты лица. — Давай посмотрим вместе, Осаму-кун. Он затянулся, выпустил струйку сизого дыма к высокому потолку и принялся загибать пальцы с методичностью патологоанатома, оглашающего список повреждений: — Хроническое недоедание, перешедшее в стадию выраженного физического истощения. Циркадные ритмы полностью разрушены — организм забыл, что такое здоровый сон. Острейшая стрессовая реакция и шок, закономерно последовавшие за гибелью истинного альфы, которым являлся рядовой сотрудник Ода Сакуноске… — При упоминании этого имени Элис, тихо сидевшая на полу и водившая мелком по казенному бланку, подняла голову, но, встретившись взглядом с Мори, тут же вернулась к своему занятию. — Я уж не говорю о хроническом плеврите, общем ослаблении иммунной системы и крайне нестабильном психоэмоциональном фоне. Акутагава-кун с куда большей вероятностью умрет от истощения и отказа внутренних органов еще до того, как его тело дозреет до родов, чем вообще сумеет выносить этого ребенка. Повисла тяжелая, вязкая тишина. В ней отчетливо, как надломленная кость, хрустнули зубы Дазая. Мори не видел его лица — лишь напряженную спину и побелевшие костяшки пальцев, сцепленных за спиной. Но он знал, что в темных глазах сейчас пляшет тот самый опасный, кровавый отблеск, который всегда проявлялся в моменты, когда его бывший ученик переставал быть шутом и становился тем, кем его воспитала Пор товая мафия. — Как думаешь, — голос Дазая снова обрел привычную, почти ленивую интонацию, но в ней прорезались острые, как лезвие скальпеля, нотки, — учитывая количество врагов, которые жаждут свести счеты не только с ним, но и со всей организацией... сколько он протянет? День? Неделю? — Предлагаешь ликвидировать его за предательство? — Мори прищурился, выпуская дым колечками. — Своевременно. Эффективно. И главное — надежно. В духе мафии. Дазай, наконец, повернулся. От окна, залитого неоновым светом, его лицо казалось еще более бледным, почти потусторонним. — Ты прекрасно знаешь, что Акутагава полезен организации, босс. Как и его дар. — Он позволил себе короткую, ничего не выражающую улыбку. — Но в качестве наставника не могу не отметить: я слишком хорошо его знаю. Есть способы куда более... действенные, чем банальное физическое устранение. — Более снисходительные, — поправил Мори, и в его устах это слово прозвучало почти нежно, почти ласково, отчего мороз пробегал по коже сильнее, чем от прямых угроз. — Есть способы куда более снисходительные. Я ведь, в конце концов, не мясник, Осаму-кун. Я врач. Врач ищет лечение, а не истребление. — Акутагава скорее сдохнет сам, — жестко отрезал Дазай, — чем согласится на убийство ребенка. Ты можешь приказывать ему что угодно, босс, но здесь он упрется. Сломается, но не подчинится. — Почему ты так уверен в этом? — В голосе Мори прозвучала тень неподдельного любопытства. Он даже подался вперед, забыв о сигарете. Дазай взял короткую паузу. Прошел к двери, но у самого порога остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Потому что это всё, что осталось от Сакуноске. Дверь бесшумно закрылась за ним. Огай Мори остался в кабинете один — если не считать Элис, которая теперь не рисовала, а внимательно разглядывала притихшего босса. Тот медленно затушил сигарету в хрустальной пепельнице и прикрыл глаза. На губах его заиграла едва заметная, понимающая усмешка.

