Глава VI. Все простое всегда так сложно

Возвращение шерифа постарались обставить как можно незаметнее. Телегу, на которой разбойники привезли накрепко спеленатого, опутанного сетью кабана, отогнали к потайному ходу, через который тот выбрался из замка. Тащить его до покоев выпало Маленькому Джону, но Гай честно взялся за второй конец сети. Действие настойки продержалось до следующего вечера. Вернувшийся в человеческий облик Вейзи попытался заорать, но у него вырвался только едва слышный хрип — голос он сорвал знатно. Зелье Йозефа помогло от всех последствий, кроме одного. Голос к Вейзи не вернулся ни через день, ни через два, ни через пять. Все в замке, от сенешаля до поломойки, пока выпало такое счастье, наслаждались тишиной. Увы, счастье оказалось неполным. Вейзи нашел другой способ раздавать приказы и вываливать на Гая свои гениальные идеи: теперь за ним ходили два пажа с пергаментами, перьями и чернильницей. Еще через два дня Гай решил, что с него довольно, и выполнил данное себе обещание — уехал в Локсли на честно заслуженный отдых. Вейзи отпускать помощника не хотел, исписал несколько пергаментов руганью и требованиями остаться, но Гай был непреклонен, и пригрозил уйти совсем. А на вопрос, чем же он тогда будет заниматься, отрезал: «Лошадей разводить! И кошек!» Вейзи от потрясения даже перо выронил. И наконец-то сдался. Видимо, представил в красках, как Ноттингем заполонили наглые коты, очень похожие на обожаемую помощником бешеную тварь. Вытребовав себе дюжину дней отдыха, Гай наконец-то погонял Беса по полям, залез вместе с ним в Трент, вволю поспал под кустом, поохотился в свое удовольствие на кроликов и куропаток. Время текло спокойно и размеренно. Робин (не граф) с утра, как обычно, убегал куда-то, а по вечерам, тоже как обычно, возвращался, забирался на колени к сидящему у камина Гаю и урчал на весь зал. На четвертый день Гай отправился обедать к Найтонам, заодно отвез сэру Эдварду бальзам для поясницы, присланный Йозефом. Вернулся он под вечер в прекрасном расположении духа — просто так, без подспудных целей, наносить визиты соседям, которые неплохо к тебе относятся, оказалось на удивление приятно. Робина в маноре не было. Не появился он ни на закате, ни к ночи. Конечно, иногда такое случалось, кот есть кот, мало ли, какие у него кошачьи дела. Но каждый раз Гай подолгу не мог заснуть, кровать почему-то становилась неудобной, а тишина раздражала. После пары кубков вина он наконец-то задремал... И подскочил от раздавшегося сверху истошного вопля. Он схватился было за меч, но вопль повторился — с переходом в гнусавые рулады и басовитое раскатистое «мро-о-о-у-у-у». На псарне поднялся заливистый лай, вот только перекрыть кошачью серенаду не удалось и дюжине гончих. Робин завывал так самозабвенно, словно на дворе был не сентябрь, а внезапно настал март. Гай пообещал все казни египетские тому, кто не выполол в гербариуме кошачий корень, и сунул голову под подушку, мечтая о тишине, которая совсем недавно его раздражала. Помогло плохо. Точнее, совсем не помогло. Вскоре ария возвысилась до пронзительной, а в дверь спальни постучали. — Что? — рявкнул Гай из-под подушки. — Сэр Гай, — раздался голос Торнтона. — Котик ваш совсем разошелся. Может, вы его уговорите спуститься? Нелл ему перепелочек и рыбки пожарила, все косточки вынула. А он ни в какую не идет вниз. Судя по тону, про себя старый управляющий честил «котика» почем зря, и угостить хотел не перепелочками и рыбкой, а хворостиной. — Где он? — спросил Гай, хотя и так знал ответ. — На крыше, милорд. Ну, разумеется. Гай медленно выдохнул. Робин (который кот) обладал редким талантом оказываться именно там, откуда его труднее всего достать