Вернутся к фанфику
ch 9. inside
20 июля 2024, 08:30Минги бездумно — снова и снова — ковыряет заусенец на правой руке. Он уже не понимает, где кровь его собственная, а где — Юнхо. Та, которая попала случайно и которую надо бы смыть, но Минги отчего-то не хочет. Боится, что пропустит момент, когда разрешат войти в палату.
Он сидит в коридоре уже не первый час. Может, третий. Информацию ему никакую не говорят даже с учетом того, что он фельдшер этой больницы. По регламенту не положено — не родственник ведь и даже не законный представитель. Поэтому всё, что Минги может, это сидеть и ждать, пока у кого-нибудь появится время переброситься с ним парой фраз в более приватной обстановке.
Минги ощущает себя разбитым. Голова пульсирует от боли, и желудок урчит, но боль другая — внутренняя — сковывает всё его существо. Его как будто действительно выпотрошили на живую — казалось бы, чему там болеть, раз зияет огромная дыра? Но нет, края этой дыры кровоточат без остановки, и фантомный звук разрывающейся плоти стоит в ушах всякий раз, когда Минги уходит в себя и отвлекается. Минута за минутой.
Он мог не успеть. Каких-то… пятнадцать, может, тридцать минут отделяли его от того, чтобы навсегда попрощаться с Юнхо, и даже если Минги ещё сутки назад казалось, что он мог быть его отпустить, сейчас он понимает — нет.
Не смог бы.
Не смог бы, потому что теперь отрицать потребность в Юнхо так — так — глупо.
Он сидит, сгорбившись. В кармане тренькает сообщение, и Минги даже не успевает подумать о том, кто это мог бы быть в такое время, как телефон начинает громко звонить на весь пустующий коридор.
— Я слушаю, — не глядя на имя, хрипит Минги. Голос безжизненный и сломленный.
— Почему ты не написал мне, Минки? Ты должен был позвонить мне сразу же! — Минги отодвигает телефон от уха, слыша оглушительные, визгливые причитания Уёна. Его голос дребезжит в телефонной трубке, и Минги, полный усталости и растерянности, чувствует раздражение.
— Его состояние тяжёлое, но стабильное. И это вся информация, которая у меня есть. Я же написал Сану.
— Ты видел его? Заходил к нему? — Уён, кажется, плачет или очень близок к этому. Минги не может точно определить, потому что никогда он не слышал в Уёне столько отчаяния.
— Нет, меня не пускают, — Минги смотрит на табличку с именем Юнхо на двери, не моргая. Сколько раз в нём возникало желание наплевать на все запреты и просто войти внутрь — не счесть. — Юридически у меня нет никаких прав.
— Как это — нет прав? Только на прошлой неделе мы относили документы в карту, там должна быть доверенность. Одна на тебя, вторая — моя. Контакты на случай чрезвычайных ситуаций… — голос Уёна стихает. Минги не понимает — то ли сам по себе, то ли от прилившей к голове крови.
— Я… не знал, — Минги хмурится.
— А как много ты на самом деле знаешь о нём, Минги?
Вопрос доходит до Минги с задержкой. По крайней мере он слышит его только тогда, когда его ладонь ложится на ручку двери и открывает её. Его встречает приглушённый свет, пиканье приборов и осунувшееся лицо лечащего врача.
— Доктор Сон, я же сказал, пока сюда нельзя. Я понимаю прекрасно ваши чувства, но по внутреннему уставу не положено, — мужчина поджимает губы.
— А я как… опекун. Доверенность в карте есть, — тихо объясняет он, заглядывая за спину врача и пытаясь разглядеть Юнхо на расстоянии. — Я не знал, доктор Ли. Можно мне… пожалуйста. Всего на пять минут.
Голос звучит надтреснуто. Минги слышит его словно со стороны — совсем не его и как будто бы даже не рядом. Где-то очень-очень глубоко внутри себя Минги так же плохо слышит и волка. Какой-то эфемерный белый шум — перманентный, пока не начнёшь вслушиваться.
Врач хмуро пролистывает карту Юнхо от начала до конца и выуживает оттуда листок с какими-то записями. Поправляет очки, пока прочитывает сверху вниз, а затем переводит взгляд на Минги.
Не мог же Уён соврать, правда?