***

Рюноске свернулся в позе эмбриона на казенной больничной койке, до крови закусив угол подушки. Беспомощный. Уязвимый. Раздавленный. Омежья суть, которую он годами загонял так глубоко, что сам почти забыл о ней, сейчас стонала и билась внутри, словно раненый зверь в клетке. Она звала. Кричала. Выла, разрывая грудную клетку отчаянным зовом к тому, кто уже никогда не ответит. Метка на шее — чуть левее выступающего позвонка, там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной — пылала, точно к ней приложили раскаленное добела тавро. Боль была такой силы, что Акутагава перестал различать, где кончается физическое и начинается душевное. Они сплавились воедино, превратившись в одну сплошную, выжигающую изнутри агонию. Он смутно, сквозь пелену жара и лихорадочного забытья, помнил, как подслушал разговор Дазая и Мори. Помнил, как сорвался с места, как мчался сквозь город, не чуя под собой ног. Вспарывал Расёмоном двери. Крушил стены. На пути у него вставала чужая охрана — он не запомнил их лиц, лишь мелькнувшие тени, которые сминал и отбрасывал прочь, словно бумажные фигурки. Но когда ворвался в то самое здание, когда вбежал в комнату, пропитанную пороховой гарью и запахом крови, — всё, что он увидел, было: Дазай, стоящий на коленях, и Ода. Его истинный альфа. Умирающий у него на руках. Сакуноске даже не успел попрощаться. Он смотрел на Рюноске — Акутагава готов был поклясться чем угодно, что в последнюю секунду они встретились взглядами — и губы его дрогнули, пытаясь произнести те самые три слова, о которых глупо мечтают все влюбленные. Но успел он лишь на первое. «Я...» Дальше — провал. Собственный крик, от которого, кажется, трескались стекла и лопалась каменная кладка. Бинты на руках Дазая, окрашенные алым, — наставник в последний миг успел подхватить его, падающего замертво. И темнота. Глухая, кромешная, без сновидений и голосов. Очнулся он от монотонного, сводящего с ума писка кардиомонитора. Белый потолок. Капельница. Во рту — вкус сухой ваты и крови. На жестких железных стульях по обе стороны койки, неудобно подвернув головы, спали Гин и Хигучи. Стоило ему издать хриплый, булькающий кашель, как обе вздрогнули и распахнули глаза. — Ода... — сорвалось с потрескавшихся, искусанных в кровь губ. Он не спрашивал. Он требовал. Он умолял. Он сам не знал, что именно он сейчас делает — но по тому, как побледнела Гин, как задрожал подбородок Хигучи, как обе одновременно покачали головами, он понял всё. Раньше, чем Хигучи, предательски сорвавшимся шепотом, произнесла: — Мне жаль... Рюноске не закричал. Не стал осыпать их проклятиями или вышвыривать вон. Он только молча сжал в ответ бледную ладонь Хигучи — та вздрогнула, не ожидая такой реакции, — а потом потянул к себе Гин, уронил голову на ее острые, худые колени и зарыдал без голоса, захлебываясь, вздрагивая всем телом. Время текло, как вязкий сироп. У девушек были обязанности. Смерть не отменяла работу мафии. Они пообещали прийти, как только освободятся, и ушли, виновато оглядываясь на пороге. Едва за ними закрылась дверь, Акутагава выждал ровно минуту. А потом взвыл. По-звериному. Запустив пальцы в волосы, царапая шею, накрывая ладонями метку, которая, казалось, высасывала из него остатки сил. Сворачивался в узел, прижимался лицом к больничной подушке, вдыхал запах медикаментов и собственного горя — и выл, выл, выл, пока не сорвал голос окончательно. Ближе к ночи дверь открылась бесшумно. В темную палату, освещенную лишь индикаторами приборов, скользнул Огай Мори. Без стука. Без предупреждения. Как хирург, обходящий своих пациентов перед утренним обходом. — Признаться, я был удивлен, — произнес он, игнорируя стоящий у стены стул. Встал рядом с кроватью, сложив руки в карманы халата. — Когда выяснилось, что рядовой Ода был твоим альфой. Еще больше я был удивлен, когда анализы показали седьмую неделю беременности. — Мори выдержал паузу. — Почему ты молчал о своем втором поле? О нем не знал никто. Даже Дазай-кун, а его провести настолько сложно. Догадывался, но не был уверен. Акутагава через силу заставил себя подняться. Сел на койке, не поднимая глаз, быстрым, почти грубым движением вытер изрядно надоевшую влагу со щек. Проявил уважение — не потому, что хотел, а потому, что выучка требовала. — Прикажете сделать аборт? — Голос хрипел и срывался после многочасовой истерики. Он, наконец, поднял голову и посмотрел прямо в глаза боссу. В этом взгляде не было мольбы. Только сталь. — Тогда лучше убейте сразу. Сейчас. Не тратьте время. Смешок Мори резанул по ушам, словно раскат грома в тишине пустого собора. — Сразу видно характер. — Он склонил голову к плечу, разглядывая сидящего перед ним юношу как любопытный, редкий экземпляр. — Но убивать тебя я не намерен. Ты ценен, Акутагава-кун. Впрочем, твой альфа мёртв, и это создает... определенные неудобства. Проблему, требующую решения. У тебя есть три варианта. Огай сделал шаг