8. кай/бомгю: 'преданный песик'

Громкая музыка клуба. Несколько выпитых коктейлей. Танец почти щека к щеке. В голове — шумно и одновременно оглушающе тихо, потому что лишние мысли выветрились вместе с алкогольными парами. Бомгю вновь отшили, а Кай — единственный, кому не все равно. Как легко им воспользоваться. «На такое я готов только ради Бомгю», — думает Кай про себя, но никогда не озвучивает. — Когда они включат что-то повеселее? — улыбка Бомгю ослепляет. Неоновые огни сверкают перед глазами, формируя неосязаемые формы в парком, плотном и влажном воздухе. Картинка перед глазами кажется сном, маревом перед самым пробуждением. — Такими темпами я скоро усну. Его смех теряется в громкой музыке, но отчего-то Кай отчетливо слышит его в своей голове. Он отвечает Бомгю улыбкой, потому что не находит слов. Потому что если откроет рот, то скажет совсем другие слова, которые пляшут у него на кончике языка, — «Ты мне нравишься». Невыносимо. Почти болезненно. Но так сладко, будто пробуешь красное вино впервые в жизни. Так бывает только когда влюбляешься впервые. Но Бомгю — далеко не первый, но однозначно самый ценный. Восхитительный. Поражающий. Нелепый и смешной. Закрытый и ранимый, хотя другим пытается показаться совсем иным, и у него это получается. Только Кая не провести. На чьем плече Бомгю плакал, когда его прошлая «любовь» оказалась невзаимной? Кая. Чьего совета он просил, когда оказался в долгах? Кая. Кому признавался в любви, конечно, дружеской, будучи пьяным в стельку? Тоже Каю. Как иронично, что Кай признавался Бомгю в любви — конечно, не дружеской — сотни раз, но никогда вслух. Это происходило, когда Бомгю невпопад шутил. Когда он обнимал Кая и искренне радовался своему еле проходному баллу по экзамену. Когда поражал своей игрой на гитаре и делился новой написанной песней — Кай всегда надеялся, что все эти романтичные строчки направлены ему, а не кому-то другому. Кай непоколебимо верил, что однажды Бомгю поймет, что любовь не нужно искать где-то далеко — она здесь, совсем рядом. Столько, сколько нужно, и даже больше. Поэтому Кай продолжает быть с ним, несмотря ни на что, будто преданный песик, вечный спутник, не ждущий ничего большего, чем хотя бы толики внимания. \ Бомгю старается избегать мыслей о том, почему Кай всегда рядом в любой момент. Будто эти размышления могут распутать клубок страшных и опасных последствий. Он небрежно отпихивает их куда подальше и продолжает бездумно бежать навстречу ему, будто это единственное место на свете, где — покой. Наверное, просто надеяться на большее нельзя. Невозможен такой исход событий, где лучше. Логичней все оставить так, как есть. Этот январь в Сеуле выдался особенно морозным. Ботинки Бомгю тонут в мешанине из снега, грязи и льда точно так же, как тонет он сам в противоречивых чувствах, вспоминая прошедший вечер в клубе. Бомгю, несмотря на весь алкоголь и оглушающий музыку, отчетливо помнит, как Кай — одними только губами — произнес слова, которые в тот же миг его переломали. «Я тебя люблю». Это было жестоко. Грубо. Нежно. И неоправданно беспечно, будто после этого ничего между ними не изменится. Теперь в его голове только три этих проклятых слова, и они занимают каждый участок его сознания, назойливо звенят хрипловатым басистым голосом Кая. Заставляют вздрагивать каждый раз, когда вновь всплывают в воспоминаниях: единственное, на чем тогда мог сосредоточиться Бомгю, — это губы Кая. Словно в них можно найти спасения — заткнуть их чем-то. Например, его собственными губами. Холодный ветер обжигает кожу, и Бомгю не совсем понимает, отчего же на его щеках возникает этот глупый румянец — от мороза или все же от неутешных мыслей. Касаясь собственных щек, он ощущает, как они горят, почти обжигают. Может, это знак. По пути домой, чтобы слишком быстро не возвращаться в отупляющую рутину из бесконечной горы домашек и долгов, Бомгю оттягивает этот момент — садится на качели во дворе и опять погружается в мысли, обдумывая все, что происходило между ним и Каем. Несколько лет дружбы. Ни одной ссоры. Вечера, когда Бомгю хотелось вырвать сердце, но Кай его успокаивал, сжимал в своих объятиях и говорил, что все обязательно будет хорошо. Кай всегда оказывался рядом, когда был нужен больше всего, когда Бомгю ощущал, что если случится даже мельчайшая неприятность, то он надломится пополам и больше не сможет — существовать. Кай его склеивал, крепко обнимая, шепча самые добрые слова. Трусливо было избегать очевидных фактов. Что им делать теперь? Что делать Бомгю? Неторопливо качаясь на качелях, Бомгю закусывает губу, пугаясь последствий всего нескольких слов. Останутся ли они теми же Бомгю и Каем, которые всегда рядом, несмотря ни на что? Или закончатся так же прозаично, как и все прошлые отношения? Бомгю ощутимо дрожит и растирает руки друг об друга. Застывает на секунду, разглядывая безымянный палец, на котором он всего на секунду представляет кольцо и сам смеется с этой мысли, несмотря на то, что она даже не кажется ему смешной — скорее невозможной. Затем прячет ладони в пальто, выдыхая облачка пара. Как странно: несмотря на то, что все эти мысли волнуют, но почему-то одновременно согревают даже в такой мороз. Бомгю прикрывает глаза — сразу вырисовывается столь знакомый образ. Неаккуратно отросшая челка, родинка на носу, большие ладони. Может, он