Минги не дышит, ожидая, пока мужчина перед ним скажет хоть что-нибудь, и блокирует телефон, в котором всё ещё раздаются чужие вопросы.
— Как ты и сказал диспетчеру, был факт неполного аборта. Может, неправильно рассчитали дозу препаратов, может, организм не справился, сам знаешь. Никаких записей, где проводился аборт и что за препараты давали, — нет. Выкидыш маловероятен, омега твой доминантный, у них таких проблем не встречается, — доктор листает карту ещё раз. — Вовремя ты его, конечно. У него потом ещё раз отслойка случилась, если бы был не в больнице в таком состоянии, мы бы уже не смогли помочь, — мужчина отходит, наконец, в сторону, и невесомо хлопает по кровати Юнхо. — Почистили, поставили инфузионную систему, нужно будет колоть железо ещё с месяцок, всё, как обычно, что я тебе рассказываю. На терапию реагирует хорошо, хоть и динамики пока нет.
Минги кивает механически. Он знает всё, о чём говорит ему доктор Ли, поэтому его внимание полностью сосредоточено на Юнхо.
Таком… маленьком, бледном и безжизненном в ледяном освещении люминесцентных больничных ламп. Он, несмотря на усилия врачей, выглядит ещё хуже, чем дома. Кожа сероватая и полупрозрачная, под глазами — синяки, и волосы спутаны, как воронье гнездо. Вены практически не видны, на пальце пульсоксиметр, и куча — куча — проводов от многочисленных датчиков вокруг. Линия пульса мерно вырисовывается на чёрном экране, в самом его углу — показатель сердцебиения. Застиранная больничная рубашка съехала набок из-за присосок на груди, тыльная сторона запястья усеяна проколами от игл и катетеров.
Минги, также не дыша, осторожно берёт Юнхо за пальцы. Сдавливает их — такие ледяные и влажные — в своей большой, горячей ладони.
— Он ещё какое-то время пробудет без сознания, — доктор, явно привыкший к таким сентиментальным сценам, смотрит на них в упор. — У него сильный организм, крепкий. Будь он рецессивным, органы деторождения были бы более уязвимы, они, бывает, после такого вообще потомство иметь не могут, — мужчина пожимает плечами. — Природа проводит естественный отбор, как положено. Рецессивные и так рожают один раз в лучшем случае, а после вмешательств часто теряют возможность рожать вовсе. Зато эти, — он кивает головой на Юнхо, — плодятся. Делают аборты, когда люди годами стараются детей завести.
— Он не хочет детей, — резко отвечает Минги. Злость, которая просыпается в нём за несколько секунд, окатывает уши и шею жаром. — Это личный выбор каждого.
— Да я ж не спорю. Лучше так, чем рожать без разбору нищету. Тяжело, конечно, такой грех на душу брать, да только мы все не без греха.
— Удивительно слышать это от вас, — Минги сводит брови. — Не думал, что врачи верят в греховность и в искупление.
— Иногда ничего другого не остаётся, — доктор поправляет очки и, засунув карту под мышку, почти выходит из палаты. — Все мы обращаемся к вере, когда приходит время. Я вернусь через десять минут, пообщайтесь пока.
Пообщайтесь.
У Минги даже не хватает сил на усмешку. Он просто смотрит прямо перед собой — на Юнхо, вырывая в памяти куски из монолога доктора Ли. Что динамики нет, но организм крепкий, что успели вовремя.
Такой парадокс — Юнхо не нравится факт того, что он доминантный омега, но именно это его и спасло. Безусловно, не будь он омегой, такой бы ситуации не произошло вовсе, но Минги на самом деле не думает, что Юнхо вообще предпочёл бы какой-нибудь другой пол.
Скорее… ничего.
— Ю-ю, — шепчет тихо в пустоту, разрываемую лишь писком приборов. — Привет. Ты меня не слышишь, но я всё ещё здесь, как и обещал.
Он сглатывает комок в горле, который продолжает предательски расти. Эта… совершенно глупая ситуация, в которой они оказались, продолжает Минги лишь злить. Он много раз представлял, как приезжает с бригадой на очередной вызов и находит там Юнхо — всегда в разных обстоятельствах, но сегодня, когда такое произошло практически как под копирку из слишком бурных, тревожных фантазий, Минги готов взбить себе мозги блендером.