вперед. От него пахло табаком и медицинским спиртом. — Первый: я лично, здесь и сейчас, делаю тебе аборт. Ты залечиваешь раны, физические и душевные, и продолжаешь жить дальше, забывая о случившемся как о досадном эпизоде. Если окажешь сопротивление, тебя ликвидируют за предательство — чисто, без лишней жестокости. Второй: ты покидаешь страну и Портовую Мафию. Дальнейшая твоя жизнь — не моя проблема. Вот только... — он чуть понизил голос, и в нем зазвучала почти интимная, доверительная интонация, — сколько, по-твоему, протянет бывший головорез Портовой Мафии? Омега, на сносях, без покровительства сильного — а в твоей ситуации особенно — влиятельного альфы? Враги у тебя повсюду, Акутагава-кун. Я дам тебе сутки, возможно — чуть меньше, чтобы покинуть город. Но как только ты пересечешь границу Йокогамы без нашей защиты, на тебя откроют охоту все, кому ты когда-либо переходил дорогу. А ты переходил ее очень, очень многим. Он сделал паузу, позволяя словам улечься, врасти в сознание. — А третий? — Акутагава сжал край простыни так, что побелели костяшки. Первый вариант был немыслим. Второй — равносилен смерти, только растянутой и унизительной. Ради памяти Сакуноске, ради их общей частички, он готов был бороться, но не в одиночку. Не сейчас. Слишком мало сил. — Место Оды Сакуноске займу я, — произнес Мори. Слова упали в тишину, словно камень в черную воду. Рубиновые глаза сверкнули в полумраке палаты, и Рюноске почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. — Небольшая свадьба для формальности, разумеется, в узком кругу доверенных лиц. Ты станешь моим омегой и примешь мою метку. О ребёнке можешь не волноваться — я его не трону. Более того... — Мори принялся перечислять, загибая пальцы, точно зачитывал пункты контракта, — я беру на себя все медицинские расходы и прочие сопутствующие моменты в качестве компенсации за доставленные неудобства. Оформлю официальное опекунство на своё имя. Даже позволю Элис-чан нянчиться с ним, если она того пожелает. Он сделал еще один шаг — и теперь стоял вплотную к постели, возвышаясь над сжавшимся Рюноске. — К тому же, с твоим здоровьем требуется едва ли не круглосуточное наблюдение врача. Ты будешь отстранён от полевой работы на всё время беременности и на период послеродового восстановления с сохранением должности. Получишь постоянный медицинский контроль — и тогда твой ребёнок родится вполне здоровым эспером. О тренировках с Дазаем-куном можешь забыть. Я лично займусь этим вопросом. Мори улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у подчинённых кровь стыла в жилах. — Подумай над этим, Акутагава-кун. Портовой Мафии было бы весьма прискорбно терять столь перспективного сотрудника. Твой ребёнок — плод союза двух довольно сильных эсперов. Подозреваю, что его способность окажется весьма... полезной. Рюноске сидел не шевелясь. Слишком много поблажек, слишком много щедрых посулов для того, кто привык получать лишь тычки и зуботычины. Это походило на капкан. На золотую клетку, дверца которой захлопнется за ним навсегда. Но выбора не было. Бега и страх преследования, одиночество и почти гарантированная гибель — или жизнь в относительно безопасных условиях. Пусть даже ради этого придётся запихнуть свою гордость и волю в самый дальний угол души и запереть на замок. — Я выбираю третье. Эмоции, которые на мгновение мелькнули в глазах Огая Мори — странный, тёмный блеск, — заставили Рюноске похолодеть. Интуиция взвыла сиреной: ты ещё пожалеешь об этом, дурак. — Разумный выбор, — промурлыкал босс. — Ах да, и ещё... небольшой, скажем так, бонус с моей стороны. Я прикажу, чтобы имя Оды Сакуноске выгравировали на мемориальной доске. Ему обеспечат место и достойный памятник на кладбище, среди могил верховных членов мафии. Ну, или в любом другом месте на твоё усмотрение. Акутагава вздрогнул. Вот чего он не ожидал. Не взывал к милосердию — не имел права. Но то, что Мори предложит это сам... это было неожиданно. — Благодарю, — выдавил он одними губами. — Но я прошу... дайте мне с ним проститься. Если его ещё не похоронили. — Разумеется, — Огай склонил голову в легком, почти издевательском поклоне. — Я распоряжусь. Завтра у тебя будет такая возможность. А пока отдыхай, Акутагава-кун. Восстанавливай силы. Они тебе скоро понадобятся. Он вышел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь запах табака и застарелой тревоги, осевшей в легких горьким пеплом. Рюноске, оставшись один, откинулся на подушку и закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Оды — спокойное, с мягкой улыбкой и теплыми глазами. «Прости меня, Сакуноске», — пронеслось в мыслях. — «Прости, что так вышло». За окном занимался серый, хмурый рассвет. Где-то вдали, над портом, кричали чайки. Город просыпался, равнодушный к чужой боли. Новый день — первый день на пути, с которого уже не свернуть, — вступал в свои права.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!