без риска для чьей-нибудь шеи и достоинства. Впрочем, точно такой же талант был у его разбойного тезки. — Где именно на крыше? Торнтон помолчал ровно столько, чтобы стало ясно: ответ хуже, чем мог быть. — Над соларом. — Уже весь дом разбудил? — уточнил Гай, больше для проформы. И так понятно, что никто не спит. Сверху донеслось новое самозабвенное «мро-о-о-у-у-у». — Весь дом, псарню, конюшню и, кажется, половину деревни, милорд. Мельников младший прибегал, спрашивал, не надо ли позвать отца Филиппа. — Отца Филиппа? — Гай поперхнулся ругательством. — Ну... если кто одержим, милорд. С крыши грянула очередная рулада с басовитыми переливами. Судя по всему, Робин вошел во вкус и не был намерен униматься. — Если кто и одержим, — сказал Гай, садясь на кровати, — то уж точно не кот. Торнтон благоразумно промолчал. Во двор Гай вышел в наспех надетой котте и старых сапогах — новые еще не успели вычистить. Ночь стояла прохладная, сырая; после недавнего дождя черепица наверняка была скользкой. Перед домом толпились слуги с факелами. Кухарка держала миску, от которой пахло жареной перепелкой и рыбой. Все смотрели вверх. На выступе крыши над соларом — светлое пятно на фоне темного неба — сидел Робин и упоенно завывал. Распушенный хвост походил на толстую мохнатую щетку, уши торчали в стороны. Вид у него был совершенно бесстыжий — казалось, он прекрасно знал, что поднял на ноги всю округу, и был весьма этим доволен. — Робин, — позвал Гай. Кот замолчал на середине рулады. Слуги тоже замолчали. Притихли собаки на псарне и лошади на конюшне. — Иди сюда. Робин посмотрел на Гая сверху вниз, медленно моргнул и издал короткое вопросительное «мр-р?». — Спускайся, я знаю, что ты можешь. Среди яблонь в саду что-то зашуршало, а потом на изгородь запрыгнула изящная серая кошка с темной полосой вдоль спины и белыми носочками на лапах. Кто-то из слуг тихо чертыхнулся. — А-а, — протянула Нелл. — Так вот оно что! Гай посмотрел на нее, выгнув бровь. Она тут же сделала невинное лицо и крепче прижала к груди миску. Серая кошка выгнула спину, поточила когти об изгородь и негромко мяукнула — скорее, от любопытства, чем от страсти. Робин на крыше немедленно вскинул голову, распушил хвост еще больше и выдал такую трель, что у Гая задергался глаз. Слуги зашептались. — И ведь не весна, а вот поди ж ты... — Да котам все одно, весна, осень, хоть зима... Кума моего кошак круглый год трудится, всех кошек в округе не по разу обрюхатил. — А вдруг вся беда от той травы, которую сэр Гай велел выполоть? — Тихо ты! Ежели от кошачьего корня, кому-то не поздоровится! Гай прекрасно все слышал, но разобраться с забывчивой прислугой решил потом. Робин тем временем сделал несколько шагов по гребню крыши, с явной расчетливостью остановился в самом неудобном месте, и снова посмотрел вниз. Но не на кошку, а на Гая. Поскреб задней лапой, дернул хвостом. Теперь Гай был уверен, что паршивец вовсе не сгорает от страсти к серой красавице, а просто валяет дурака. Наслаждается всеобщим вниманием, ночной суматохой и тем, что Гай стоит посреди двора, одетый кое-как, и переживает, как бы негодник не свалился вниз. Кот-то он кот, но с такой высоты и убиться может. Гай подождал еще немного. Робин вальяжно прошелся взад-вперед, но вдруг заскользил по скату и с мявом вцепился в черепицу. — Лестницу! — рявкнул Гай, у которого чуть сердце из груди не выскочило. — Уже несут, милорд, — отозвался Торнтон, который прекрасно знал, что, в конце концов, хозяин лично полезет за котом. Положа руку на сердце, слуги полезли бы и сами. С появлением Робина характер Гая удивительным образом смягчился (раньше никто не представлял, что такое возможно). В общем, кота, несмотря на все