Чтобы никогда не сметь, никогда не видеть, никогда не чувствовать.
Но теперь это будет преследовать его ещё не один год — так настойчиво и неумолимо.
— Ты поправишься, — Минги гладит Юнхо по голове и убирает большим пальцем чёлку со лба. — Я обещаю, что ты будешь в порядке. Доверься мне ещё раз, ладно? Пожалуйста, — наклоняется и устало упирается лбом в лоб. Жмурится крепко-крепко и только так, с такого крошечного расстояния слышит очень тонкий аромат мелиссы. Его перебивают лекарства, хлорка и запах пота его, Минги, но он уже есть.
Гул в голове становится более похожим на скулёж, но всё ещё недостаточно.
— Я скоро приеду. Когда ты очнёшься, я буду здесь. Как и всегда. И больше… — Минги соскальзывает ниже, ближе к уху, — ты не останешься один. Никогда.
Он сжимает чужие пальцы сильнее и оставляет поцелуй на прохладной щеке. Смотреть на такого Юнхо — невыносимо.
Минги оказался совсем не готов к бытию пациента — всегда скупо и чопорно с другой стороны, быстро и подальше от родственников. Сейчас же ему хочется поставить на уши весь мир, только чтобы его Юнхо вернулся к нему в целости и сохранности.
Если бы датчики были подключены к Минги, прямо сейчас линия на мониторе скакала бы, как бешеная. Сердце клокочет так быстро и так больно бьётся о рёбра, напоминая о себе, напоминая, что никакой дыры там нет и что на самом деле Минги не истекает кровью. Что опасность, кажется, позади, и что можно выдохнуть, пусть и выдыхать нечего и нечем.
Минги буквально заставляет себя силой выйти из палаты Юнхо и вернуться в машину. Теперь он как никогда благодарен возможности сорваться, куда ему нужно, в любой момент — он не хочет представлять, что было бы, будь он на работе и не ответь на звонок Сана. Даже если бы Сан дозвонился, у Минги не получилось бы попасть к Юнхо так быстро.
И сейчас ему предстоит вернуться в квартиру Юнхо, чтобы найти хоть какие-нибудь документы — если они вообще имеются, — подтверждающие факт проведения аборта. Идеально было бы найти справку и названия выдаваемых препаратов в придачу к адресу больницы, но на такое Минги почему-то не надеется.
Как и не надеется на то, что сможет задержаться там надолго — пусть он там всё помоет и выстирает, в его памяти навсегда останутся ужасы той квартиры. Было бы намного лучше, если бы Юнхо согласился окончательно переехать к нему и забыть про этот несчастный отдалённый район с отвратительной репутацией.
Но пока квартира встречает его зловещей темнотой — благо, там хотя бы не тихо. Чуи начинает мяукать, как только Минги переступает порог, и даже подходит настолько близко, чтобы понюхать его штанину.
— И чучелом тебя теперь не назовёшь, — ворчит на кошку Минги, понимая, что его слова — правда. Если бы не она… — Пойдём, покормлю тебя.
Перевёрнутое мусорное ведро и разодранный пакет выдают попытку кошки раздобыть себе пропитание. И то, как животное набрасывается на корм, который Минги даже не успевает насыпать в миску, указывает на то, что Юнхо, видимо, не кормил её ещё с прошлого дня.
Минги прогоняет от себя неприятное ощущение, настырно пробирающееся под кожу — Юнхо был настолько слаб последние несколько часов, что, вероятно, просидел всё это время в ванной на холодном полу, пока кошка отиралась рядом и истошно вопила.
Минги оглядывает помещение и понимает, что не может оставить всё вот так.
Он быстро собирает мусор на кухне и моет полы в ванной, оттирая засохшие отпечатки лап то тут, то там. Вымывает коридор, протирает светлые двери от уже жёлтых кровянистых следов, снимает постельное бельё и ставит на самую долгую и холодную стирку, надеясь, что кровь отстирается без замачивания. На матрасе, к счастью, ничего не остаётся — только несколько небольших пятнышек на одеяле, поэтому Минги запихивает его в пакет и ставит около входной двери — не забыть забрать в химчистку.
