Черный Вигвам

Он открыл глаза и не понял, где находится, — не узнал свою спальню. Все вроде было таким же, как всегда, но мелочи и детали неприятно резали глаз. «Обои такие же, но узор должен быть светло-серым, а не синим. Люстра… В ней было пять ламп, а теперь только три. А шторы стали как будто короче», — все это успело пронестись в голове до того, как он понял, что же беспокоит на самом деле. По телу что-то ползло. Медленно, но вполне отчетливо. Теперь он явно чувствовал, как откуда-то с середины бедра вверх движется нечто. Нечто было шершавым и теплым. Он попробовал пошевелить ногой, но нога не слушалась, — тело вдруг стало чужим, он не чувствовал ничего, кроме медленного движения под простыней, которой был укрыт ниже пояса. Он с ужасом перевел взгляд на свой живот, к счастью, глаза по-прежнему оставались под контролем, но все остальное как будто парализовало. Хотелось закричать, но он не смог открыть рот. Попробовал закрыть глаза, но они не закрылись. Оставалось только смотреть, содрогаясь от страха. Из-под простыни медленно выползло что-то черное, проскользило по животу и остановилось в районе солнечного сплетения. Это была перчатка, — обычная черная велосипедная перчатка без пальцев. В следующую секунду он проснулся. Спальня была прежней. Узоры были серыми, ламп было пять. Осторожно пошевелив конечностями и убедившись, что все они работают, Глеб встал и вышел на кухню. «Приснится же такая хуйня», — он залпом выпил целую кружку холодной воды. Конечно, это было далеко не самым худшим, что он видел во сне, но сон был слишком реалистичным и оттого слишком жутким, как будто все это действительно произошло. Он с опаской вернулся в комнату, поднял подушку, простынь, которая заменяла одеяло жаркими летними ночами, заглянул под кровать и за шторы. Естественно ничего не обнаружилось. Отогнав от себя последнее марево сна, Глеб вернулся к обычной жизни. Обычная жизнь закончилась ровно через три дня, когда он снова открыл глаза и оказался в своей спальне, но с синим узором на обоях. Это какой-то Черный Вигвам, блять! Ощущения были те же — что-то ползло по телу, руки и ноги не слушались, а глаза не закрывались. Было чуть менее страшно, потому что вроде как такое уже случалось, но страх все равно взял верх. Перчатка на этот раз поползла выше, добралась до шеи и погладила. Прикосновение было таким, как будто его ударило током. Он вздрогнул и проснулся, скорее всего, даже закричал, потому что через секунду зажегся светильник на тумбочке, и перед собой он увидел сонное обеспокоенное лицо жены. — Ты чего орешь? Сон страшный приснился? — Таня потерла глаза, — Водички принести? Водички он не хотел, но возражать не стал. Опустошив стакан, попробовал снова уснуть, но сон не шел. «Всем иногда снятся повторяющиеся сны, в этом нет ничего такого, подумаешь, два раза приснилось это говно». Но «это говно» приснилось и в третий раз, и в четвертый, и в пятый. Перчатка в общем ничего такого и не делала — ползала и ползала себе, даже током больше не билась. Иногда поглаживала за ухом, иногда игриво шлепала по щеке, рисовала на груди какие-то узоры. В очередную ночь он снова проснулся с криком, разбудив жену. На ее обеспокоенные вопросы он ответить не смог, вскочил и вылетел в ванную, запер дверь и включил холодную воду. Все зашло слишком далеко. Таня опасливо поскреблась в дверь: — Глеб, с тобой все нормально? Опять сон плохой приснился? Открой дверь, пожалуйста, — она снова подергала ручку, — Открой. Пойдем на кухню, я какое-нибудь успокоительное найду. Хочешь, не будем спать пока? Надо было что-то ответить, чтобы успокоить ее, Глеб собрал мысли в кучу: — Все в порядке, сон… Да, сон, ничего такого, я сейчас приду, ложись. Таня еще немного постояла за дверью и пошла на кухню копаться в аптечке, а Глеб с испугом продолжал смотреть на свой стояк, вспоминая, что с