Глава V. Ничего и никогда не делается, исходя из разумных соображений

Предположение Гая оказалось верным — в кубке Вейзи была та же самая италийская настойка, которую пил сэр Уилфред. Два новых бочонка доставили восемь дней назад, но шериф приложился к любимому напитку только прошлым вечером. И выпил, судя по количеству настойки в распечатанном бочонке, примерно два кубка. Сэру Уилфреду хватило одного полного, чтобы дойти до невменяемости. Хозяин «Меча и короны» при виде Гая сбледнул с лица, бухнулся на колени и принялся биться лбом об пол. Но обвинять трактирщика было не в чем, и Гай просто велел не подавать никому «новый сорт», во всяком случае, пока не выяснится, что с этим сортом не так. Он сам попробовал глоток, долго нюхал содержимое кубка, ничего необычного и опасного, вроде бешеной вишни, не обнаружил, но был уверен, что различил не все травы. Здесь его и нашел Марк, выяснивший, что в зеленных рядах стояло шесть телег, но уехала всего одна. Лавочник, которому принадлежала телега, раз в несколько дней отправлял свояку кучу ботвы для удобрения, а взамен получал превосходный мед. Никакого злого умысла, всего лишь несчастливое совпадение, что Вейзи именно этим вечером напился, спятил, перекинулся в пьяном виде, выбрался из замка, наелся пьяных фруктов, и под конец закопался в кучу ботвы, где благополучно заснул. И не проснулся, когда телега на рассвете выехала из города. А сыну лавочника в голову не пришло проверить, не появилось ли что лишнее. С одной стороны, радовало, что это не похищение. С другой — получатель треклятой ботвы жил в Аллертоне, и по пути Вейзи мог сто раз куда-нибудь сбежать. При таком раскладе похищение могло оказаться меньшим злом. Гай видел только один выход — проделать тот же путь, что и телега. Или Вейзи отыщется по дороге, или удастся напасть на его след. Но поскольку время не на их стороне, ехать придется вместе с Робином, который куда быстрее добьется от крестьян ответов. Солнце уже клонилось к закату, пробили к вечерне, и до встречи в «Гусе и вертеле» он хотел повидаться с Йозефом. Вдруг в составе настойки обнаружится компонент, который мог вызвать отравление, и потребуется противоядие? В лавке аптекаря Гай застал пожилую леди Эшби — она всегда сама выбирала душистое мыло. Молоденькая служанка таращилась на него во все глаза и заработала от хозяйки суровую отповедь о неприличном поведении. К счастью, долго ждать не пришлось — леди быстро закончила с покупками и удалилась. Йозеф провел Гая в дальнюю комнату, где обычно готовил декокты и составлял снадобья, внимательно выслушал, предложил эля и приступил к изучению настойки. Помощник алхимика из Гая был никакой, поэтому он молча сидел в углу, потягивал превосходный эль, наблюдал за выверенными, отточенными движениями аптекаря и размышлял. В первую очередь — о поездке в Аллертон. Хотелось надеяться, что обойдется без обычных выходок Робина. Когда Вейзи найдется, все наверняка вернется на круги своя — если только им не удастся прийти к хоть какому-то компромиссу. В памяти всплыл утренний разговор, и Гая снова окатило холодом, как тогда, в проулке. Глупо предполагать, будто они смогут о чем-то договориться надолго и всерьез. В конце концов, на что ему рассчитывать? На заверения в дружбе? Уж точно не от Робина. Да и сам он не был готов отбросить как далекое прошлое, так и несколько последних лет. Мог бы, наверное, если бы Робин сделал хоть маленький шаг навстречу, без подвохов и двойного дна. Протягивать оливковую ветвь первым Гай не видел смысла, ни к чему хорошему это не приведет. Пожалуй, и с перепиской пора заканчивать, не ровен час, додумается невесть до чего. От мрачных мыслей его очень вовремя отвлек Йозеф. — Любопытный рецепт, сэр Гай, — аптекарь отодвинул плошки, в которые наливал настойку для смешивания с какими-то алхимическими жидкостями. — Ничего вредного, наоборот, весьма полезные травы и пряности. Но вот сочетание некоторых... Какой зверь у того юноши? — Рысь, — Гай отставил пустую