Делает всё на скорую руку, не желая задерживаться здесь ещё дольше. Он заглядывает в комод в коридоре, чтобы перебрать бумажки, но ничего не находит и возвращается в спальню. На тумбе какие-то чеки и записки, внутри — чёрт ногу сломит. Минги одну за другой открывает разноцветные папки — здесь копии анализов, которые Юнхо сдавал в течение последнего года, и направления от врачей. Выписки из страховой и чеки, которые невольно заставляют Минги задумываться о том, сколько всего он на самом деле заставлял делать Юнхо без его желания.
Становится тошно.
Минги открывает очередной блокнот, ожидая увидеть там списки исследований или специалистов, но чем дальше он листает, тем больше понимает, что ему совсем не нравится то, что он видит. А ещё он понимает, что не должен это видеть вовсе, но теперь отчего–то не может просто так закрыть этот блокнот.
Больше похожий на дневниковые записи и заметки на полях.
«я ужасен. эта херня внутри меня имеет доминантный тип. это значит что мои щенки с большой долей вероятности будут тоже омегами.
я не должен иметь детей, если не хочу распространять эту гадость. плодить таких же мерзотных существ как я сам — никогда. обречь их на это жалкое существование, заставлять повиноваться, не иметь сил пойти против системы… никогда»
Минги видит, как страница, зажатая меж пальцев, начинает дрожать. Этих нескольких строк хватает, чтобы опустошить его до конца. Он оседает на пол около кровати, ощущая, как его руки слабеют, а в животе зарождается… нечто. Пока ещё непонятное, но уже колкое и болючее.
«минки подарил мне свитер. теперь я ношу его не переставая, потому что он мой самый любимый. без натуральной шерсти, потому что минки знает что у меня аллергия.
я немного завидую тому человеку, который однажды сможет назвать его своим во всех смыслах»
«сегодня ёсан-и наконец-то отдал мне ту кошечку, про которую рассказывал неделю назад! эта малышка немного строптива и не позволяет минки находиться рядом со мной, но в остальном она очень милая. теперь будет скрашивать мои одинокие вечера. минки упрямо зовёт её чучелом, думаю, поэтому он ей не нравится»
Минги не может не усмехнуться горько и тоскливо — этой записи примерно полгода, судя по тому, о чём там идёт речь. Уже тогда Чуи не была милой совершенно, но Минги до сегодняшнего дня даже не задумывался о том, почему Юнхо вообще назвал свою малышку Чуи — довольно симпатичную кошку именем огромного, лохматого и нечёсаного персонажа. А теперь Минги думает, быть может, это оттого, что он сразу же звал её чучелом…
«альфа минки очень вкусно пахнет. каждый раз когда сука внутри меня слышит его запах, она начинает скулить и действовать мне на нервы. возникает огромное желание застрелиться, чтобы не ставить минки в неловкое положение своими феромонами»
«минки настолько редко пьет что хмелеет буквально с нескольких рюмок. каждый редкий раз когда я вижу его пьяным, мне одновременно становится и очень хорошо и очень плохо. хорошо оттого что даже в таком состоянии он все ещё остается минки — никогда не позволяет себе расслабиться до конца рядом со мной и никогда не позволяет себе ничего лишнего. даже взгляда. словно боится переступить черту из-за алкоголя если посмотрит на две секунды дольше. и плохо оттого же. он постоянно напряжен и всегда в первую очередь спрашивает, в порядке ли я, прежде чем выпить. всегда как. с ребёнком. бесконечно»
Обращая внимание на дату, Минги проводит по ней подушечкой пальца. Эти две записи были сделаны с разницей в день — выходные, выпавшие на день рождения Ёсана, они провели вместе в этом году. И Минги действительно никогда не пьёт много, если рядом Юнхо, потому что знает, что контролировать себя под алкоголем становится невозможно. «Как с ребёнком» укалывает иглой, отчего ком в животе продолжает расти, словно от осиного укуса.