ним во сне вытворяла проклятая перчатка. Нет, это, конечно, всё было бы и нормально — эротические сны, нормальная реакция организма, возбуждение от собственных подсознательных фантазий. «Каких, блять, фантазий?» — он прервал сам себя. Перчатку он узнал. До сегодняшней ночи это была просто какая-то абстрактная перчатка, но теперь… Это была та самая перчатка из бардачка машины брата, которую он взял, когда еще… «Когда все еще было по-другому». Сначала она была нужна, чтобы скрыть царапины и синяки от неудачного падания, а потом стала частью образа. Он в ней пел, он выходил в ней на сцену, он иногда носил ее просто так, — потому что хотел носить. Потому что она напоминала о Вадике. Глеб поморщился. «Ну напоминала и напоминала, сейчас все давно прошло, хер с ней, хер с Вадиком, ненавижу, блять!». Глеб попил воды прямо из-под крана, убедился, что ничто не выдает в нем больше ночного происшествия, и открыл дверь. Пришлось, конечно, выпить какую-то противную вонючую жижу типа валерьянки, рассказать историю, что во сне он видел страшные черные дома, успокоить Таню, что все совершенно точно в порядке, и только после этого снова лечь в постель. Покой длился недолго. Утром он проснулся, вновь облапанным и обласканным черной перчаткой без пальцев. Сон на этот раз не был страшным, а был… Приятным? Впрочем это всё напугало куда больше, чем кошмары. «Снились бы бабы, было бы нормально. А это… Это вообще не нормально». Прошел почти месяц с тех пор, как он увидел первый сон. Почти месяц он просыпался каждую ночь со стояком, испытывая дикое, ни с чем несравнимое возбуждение от прикосновений шершавой кожи перчатки к своему члену. Кто-то как будто уверенно управлял ею. Она гладила его, ласкала, пробираясь в самые потайные места, иногда эти ласки были совсем невинными — поглаживания по шее, легкие прикосновения к груди, а иногда… Глебу стыдно было даже вспоминать об этом. Таня уже обувалась в коридоре, когда он вышел из спальни: — А ты чего так рано сегодня? — она поцеловала его и продолжила застегивать ремешок, — Разбудила тебя? Я старалась тихо, ты последнее время так плохо спишь. Может, к врачу сходишь, выпишет что-нибудь получше валерьянки? — Тань, а где перчатка? — Глеб перебил ее, что-то подсказывало, что врачи ему не помогут, ну разве что сразу в дурку лечь. — Какая перчатка? Лето на улице, зачем тебе перчатки? — она выглядела обеспокоенной. — Да нет, перчатка, без пальцев, кожаная. С концертов моих, — Глеб подумал, что зря все это затеял, но было поздно. — Перчатка Вадима? Зачем тебе? Кстати, что там с судом, адвокат говорила, что позвонит, когда следующая дата будет известна, не звонила еще? Сам тогда позвони… — она продолжала говорить что-то еще, но сейчас Глебу было не до судов. — Так ты знаешь, где, или нет? — он не хотел грубить, но нервы уже не выдерживали. — Так это когда было… Ты выбросил ее, поди, сто лет как! Я не видела, мне бежать надо, — она снова чмокнула его в губы, — Я часа через четыре вернусь, подожди меня, вместе поищем, если ты уверен, что она не на помойке давно. Дверь закрылась. Глеб вздохнул. «Действительно, нахера мне что-то искать, все это полный бред, крыша просто едет от нервов. Суды эти ебаные, всем че-то надо от меня, братик любимый, поющий мои песни на ангажированных мероприятиях с наглой рожей, и это я еще про бабки не вспомнил… Тьфу, блять». Хотелось спать. Последние ночи и правда были беспокойными. Воспользовавшись установившейся дома тишиной, Глеб устроился на диване в гостиной и почти сразу провалился в сон. Но сон был недолгим. На этот раз перчатка попыталась его задушить. Он едва не упал с дивана, сон сняло как рукой. Какое-то время неуверенно постоял, озираясь по сторонам, и принялся копаться в ящиках и на полках, стараясь не разводить бардак. С бардаком получилось плохо. Через полчаса вещи хаотично валялись по