кружку, поднялся и подошел к испещренному пятнами столу. — А что? Кошачий корень я не почуял. — В вашем чутье я не сомневаюсь, — Йозеф улыбнулся. — Просто этого растения там нет. Однако есть полевой бальзам. Он не вызывает у кошачьих сильного опьянения, и в виде декокта даже успокаивает. Но в соединении с артемисией, фолие, горьким корнем и кровавником и при закреплении данной смеси посредством густого брендивина, можно получить иное воздействие. То самое, которое привело бедного мальчика в тюрьму. И такое же влияние сей состав имеет на зверя милорда Вейзи. Если принять немного этой настойки перед обильным ужином, она окажет благотворное влияние на пищеварение и желтую желчь. Но если принять много и при этом не поесть как следует... — Йозеф развел руками. — Разум придет в крайнее возбуждение, затуманится, и человек уподобится бесноватому. Впрочем, состояние это развеется за одну, в отдельных случаях — за две свечи. — А если к настойке добавить пьяные фрукты? — спросил Гай, уже примерно представляя ответ. — Тогда все усугубится, не могу сказать, насколько. Это ведь не праздное любопытство? — Йозеф смотрел на него, приподняв седые брови. — Увы, нет, — Гай вздохнул. Похоже, в Аллертон нужно ехать срочно, возможно, сегодня же вечером. — Вы сможете сделать что-то, чтобы... устранить последствия? — Несомненно, — Йозеф потер руки, как всегда, когда получал интересную задачу. — Настойки вы принесли достаточно, забродившие яблоки я найду, свинью для испытания средства тоже. Думаю, к завтрашнему вечеру все будет готово. — Надеюсь, к завтрашнему вечеру мне будет, кому давать ваше снадобье, мэтр Йозеф, — невесело усмехнулся Гай, выкладывая на стол мешочек с монетами.

***

До рыночной площади Робин добрался проулками, держась в тени домов. Пусть стража и не рыскала по всему городу, привычку не попадаться лишний раз на глаза это не отменяло. И без того шумный рынок гудел, как осиное гнездо, в которое ткнули палкой. Над рядами прилавков витал не только запах рыбы, свежего хлеба, медовых коврижек и пряных трав, но и густой дух пересудов: ночное происшествие обсуждали на все лады. История уже явно обросла такими подробностями, куда там сарацинским сказкам. Робин немного послушал, фыркая от смеха на самых невероятных предположениях, и свернул в переулок между лавкой горшечника и корзинщика. Не успел он сделать несколько шагов, как со стороны Гусиной улицы в переулок ворвались кудахчущие куры, за которыми с визгливым лаем гналась черная кудлатая собачонка, а за собачонкой, бранясь, на чем свет стоит, мчалась птичница с хворостиной. Чертыхнувшись, Робин отскочил в сторону и прижался к стене — хворостина была длинная, а птичница злющая, не ровен час, и ему прилетит ненароком. Куры, собачонка и птичница скрылись за поворотом, и почти сразу раздались ругань, блеянье и мычание — они влетели прямиком в скотные ряды. Робин отряхнул плащ от известки, перепрыгнул через лужу и двинулся дальше. Зеленных лавок в Ноттингеме было полдюжины — четыре, победнее, находились за Свиным Выгоном, а две, для горожан с увесистым кошельком, на Малиновой улице (торговали здесь, в первую очередь, сладостями, а не малиной). Удача не оставила Робина, нужная лавка попалась сразу. Во-первых, она была закрыта — и это в самое прибыльное время, когда хозяйки и прислуга ходят за покупками. Широкое окно, из которого обычно торговали, было заложено тяжелым ставнем. Настил из крепких досок перед чистой, недавно побеленной стеной, пустовал: ни корзин с овощами и фруктами, ни бочонков с соленьями, ни стола с пучками пряных трав. Судя по большой луже рассола и нескольким раздавленным луковицам, убирали все в спешке. А во-вторых, изнутри доносились приглушенные ставнями крики. — Не надену! — вопил мужской голос с таким ужасом, будто ему угрожали раскаленными щипцами. — Не надену, дурная ты баба! От платьев у мужиков, значица, яйцы отсыхают, все знают! Пусть лучше вздернут, чем без яиц останусь! — Да кто их у тебя разглядывать-то