его выходки и безобразия, в Локсли полюбили. Сложность заключалась в том, что он вряд ли пошел бы к кому-то, кроме Гая. — Сэр Гай, может, не стоит? — Торнтон все-таки попытался его отговорить. — Черепица мокрая. Пусть Хью слазит, он цепкий, как белка. — Если Хью свалится, я останусь без лучшего конюха, — проворчал Гай. — А если я сейчас не сниму Робина, он продолжит петь, и утром явится вся деревня. С отцом Филиппом, мельником и советами. — Мельник уже являлся, милорд, — сообщил Торнтон. — Кошка-то серая его. — Держите лестницу, — Гай вздохнул и взялся за первую перекладину. Наверх он лез медленно, стараясь не думать, что выглядит сейчас не как гроза Ноттингема, а как человек, которого собственный кот загнал ночью на крышу. Внизу воцарилась гробовая тишина. Серая кошка все так же сидела на изгороди и с интересом наблюдала за происходящим. Робин дождался, пока Гай почти доберется до края крыши, и отступил на два шага. — Не надо, — тихо сказал Гай. Кот остановился. — Иди сюда, мой хороший. Робин дернул ухом. — Да, хороший, — повторил Гай еще мягче. — Но если ты сейчас будешь скакать по мокрой крыше, я поседею раньше времени. Ну, иди ко мне. Внизу кто-то умиленно вздохнул и шмыгнул носом. Торнтон громко кашлянул, словно пытался заглушить для Гая сам факт наличия свидетелей. Робин сел. Обернул хвостом лапы. Посмотрел на серую кошку и перевел взгляд на Гая. — Не верю, — Гай усмехнулся. — Не думаю, что она в твоем вкусе. Кот моргнул зелеными глазищами и встопорщил усы. — Ты не страдаешь от разбитого сердца. Ты просто негодник. Робин муркнул, будто соглашаясь. Гай протянул руку. Робин посидел еще немного — несомненно, для красоты представления, — а потом легко прыгнул ему на плечо, вцепился когтями в котту и боднул холодным носом в щеку. Гай выругался и одной рукой прижал его к себе. — Тише. А то оба свалимся. Робин заурчал. — И не подлизывайся. Кот потерся мордой о его подбородок, явно довольный собой. Спускаться с котом оказалось сложнее, чем подниматься без кота. Робин то совал морду Гаю в ухо, то урчал так громко, что лестница под ногами дрожала. Но вниз они добрались без приключений. Нелл тут же подсунула коту миску. — Ну что, красавчик? Перепелочку? Рыбку? Специально все косточки вынула. Робин обнюхал угощение и гордо отвернулся. — Ах ты ж паршивец! — с чувством сказала Нелл. — Не хочешь остывшее, да? Гай закатил глаза. — Ладно уж, — фыркнула кухарка, — сейчас погрею, и молочка теплого налью. А вам, сэр Гай, вина горячего с медом надо, замерзли, небось. Робин довольно сощурился. Гай махнул свободной рукой. — Давай вино. Все равно полночи... хм... коту под хвост. Слуги унесли лестницу, домашние вернулись в людскую, другие — на конюшню, псарню и сеновал. Серая кошка спрыгнула с изгороди, прошлась вдоль нее и скрылась в темноте. Робин проводил ее хитрым взглядом, словно отметил удачную развязку всей этой кутерьмы. — Так я и знал, — укоризненно произнес Гай и пошел в дом. — Ну и зачем ты это устроил? А если бы свалился? Робин свернулся у него на руках и тихонько затарахтел. Подогретых перепелов кот принял благосклонно, как и парное молоко. Пока Робин на столе разделывался со своим ужином, Гай сидел рядом в кресле и не спеша пил горячее пряное вино, которое пришлось как нельзя кстати. Не то чтобы он замерз — холодно ему бывало нечасто. А вот от беспокойства за Робина извелся, и это срочно требовалось запить. Стоило ему лечь, как Робин несколько раз ткнулся лбом в подбородок, потом улегся под бок и привычно заурчал. Как будто не он совсем недавно изображал на крыше гибель всех надежд и кошачью любовь до гроба. — Если ты опять залезешь на мокрую крышу, — сказал Гай, почесывая Робина за ухом, — я запру