всей квартире. Чего он только ни нашел, — даже то, о существовании чего давно позабыл. Но перчатки нигде не было. Он знал, что не мог ее выбросить. Даже если и говорил кому-то, что выбросил, это было неправдой. Стараясь не углубляться в эти размышления, Глеб остановил взгляд на балконной двери. Через минуту бардак был и на балконе, а через две — со дна какой-то коробки была извлечена черная, немного потертая и потрепанная жизнью велосипедная перчатка. И что теперь? Глеб сидел за столом на кухне и отхлебывал чай. Перчатка лежала перед ним. Дальше-то что? Сука, это даже и не расскажешь никому. Снова пришли воспоминания о том, на что способен этот незамысловатый кожаный аксессуар. Стало стыдно. Хотя то, что она меня задушить пытается, тоже никому не расскажешь. Это хоть и не так стыдно, как… Глеб усилием воли отогнал воспоминания. Но тоже диагноз, как ни крути. Он осторожно прикоснулся к ней пальцем. Погладил. Она была теплая и слегка шершавая, точно такая же, как во сне. — Че делать-то с тобой? Ты убить меня хочешь или выебать? Перчатка молчала, что, в общем, было неплохо, потому что оставляло шанс на какое-то психическое здоровье. «Это просто гиперфиксация так сработала. Мне приходится постоянно думать про Вадика, и вот сознание так изощренно меня подъебало, потому что эта вещь с ним связана». Глеб посидел еще какое-то время, пытаясь логически объяснить себе происходящее. Надо избавиться от нее и все. Выкинуть, а лучше закопать. Или в реку бросить. Мысли показались глупыми. Ну избавлюсь и что? Из головы-то никуда не уйдет. Из головы ничего закопать или выбросить в реку нельзя. В глубине души Глебу расставаться с перчаткой не хотелось, он аккуратно подвинул ее к себе, взял и надел на правую руку. Несколько минут молча рассматривал, потом стянул и бросил в ящик комода. На душе заскребли кошки. Настроение окончательно пропало. Какое-то время пришлось потратить на то, чтобы распихать вещи обратно по полкам и ящикам, к приходу жены был идеальный порядок. По крайней мере, так показалось Глебу. — А что здесь случилось? Почему такой срач? — Таня стояла в дверях, оглядывая комнату. Глеб только вздохнул. — Пойдем лучше поедим что-нибудь, я просто искал… Искал свой старый блокнот. Но я все убрал, — он посмотрел на ее скептическое выражение лица, — Ну, по возможности убрал. Пойдем. Перед сном, пока Таня была в душе, Глеб осторожно извлек перчатку и положил ее под подушку. Что должно было случиться, он не знал, но что-то точно должно было. «Может, теперь она от меня отъебется? Я даже готов снова носить ее, всегда, спать в ней буду! Лишь бы все это прекратилось!». Когда один и тот же сон снится два-три раза, с этим еще можно смириться, но когда это происходит почти каждую ночь… да еще и так. Сны в общем и не были одинаковыми, перчатка каждый раз вносила какое-то разнообразия в свои игрища и теперь сложно было отрицать, что игрища были приятными. Ни секс перед сном, ни усиленная мастурбация, когда жена долго задерживалась на работе, не помогали. Ночью он все равно просыпался в крайней степени возбуждения, почти явственно ощущая на коже тепло прикосновений. И эта ночь не стала исключением, но на этот раз, уже в самом конце, перчатка остановилась у его лица и погрозила пальцем. Пальца у нее, конечно, не было, — но Глеб явно понял, что она показывала, пошевелив прорезью для указательного прямо перед его носом. И тут его осенило. Перчатка была левая. На левую руку. Вынырнув из сна, он нащупал под подушкой свой клад и вышел в ванную. Еще раз тщательно осмотрел ее при свете. Снова натянул на руку, естественно, правую. «Это точно Вадик, будь он проклят. Это он виноват. Это он надо мной издевается. Издевается над моей музыкой, над моими песнями, кинул меня на бабки, втаптывает в грязь мою репутацию, а теперь вот это, решил меня с ума свести окончательно!». Как