станет, ирод?! — женский голос был еще громче и такой грозный, что Робин невольно подумал о Матильде и поежился. — Надевай, покуда стража не пришла! — Не пришла ишшо! — Вот уже идет по твою душу! — Да кабы шла, я б сбежал! — В платье и сбежишь, дурень! — Не побегу я в платье! Юбки эти! Ну как упаду, убьюсь совсем, люди увидют и скажут, помер Том, значица, как баба! Робин, с трудом сдерживая смех, остановился на крыльце, над которым красовалась вывеска — здоровенная красная морковь с двумя зелеными кочанами капусты по бокам. Художник, несомненно, старался, и получилось у него неплохо, но такое впечатление, что думал он совсем не об овощах. За дверью что-то грохнуло, раздался еще один возмущенный вопль, шлепок, жалобное «ай!» и очередной грозный приказ: — Руки подними! — Не буду! — Поднимай, я сказала! — Салли, родная, ну пожалей ты меня! Я ж тебе муж, а не девка какая! — Был бы девкой, ума было бы больше! Говорила я, что язык свой трепливый беду накличет! Вот и накликал! Поднимай руки, не то получишь у меня метлой! — Ужасть диавольская, а не одежа... Робин толкнул дверь, приоткрыв ее немного, и громко кашлянул, чтобы привлечь внимание. Крики резко стихли, словно кто-то перерезал веревку у колокола. Раздались торопливые шаги, и в щели выглянул круглый от страха глаз. Увидев человека в плаще с капюшоном, совсем не похожего на стражника, и явно не собирающегося вламываться в дом, из лавки вышла хозяйка — дородная, раскрасневшаяся от злости, с мокрым полотенцем в руке. Чепец с оборками слегка съехал набок, из-под него выбилось несколько темных прядей, на повязанном поверх юбки светлом фартуке красовались живописные пятна морковного и свекольного сока. Пышная грудь под льняной блузой колыхнулась, когда она загородила собой проем. — Закрыто у нас, господин хороший, не осталось ничего, — объявила Салли с таким видом, будто за ее спиной не болтливый муж прятался, а лежал труп. — Завтречка приходите, да пораньше, все свежее будет. Робин молча откинул капюшон. Салли ахнула, перекрестилась, вцепилась в его плащ и зачастила громким шепотом: — Ох... Милорд! Слава Пречистой! Спасите моего Тома! Пущай в лесу у вас укроется, покуда не стихнет все. Дурной он, языком мелет, что твоя мельница, но то ж не со зла! Как выпьет, так сперва чертей увидит, дальше с ними подерется, а после хвастает, что победил! А ну сболтнет кто, что он про шерифа нес? Сболтнуть-то есть кому, из зависти продадут, иуды, не бедствуем мы, крышу наново перекрыли, огородик второй завели, козочек, уточек, и детки все здоровенькие! Милорд, ну какой с него спрос, с олуха эдакого? — Дык никакого спросу, — донесся из лавки дрожащий, как заячий хвост, голос. Выходить Том не спешил. — Хворый я, ноги еле ходют. — Хворый он, милорд, как есть хворый, — поддакнула Салли. — Умом совсем скорбный! — Ногами страдаю! Жене, значица, не положено с мужем спорить, почитать надоть! — Молчи уж! — снова взбеленилась Салли. — Почитать его! Ума с гулькин нос! Кто орал на весь рынок, что видел, как черт шерифа жрал, а?! Кто, я тебя спрашиваю? — Не то я говорил, значица! — возмутился Том. — Я говорил, что черт жрал труп. Может, то вовсе и не шериф был! — Вот видите, милорд? — Салли повернулась к Робину и заломила руки. — Видите, что несет? Ежели прознает сэр Гай, повесят дурня моего, как пить дать, повесят! — Сэр Гай уже знает, что кто-то болтал про черта и про труп, — сказал Робин. Салли, охнув, попятилась обратно в лавку. Робин зашел следом и закрыл за собой дверь. Под широким столом зашуршало, и оттуда, шмыгая носом, выбрался щуплый мужичок. На зеленоватом от страха лице выделялся внушительный красный нос — зеленщик явно частенько закладывал за воротник. Из широкого ворота коричневого шерстяного платья, натянутого на плечи, как одинокий кочан капусты на грядке, торчала голова с всклокоченными пегими волосами. Он попытался одновременно выбраться из платья, перекреститься и поклониться, но запутался в рукавах и налетел на корзину с репой. Репа