всегда осознавал, что тоже любит, но слишком боялся признаваться самому себе. Однако теперь в его голове появляются обнадеживающие мысли — может, стоит хотя бы попробовать. Просто проверить, что будет, если он вдруг больше не побежит от этих мыслей. Если позволить себе… захотеть. \ Вечер Кая проходит с гложащим чувством вины. Пульсирующая головная боль все еще моментами отдается в висках и заставляет вспомнить прошедший день — к сожалению, в каждой подробности. Особенно четко в воспоминаниях всплывает то, как с его языка соскочили эти наивные слова: — Я тебя люблю. И эти искренне удивленные широко распахнутые глаза Бомгю. Его нервная улыбка. В тесном зале они находились почти тело к телу, но в тот момент Кай мог явственно почувствовать, как отдаляется от него Бомгю — сбегает. Сбегает даже взглядом, который не может сосредоточиться ни на чем, кроме его собственных ладоней. Каким же беспомощным почувствовал себя Кай. Одновременно с тем внутри него будто бы развязался какой-то узел, и стало легче дышать. Теперь же на душе все эти события лежат тяжелым грузом, и Кай не может найти себе места. Отчасти теперь он понимает Бомгю: почему тот хотел сбежать. Эти чувства слишком тяжелые, чтобы вынести на своих плечах. Такие признания грозят угрожающими поворотами, а финалы часто остаются открытыми и еще чаще — печальными. Поэтому Кай надевает наушники и инстинктивно включает песню, которую однажды отправил ему Бомгю, и собирается прогуляться — точнее бесцельно бродить по улицам, чтобы проветриться и все обдумать. На некачественной записи низкий голос Бомгю мягко минует все шумы и достигает самых потаенных и уязвимых мест — задевает за живое. Слова, столь прямолинейные и одновременно размытые в своей простоте, будто рассказывают их историю. Не о том, что происходило у Бомгю и всех его бывших. Эти песни — о том, что есть сейчас у них двоих. Или Кай просто заставляет себя в это поверить? Слишком легко одетый для такой морозной погоды Кай ощущает, как его согревают одни только мысли о Бомгю. Песня, застрявшая на повторе, будто обнимает его и заставляет ощутить эфемерное тепло, которое касается его изнутри мягко — оно не обжигает. Почему же тогда Кай так боится обжечься? Пути назад для них двоих уже нет — только вперед вместе со спонтанным признанием Кая. Или все же им суждено так глупо перестать общаться, затем стереть контакты друг друга и все воспоминания — фотографии, сувениры, даже сообщения — будто бы они никогда и не встречались в этой жизни. Горькие мысли съедают его. Из них Кай выныривает лишь когда осознает, куда пришел. По наитию он прибрел к дому Бомгю, словно это его собственное родное место. Может, он и правда — песик. Преданный, отчаянно нуждающийся в любви Бомгю, даже если он сам прекрасно понимает, что никогда не получит ее в полной мере. Не получит так, как эгоистично желает — поцелуем в губы, переплетенными пальцами, искренними признаниями, воображаемыми кольцами на безымянных пальцах. В знакомом дворе Кай замечает одинокий силуэт качающийся на качелях. В нем он сразу узнает Бомгю — и потому сначала пугается. Ему хочется развернуться и убежать, но что-то подсознательное заставляет его идти дальше. Прямо к нему. Сейчас или никогда потом. Приближаясь, Кай замечает, что Бомгю глядит в пустоту, медленно раскачиваясь на качелях и напевая себе под нос знакомую мелодию. Кай узнает в ней ту самую песню, которую только что слушал в наушниках. — Привет, — тихое и мягкое, чтобы не спугнуть. Бомгю все равно вздрагивает, и они впервые с того чертового признания пересекаются взглядами. Кай не находит в его взгляде ни испуга, ни отвращения, ни попытки сбежать — скорее искристую надежду. — Привет. Кай осмеливается сесть рядом на качелях. Они ничего не говорят друг другу. Кажется, что за них говорит тишина. Ее прорезает лишь трепетная мелодия, которую продолжает напевать Бомгю почти что шепотом. Кажется, так проходит очень много времени, и Кай не может оторвать от него взгляда. Не может позволить, чтобы на этом все закончилось. Однако подходящие слова не находятся, поэтому они продолжают сидеть на качелях — почти плечом к плечу. Словно дети, которые недавно поссорились и теперь не могут решиться, кто же наконец заговорит первым, чтобы помириться. Бомгю все же прекращает свой меланхоличный распев, и Кай на мгновение пугается, когда тот делает глубокий вдох. А затем кладет свою руку поверх Каевой — впервые осознанно, не в шутку, не по дружеской привычке — он понимает это всем своим нутром, потому что на кончиках его пальцев покалывают кожу электрические разряды. Бомгю наконец-то вновь смотрит ему прямо в глаза: в его темных радужках плескаются звезды и неописуемая нежность, к которой Кая всегда тянуло, а сейчас тянет особенно сильно. Но Кай не может себе позволить первым сократить эту дистанцию, потому что тогда не даст шанса Бомгю сбежать — ему нужен этот шанс, как никогда прежде. Кай это прекрасно понимает, хотя и с огромной горечью на душе. Оба долго молчат, осознавая все то, что между ними сейчас — лишь считанные сантиметры расстояния, но на самом деле — намного меньше. Им не нужно касаться друг друга, чтобы быть близко. Бомгю, кажется, тоже пытается найтись со словами, но в итоге им ее нужно говорить, чтобы понять, что они имеют в виду. Тишина говорит за них двоих. Это — молчаливое «я готов».