именно Вадик решил свести его с ума, было не ясно, но сейчас Глеб об этом думать не мог. «Поди и дрочит мне во сне своей рукой, перчатка же его!». Следующим гнетущим открытием стало то, что эта мысль про «своей рукой» не то, что не избавила от возбуждения, а возбуждение стало как будто бы сильнее. Не в силах справиться с этим открытием, Глеб впотьмах отыскал свой телефон, стараясь сильно не шуметь, и нажал на вызов. Было почти 4 утра. Вадим трубку не взял. «Конечно, спишь там как медведь зимой, совесть-то не мучает! Козлина! Я тебе еще покажу!». Звонить он продолжил и утром. И днем. Перчатку он так и не снял. Когда ближе к вечеру, наконец, в трубке послышался голос брата, он практически заорал: — Ах ты сука! Ты че трубку не берешь? Я щас приеду к тебе! — Глеб, ты ничего не перепутал? — голос Вадима выражал явную издевку, — Ты номером не ошибся? — Не ошибся! Щас я одеваюсь и еду! — Да нахуя ты мне нужен? — Вадик смеялся, — Да и куда ты поедешь, я в Твери сейчас. Все свои вопросы ты можешь через адвоката передать, мы же так сейчас общаемся. — Когда вернешься? Когда дома будешь? — Глеб перебил, не давая закончить, какие, блять, адвокаты, если я схожу с ума! — Завтра вернусь, но тебе-то какое дело? — Значит, приеду завтра, — Глеб бросил трубку. Телефон отлетел на диван. Я должен найти перчатку. Вторую. И тогда все закончится. Откуда появилась эта уверенность, он не знал. Но не зря же перчатка именно левая. Я ее заберу, а потом вместе их сожгу к чертовой матери, и тогда заклятие Вадика потеряет силу. То, что он всерьез думал о «заклятии Вадика» совсем его не смущало. Он даже представил себе вполне яркую картинку, как Вадим едет в какую-то глухую деревню, находит там старый покосившийся дом, и как древняя старуха в черном платке водит над перчаткой своими узловатыми пальцами: «Будешь брату его во снах являться, да дрочить ему! Да будет так!». Он хотел добавить в конце «аминь», но вроде как это было неуместно. А старуха пусть будет еще и слепая. И с костяной ногой. А Вадик в плаще. «В плаще на голое тело» — отчетливо пронеслось в сознании. Глеб мучительно застонал, отгоняя от себя наваждение. Пиздец. А потом они со старухой вместе зловеще смеются, он забирает перчатку и довольный едет домой, ожидая, когда брат действительно сойдет с ума, а не только на словах. Глеб тут же вспомнил эти слова: пьющий лох из самодеятельности, самозванец, и еще кучу непрозрачных намеков на неадекватность и недееспособность. Ну вот, теперь и правда крыша поехала. И возразить однофамильцу нечего! Во как его корежит, понимает же, что суды проиграет, понимает же, что я прав, но вместо того, чтобы с достоинством признать это, готов на всё пойти! Глеб открыл ноутбук и начал гуглить, пытаясь найти хоть какие-то ответы, но толком не мог сформулировать вопроса. Так, повторяющиеся сны… Повторяющиеся эротические сны… Странные сны со странными предметами… Все статьи и форумы были одинаковыми: игры подсознания, нарушения работы мозга во сне, сексуальная неудовлетворенность. «Нет у меня никакой сексуальной неудовлетворенности! Жена и так уже странно косится! Сколько еще надо удовлетворяться-то, блять, никакого здоровья не хватит!». Глеб захлопнул ноутбук. Универсального ответа не было. Придется разбираться самому. — Ты и спать в этом будешь? — Таня смотрела на его правую руку с озадаченным интересом. — Да, ну а что такого? — Глеб смутился, внятного объяснения придумать он так и не смог, да и какое вообще могло быть внятное объяснение? Поэтому в ход пошло универсальное «ачетакого». — Да ничего, конечно, — она вздохнула, — Такого… Кстати, суд двадцать пятого, ты помнишь? — Помню, — Глеб уже устроился на кровати, — Сам пойду в этот раз тоже. Но двадцать пятое будет только через три дня. До этого мне нужно успеть многое сделать. С этими мыслями он провалился в неспокойный тревожный сон.