раскатилась по полу, а Том плюхнулся на корзину с сельдереем. — Говорил я! — заголосил он. — Говорил, что вздернут! А ты «платье надень, платье надень»! Дурная баба! У мужика от платьев яйцы... — Цыц! — прикрикнул Робин, и зеленщик тут же захлопнул рот. — Никто тебя не вздернет, если расскажешь правду. — А ежели не расскажу? — Том снова шмыгнул носом. Салли подскочила к нему и огрела полотенцем. — Дурная твоя башка! Чтоб как на исповеди все милорду сказал! — Если не расскажешь, я уйду, и тогда спрашивать будет уже сэр Гай. В замке, — Робин пожал плечами. Конечно, Гай не стал бы пытать бедолагу и докладывать шерифу, кто его чертом честил, но ведь тот об этом не знал. — Раз я тебя нашел, он тоже найдет. Том позеленел еще сильнее, даже красный нос поблек. — Правду, значица... — проблеял он. — Правду я могу. Я правдивый, значица. Все знают. — Все знают, что ты как в «Оловянном горшке» эля наберешься по маковку, родную дверь с трудом находишь, — отрезала Салли, уперев руки в бока. — Дык нахожу же! — А до того в чужие ломишься! — Тихо, — велел Робин, садясь на край стола. — Рассказывай. Когда ты видел... хм... черта? Том с кряхтением поднялся и со вздохом посмотрел на пострадавший сельдерей. Потом наконец стянул платье, осторожно положил на лавку, с таким видом, будто оно уже лишило его последнего мужского достоинства. — Вроде как хвалитны пробили, милорд, — он помялся, поглядывая то на жену, то на Робина. — Я на церкву перекрестился, как полагается, и дальше пошел. Салли велела, значица, чтоб с ранья был у места нашего на рынке и тверезый, потому как свояк за ботвой приедет, а Джонни наш помогать грузить будет. У нас две дочки, милорд, а сын один, десять годков ужо. — Свояк? — переспросил Робин, выделив из вываленной на него кучи ненужных подробностей основное. — Сестры моей муж, — вмешалась Салли. — Из Аллертона. Надел у него добрый, полторы гайды! Берет у нас ботву, очистки, подпорченное, в яму кладет с навозом, а как погниет, на поле и в грядки закапывает, землице оно на пользу, родит лучше. А взамен мед привозит. Хороший мед, не жженый, чистый. Робин кивнул. Ситуация начала проясняться. — Телега стояла у зеленных рядов? — А где ж ей еще стоять, значица? — удивился Том. — Она завсегда у нас тама стоит, милорд. Мы с вечеру-то маленько ботвы поклали, я с устатку в «Горшок» пошел кружечку пропустить... Опосля обратно пошел, покемарить хотел, покуда свояка и моего Джонни жду. Слышу — хрюк да хрюк, и громко так. Ну, думаю, свинья какая забралась. Подошел, гляжу, а на куче ктой-то скачет! — Как он выглядел? Том снова замялся, покосился на жену. Та грозно сдвинула брови. — Правду говори, дурень! — Ужасть какой здоровенный! С быка! — зачастил Том. — Я и понял, не обычный то хряк! Черный весь, как в саже, щетина дыбом, зубищи от такенные!.. — Он развел руки, показывая, и Робин не удержался от смешка. — Да с такими клыками никому с места не сдвинуться! — Ну, может, и поменьше, милорд, — Том поскреб в затылке и с воодушевлением продолжил: — Но большие! И глазища... Красным светились. Вот те крест, светились! И жрал он... простая свинья так не жрет! Рылом кучу копал, скакал, рычал, а потом как зыркнул... Жуть... Я уж думал, все, смерть моя пришла. А он опять запрыгал, аж искры из-под копыт, и ка-ак завизжит! — А дальше что? — А дальше я, значица, убег, милорд... — Куда? — За бочки у стены. Крест святой достал, — Том вытянул из-под рубахи медный крестик на шнурке. — Пречистой молился, чтоб уберегла от черта... — А он что? Том вытер нос рукавом. — На куче скакал ишшо. Потом затих. Я выходить не стал, хто его знает, лучше перебдеть. А после Джонни мой со свояком пришли, стали ботву грузить. Я свояку-то говорю: «Погляди, может, тама свинья дохлая или черт какой». Он поржал и сказал, чтоб я пил меньше. — А почему ты сам кучу не проверил? Том округлил глаза. — Так черт же, милорд! А ежели и свинья, все одно укусить могет. Салли со вздохом закрыла лицо ладонью. — Простите его, милорд. Дурной