тебя в кладовой. И не в той, где колбасы и ветчина, а с подушками и коврами. Робин продолжал умиротворяюще мурчать, и Гай не заметил, как заснул. Проснулся он резко, с тяжелой головой и твердым намерением выпороть тех, кому велел избавиться от кошачьего корня на огороде, а заодно всех, кто слышал этот приказ и не напомнил. Робин вальяжно разлегся на подушке и намывал испачканную в глине заднюю лапу, шубка у него была влажная — уже прогулялся на улицу. Гай повернул голову, от окна до кровати тянулись грязные следы, несколько пятен осталось и на одеяле. Он решил поспать еще, но тут понял, что именно его разбудило — в изголовье кровати торчала знакомая стрела с полосатым оперением и привязанным к древку клочком пергамента. Как будто не существует других способов передать послание. Он выдернул стрелу и развернул записку. «Гисборн, поскольку ты был очень так занят благородными развлечениями, что забыл написать, уточняю: приглашение на ужин все еще в силе? Или ты решил отменить перемирие до Дня всех Святых?» Гай перечитал письмо и ухмыльнулся. Он умел читать между строк и хорошо знал Робина — не все изменилось за годы. Разбойный граф явно чувствовал себя неуверенно из-за нескольких дней без их переписки, и это грело душу. Робин зевнул, вытянул лапу и попытался закогтить пергамент. — Нет, — строго сказал Гай, отодвигая руку. — Это мое. Он выбрался из кровати, спрятал пергамент в шкатулку с секретным замком, где хранил остальные послания от Робина, и принялся сочинять ответ. Первые два варианта отправились в камин — получилось слишком нетерпеливо. Третий оказался достаточно сухим, чтобы не выглядеть дружеским, и достаточно ясным, чтобы можно было истолковать неверно. «Приглашение в силе. Перемирие тоже. Время обсудим отдельно. И хватит уже меня будить ни свет, ни заря! В конце концов, я уехал из Ноттингема отдыхать. Кстати, приглашение касается только тебя. Если приведешь кого-то из своей шайки, буду считать, что перемирие нарушено». Гай отнес письмо в дупло, заодно пробежался и размял лапы, после чего засел с приходными книгами, которые принес Торнтон — отдых отдыхом, а дела поместья сами себя не решат. На сей раз ответ пришел следующим вечером, ближе к полуночи, но все тем же способом — со стрелой, прилетевшей в многострадальное изголовье. «Гисборн, жду предложений насчет времени встречи. И я решил проявить сострадание, поэтому сегодня будить не стал. Но не рассчитывай, что так будет всегда, я ранняя пташка. К тому же, говорят, долго спать — долг наспать. Кстати, я тут подумал. Если это ловушка, она будет самой странной из всех, куда меня когда-либо заманивали». Гай смотрел в огонь, гладил свернувшегося на коленях Робина и думал, что все простое отчего-то всегда оказывается сложным. Даже обычное приглашение на ужин. Особенно обычное приглашение на ужин. Но несколько дней назад они с Робином пили в «Гусе и вертеле», смеялись и даже не подрались, а в шкатулке лежало три с половиной дюжины писем — что еще год назад казалось невозможным. И до Дня всех Святых оставалось еще достаточно времени, чтобы решить, насколько далеко он готов зайти, называя невозможное простым.

________________________________________ ГЛОССАРИЙ

1. Солар, или «солнечная комната» — можно считать средневековой гостиной. Часть личных покоев знатной семьи, обычно на верхнем этаже, предназначенная для уединения и повседневных дел в семейном кругу. В отличие от многолюдного Большого зала, сюда приглашали только самых близких друзей. За счет величины и расположения окон, а также беленых стен, в «солнечной комнате» было гораздо светлее, чем в любом другом помещении, отсюда и название. Также в соларе был большой камин и отдельный вход.