«сегодня их было кажется трое. приятного мало, но зато мне хорошо заплатили. я смогу отложить часть денег на оплату аренды, может даже не придется брать деньги у минки. каждый раз, когда я это делаю, я чувствую себя все хуже и хуже, и в тоже время я понимаю что пока не могу обойтись без этого»
Внутренности сжимаются. Минги хочет выжечь это из своей памяти, чтобы никогда не видеть больше, и в то же время не может заставить себя закрыть блокнот. Он не имеет прав его читать, и он бы с удовольствием услышал бы пусть и то же самое, но с уст Юнхо, однако проблема в том, что Юнхо никогда не расскажет ничего из того, что Минги только что прочитал. Ничего из того, что когда-либо его тревожило.
Ни одного из тех кошмаров, что хранят испещрённые его мелким почерком страницы.
«сегодня я снова не смог сделать это. я подумал о том, сколько новых проблем это принесет минки — никто кроме него не будет мной заниматься. и он будет скучать. я не в праве отбирать у него то, что ему так необходимо и дорого, верно? я… кажется, нужен ему»
Минги хмурится. Перечитывает ещё раз, не понимая, о чём идёт речь. Самые очевидные варианты приходят на ум, но Минги отметает их один за другим.
Юнхо… никогда.
«сегодня мы выбирали подарок ко дню рождения Минни — этой малышке уже целых три года! она стала такой большой. умная девчушка, хоть и непоседа порой.
то как минки любит этого ребенка заставляет меня думать о том, как он будет относиться к своим собственным детям? он будет хорошим отцом. самым лучшим. он сумеет научить своих детей оставаться в первую очередь людьми. если бы в моём отце был хоть один процент от минки, я вырос бы совершенно другим»
«мне больно оттого что я не могу дать ему то, что он хочет. эта… отвратительная тварь внутри меня, я ее ненавижу. она привыкла к постоянному присутствию альф, к сцепке и узлам, каждый раз она хочет все больше и больше — а мне не остается ничего кроме как повиноваться. когда тело жаждет трахаться, когда эта мерзкая животина внутри меня жаждет завести щенков и выносит мне этим мозг — я все это ненавижу.
а минки хочет семью. он хочет детей. и я не могу ему это дать, потому что я НЕНАВИЖУ.
больше всего в жизни я мечтаю о том, чтобы голос внутри моей головы заткнулся.
и я не могу снова ставить минки перед выбором — я или счастье. Он и так несчастен рядом со мной, мне хочется его отпустить»
Жалящее внутри чувство распространяется слишком стремительно. Давит на органы, вжимает сердце в лёгкие, а лёгкие в рёбра, сминает так, что альвеолы лопаются чуть ли ни ощутимо.
Минги снова чувствует тошноту. Волк наконец-то проявляет активные признаки своего существования — ему явно не по душе то, что Минги читает о Юнхо. Что Минги читает о его омеге. Ему плевать на… щенков, но ему абсолютно не плевать на Юнхо и его мысли о своей внутренней сущности. Альфа вдруг взрывается яркими запахами — Минги разминает челюсть и водит шершавым языком по нёбу, когда горечь от едкого дыма поднимается выше по горлу.
Эта запись была сделана после дня рождения самого Минги. Тогда он, кажется, выпил чуть больше обычного и снова донимал Сонхва своим нытьём по поводу Юнхо, но, если честно, он думал, что Юнхо его не слышал. И теперь, когда Минги знает, вот что всё это обернулось, он и сам становится себе ненавистен.
Это он заставляет Юнхо чувствовать себя виноватым, хотя в происходящем нет его вины. Это Минги заставляет Юнхо возвращаться к мыслям о ненависти к себе и о его предназначении, будь оно неладно.
Тупое мышление. Нет никакого предназначения, от которого люди должны зависеть.
Минги еле сдерживает себя от того, чтобы не скомкать лист и не ударить что-нибудь.
«я снова отправил ему фотки с моста. хорошо что есть удаление. нахер ему эти фотки? смотри, минки, сегодня я был там и чуть не сдох? но подумал что тебе будет больно думать обо мне, поэтому не сделал этого.
господи я несу в его жизнь только страдания, может действительно было проще уже спрыгнуть, чтобы переболело один раз»
Слово за словом впитывает в себя, как губка. Теперь Минги без труда разбирает это нечто, вытеснившее из его груди всё, до чего оно могло дотянуться.
Отвращение.
Минги давит пальцами на закрытые веки сильно-сильно — может, получится выдавить себе мозг через уши.