он у меня! Робина уже распирало от смеха, но он старательно сдерживался. — Долго грузили телегу? — Да не особо, милорд, — ответила вместо мужа Салли. — Я им молочка принесла, гляжу, они кучу уже ополовинили. В четыре-то руки споро все покидали. А Том спал за бочками. — Не спал я, глаза чутка прикрыл! — И храпел так, что курей у Дженни перепугал, аж не снеслись! — Когда телега уехала? — перебил Робин, возвращая рассказ в нужное русло. — Ворота уже открыли, — подумав немного, сказала Салли. — На рынке торговать начали. Свояк хотел до шестого часа домой добраться, пока дорога сухая. У пекарши Марты второго дня спину ломило, это завсегда к дождям. — Как свояка зовут? — Уолтер, милорд. Уолтер с Нижнего луга, что в Аллертоне. Дом у него крайний в деревне, прям у старой ивы, и лужок там его в низинке, потому и с Нижнего луга. Две коровы чалые и бычок, козочек аж пять, и козел справный, мальчишек трое, девка одна, жена Молли — это сестра моя. От северных ворот до мельницы Селвина, оттуда к броду и по тракту до креста. Но ежели Уот торопился, мог срезать через холмы, а дальше по краю леса и через второй мост. Холмами телегой тряско, зато короче. Да вы наверняка сами знаете, милорд. Робин прикинул оба пути. Если Вейзи забрался в ботву и заснул, то прийти в себя мог где угодно: у мельницы, у брода, по дороге через холмы, в лесу или уже в Аллертоне. А если проснулся в том же состоянии — одному Господу известно, что успел натворить. — Что-нибудь еще помнишь? — спросил Робин. Том открыл рот, закрыл, почесал в затылке. — Ну... Пахло сильно. — Чем? — Ну... яблоками пьяными, значица. Грушами. И еще... вином травным. Богатым, значица, для господ. Робин насторожился. — Уверен? — А чего мне не уверенным быть, значица? Я ж зеленщик, милорд, и облик у меня песий. Репу с редькой с закрытыми глазами различу. Вином пахло. Травным. Я такое раз нюхал, репу с морквой принес в «Меч и корону», мы кажный вторник и пятницу туды носим, а тама рыцарь, значица, кубок уронил. Ох и духмяно пахло, — Том закатил глаза и причмокнул. — Сладко, как причастное вино, да с медом, да с травками всякими. «Сладкое вино с травами и пряностями в «Мече и короне»... Кроме италийской настойки у них ничего похожего нет», — Робин задумался. Алан сказал, что Гай сказал, что Вейзи был пьян вусмерть. Если зеленщик не ошибся, и от шерифа помимо забродивших яблок и груш, и вправду пахло тем самым вином, он и впрямь мог заснуть, как убитый. — Хорошо, — Робин слез со стола. — Ты мне очень помог. — А как же сэр Гай, милорд? — Салли умоляюще сложила руки. — Ну как придет за Томом? Может, он все ж таки у вас в лесу укроется? — Не придет, я об этом позабочусь, — Робин взялся за дверную ручку, но остановился и обернулся. — И вот еще что. Если кто спросит, что ты видел, скажешь, пьяного хряка. Не черта, не шерифа. Просто большого хряка, который нажрался забродивших яблок. Понял? — Пьяного хряка, — с готовностью повторил Том. — Дык я его, значица, так и называл. — Да? — Салли замахнулась на него полотенцем. — А про черта кто орал? — Теперича не буду! Вот те крест, не буду! — Покуда все не утихнет, чтоб из дома ни ногой! — припечатала Салли. — Попрешься в «Горшок» или еще куда, я сама тебе яйца оторву! Без платья! Едва порозовевший Том снова побледнел и рванул от нее в глубину лавки, где была дверь в жилую часть дома. Робин вышел на улицу и наконец-то от души расхохотался — при всех проблемах, которые сулила пропажа Вейзи, история получалась смешная донельзя. Еще и бедолага Том с грозной женушкой! Робин натянул капюшон пониже и нырнул в ближайший проулок. Он узнал достаточно, чтобы поиски шерифа не были поисками иголки в стоге сена. Но главное — похищения, скорее всего, не было, заснувшего спьяну Вейзи просто увезли на телеге с ботвой, как особо зловредный сорняк. Робин снова рассмеялся. Жаль, конечно, что сорняк придется вернуть в Ноттингем, но нельзя же всегда получать, что хочется. Иногда приходится жертвовать даже такой редкой удачей.

***

В «Гуся и вертел» Гай пришел незадолго до назначенного времени, первым. Занял свой обычный стол в дальнем углу, откуда был виден весь зал. Хозяин лично принес ему жареной баранины и кувшин знаменитого тернового вина: Гай который год предпочитал эту таверну другим, и его вкусы здесь запомнили быстро, тем более привычкам он изменял крайне редко. Сюда в основном захаживали торговцы средней руки, солидные ремесленники и зажиточные йомены. Служанки в «Гусе и вертеле» были хорошенькие, в меру кокетливые и в зале вели себя пристойно. А что происходило у постояльцев за закрытыми дверями, там и оставалось — и так понятно, что не вышиванием занимались. Вот если бы какая из девиц пожаловалась, что хозяин принуждает ее торговать собой, тогда Гай обратил бы внимание, но тому хватало ума не зарываться. Драки случались так редко, что, считай, их и не было — всего шесть за четыре года. Зато частенько останавливались бродячие менестрели, что в глазах Гая добавляло таверне привлекательности. Сегодня, правда, ни одного не было, но он даже порадовался — не придется срываться в ночь, не дослушав красивую балладу. Робин появился, когда уже отбивали повечерие, зашел с последним ударом колокола — словно специально поджидал, — и сразу направился к Гаю, даже взглядом не поискал. — Не только ты знаешь все обо всех в Ноттингеме, — заявил он, плюхаясь на скамью напротив. — Я ни о чем не спрашивал, — Гай пожал плечами. Изнутри снова поднималось глухое раздражение, но мериться осведомителями не хотелось, так что он просто кивнул на кувшин и вторую кружку. — Здесь прекрасное терновое вино. Хотя тебе наверняка это известно. — А то! — Робин наполнил кружку и отсалютовал ему. — Ну, за перемирие, что ли. Гай молча поднял свою. — Давай ты начнешь, — предложил Робин, придвигая к себе блюдо с мясом и лепешки. — Черт, я лошадь готов съесть вместе с седлом! — Лошади нет, ешь баранину, — Гай фыркнул. Раздражение не исчезло совсем, но отступило в тень. — Но могу приказать подать седло, на закуску. Робин сверкнул улыбкой, без церемоний ухватил с блюда кусок побольше и впился зубами в сочное мясо. К тому времени, как Гай закончил рассказывать обо всем, что узнал, на блюде осталась лишь горка костей. — Значит, эта настойка дает по голове только кошачьим и свиньям, — задумчиво произнес Робин. — А могли ее подсунуть Вейзи специально? — Не исключено, но маловероятно, — Гай качнул головой. — Он ведь мог выпить в другое время и не сбежать из замка, а буянить на месте. Пьяные фрукты — вообще случайность. У торговца, который эту настойку привозит, большая семья, он богат, зачем ему портить себе жизнь? К тому же, сомневаюсь, что он знает об особенностях «нового сорта». Со старым такого не было. — Да, ты прав. Робин не спеша допил вино, протянул опустевшую кружку, будто так и надо. Гай, не задумываясь, налил ему еще. — Ну что, моя очередь, — Робин устроился поудобнее, прислонившись спиной к стене, закинул ноги на скамью. — Даже не знаю, стоит ли тебе пить, пока я рассказываю. Вскоре Гай понял, что пить и правда не стоило — так и подавиться недолго. История про пьяного зеленщика и так-то была смешной донельзя, а в исполнении Робина — вдвойне. Рассказчиком он всегда был прекрасным, умел изображать все в лицах, куда там бродячим актерам и труверам. Гаю не составило труда представить, как напуганная, но грозная жена заставляла перепуганного до икоты мужа надеть платье, чтобы спрятать его от стражи, которая «вот уже идет по его душу», а тот упирался и вопил, что «от платьев у мужиков, значица, яйца отсыхают, и пусть его лучше вздернут, чем без яиц останется». А история про скачущего на куче ботвы и паданцев черта в пересказе Робина получилась еще смешнее, чем на рынке. — Одно могу сказать, повезло мужику с женой, — отсмеявшись, заявил Гай. — Огонь баба! Без нее давно уже помер бы в какой-нибудь канаве. — Ну, особого проку от того, что я узнал, уже нет, — заметил Робин, улыбаясь до ушей. — Но зато повеселились. Я уже забыл, когда видел, как ты смеешься. — Приходи как-нибудь на ужин, заодно и запомнишь, — с ухмылкой предложил Гай и осекся. Робин недоверчиво уставился на него, улыбка померкла, и Гай мысленно обругал себя за глупость. Надо же было ляпнуть такое! Но хорошее вино, эта нелепая история с зеленщиком, разговор без оттачивания друг на друге языка... Забылся — и вот результат. — Ты это всерьез, Гисборн? — осторожно уточнил Робин. — А похоже на шутку? — огрызнулся Гай. — Ладно, забудь. У нас Вейзи не найден. — А после того, как найдем? — Я же сказал, забудь! — чуть громче повторил Гай, подкрепляя слова тяжелым взглядом, который обычно приводил стражу, крестьян, слуг и арестованных в тихую панику. Вдруг и Робина в кои-то веки проймет. — Не хочу. Не проняло. — А на ужин — хочу. Теперь уже Гай уставился на него, как на чудо. Робин взгляда не отводил и не моргал, лишь слегка сощурился. В зеленых глазах плясали отблески свечей, золотистые крапинки вокруг зрачков вспыхивали крошечными искрами, и за этой игрой света Гай вдруг снова уловил то же непонятное выражение, которое видел утром. — Ну так что? — Робин первым нарушил затянувшееся молчание, и Гай записал на свой счет одну маленькую победу. — Приглашаешь? Гай не произносил ни слова, и лишь когда Робин моргнул, ответил: — Приглашаю. Пусть он невольно протянул первым оливковую ветвь, но Робин первым сделал шаг навстречу. Можно считать, на этот раз у них ничья. — Продлим перемирие? — Робин снова заулыбался. — До Дня всех Святых? Гай поймал себя на мысли, что прямо сейчас даже не хочет подправить ему физиономию, но ответить ничего не успел. Дверь распахнулась, и в таверну вбежал человек, в котором он только со второго взгляда опознал Алана: куртка порвана, волосы стоят дыбом и торчат во все стороны из-за репьев, правый глаз заплыл. — Сэр Гай!.. Ро... Алан оборвал себя на полуслове и жестами показал, что будет ждать их снаружи. — Какого дьявола? — пробормотал Гай, бросая на стол несколько монет. — Его что, за лошадью через весь лес протащили? — Тогда уж, какого черта, — отозвался Робин. — И, думается мне, что не за лошадью. Они переглянулись и рванули к двери. На пороге Гай притормозил, придержал Робина за плечо, и когда тот обернулся, сказал, пока не передумал: — До Дня всех Святых. Потом они мчались за Аланом к северным воротам, и такое завершение этого безумного дня ощущалось до странности правильным.

________________________________________ ГЛОССАРИЙ

1. Бешеная вишня – одно из названий белладонны. Употребление даже небольшого количества в любом виде (вытяжка, отвар, настойка) вызывает очень сильное возбуждение, которое часто переходит в бешенство, а также галлюцинации и бред. Смертельная доза тоже невелика. В микродозах белладонну издавна применяют и в лекарственных целях – как противосудорожное, успокоительное, обезболивающее средство. 2. Кошачий корень — валериана. 3. Полевой бальзам — котовник кошачий, кошачья мята. 4. Артемисия — полынь, фолие — мускатный цвет, мацис, горький корень — желтая горечавка, кровавник — тысячелистник. 5. День всех Святых, Торжество всех Святых (1 ноября) — в католической традиции праздник почитания как известных, так и неизвестных святых, которые пребывают на небесах. За ним следует День поминовения всех усопших верных (2 ноября).