Каждый чёртов раз… Минги не спрашивал у Юнхо, что прячется там, за удалёнными сообщениями и фотографиями, думая, что будь это действительно важно, Юнхо поделился бы сам.
И столько раз Минги просыпался утром, видя удаления, но не обращая на них должного внимания. Не понимая, что каждое такое утро могло быть последним.
Он чувствует влагу подушечками пальцев и зло размазывает её по щекам.
Он уже столько раз мог потерять Юнхо.
«он померил черную оправу, такую, не совсем прямоугольную. похожа на трапецию. сан-и говорил мне марку но я забыл.
так вот минки в черной оправе такой милый. почему-то захотелось его потискать, вот глупое желание»
Минги выдыхает сквозь слёзы. Как эта маленькая, отличающаяся ото всех запись могла оказаться здесь, среди тонны ненависти к себе и кромешного ада?
«я ужасен. я делаю ему больно просто тем что я есть. что я глупый. бестолковый. уродливый и покалеченный»
«рядом с ним я всегда чувствую себя хорошо. он словно яркий луч света в моей тьме. мне хочется любить его больше, чем я могу себе позволить и в то же время я не хочу любить его совсем. я биомусор, и у меня нет прав делать выбор в пользу себя, когда рядом есть такие потрясающие люди как он»
— Ю…
Всхлип совсем чуть-чуть прерывает стенания волка. Совсем на крохотный миг Минги перестаёт слышать его, а потом тот заходится с новой силой, не выдерживая давления изнутри и растекающегося по венам яда.
Минги просто… старается дышать.
Юнхо очень давно не говорил, что любит. Даже как друга. Зная, как Минги относится к этим словам, он, видимо, принял решение не употреблять их вовсе, чтобы не делать больнее, и Минги не может его винить.
Читать это — невозможно. Даже если Минги знает, что речь о дружбе, мозг всё равно плавится от этих жалких «мне хочется любить его больше».
Минги не чувствует ничего и одновременно чувствует так много, что ему хочется удавиться.
«бесконечные разборки уёна с саном немного действуют на нервы, но в общем и целом ничего нового. сан опять завёл шарманку про детей, а уён всё так же отказывает ему. на самом деле кажется я могу понять обоих — уён не хочет грязнуть в пелёнках и детском питании, а сан уже успешен и богат, у него всё есть кроме семьи. я думаю, что по факту не будет никаких пелёнок — у сана столько денег, что можно нанять няню в каждую комнату их особняка, а уёна держать дома только для красоты (как будто бы сейчас не так). уён хочет карьеру, а сан настолько влюблён что не хочет ничего кроме объединённой копии себя и уёна. я слышал, что недавно сан предложил суррогатное материнство и уён вроде как намерен рассмотреть этот вариант…
не знаю.
а чем он отличается от обыкновенной беременности? те же пелёнки и заботы.
уён пошутил не хочу ли я заработать несколько лишних миллионов, и сначала я задумался, потому что это помогло бы решить многие проблемы, а потом подумал что никогда не позволю твари внутри себя иметь то что она хочет, пусть и на благо.
никогда»
«хонджун сказал, чтобы я не приближался к нему. сказал, что это переходит все границы, и минки страдает из-за меня. я действительно никогда не видел этого коротышку таким злым, он меня даже на порог не пустил.
но так ли это? то, как лицо минги меняется, когда он видит меня, я не могу не думать о том, что все ещё нравлюсь ему. он… такой очевидный. я выгляжу так же?
я жалок. я не смогу без него жить. не потому что у меня нет денег или потому что минки заботится обо мне, а потому я это я. минки — вся моя жизнь. моя юность, мое взросление, моя семья и поддержка. моя опора и часть меня. и мне снова больно что я доставляю ему столько проблем. я не знаю что значит любовь. я получаю её лишь от него, и я не уверен что могу правильно понять себя.
но если то, что я чувствую это любовь, то насколько ужасно минги себя ощущает? эта эмоция убивает»
«отчего-то я очень беспокоюсь за минки. то ли это общее состояние, что сухёк пытается со мной связаться и надоедает мне своим присутствием, то ли я ещё не отошёл от течки, но почему-то в этот раз терпеть разлуку невыносимо»
«эта тварь внутри меня… она добилась своего. мало омегам всякого дерьма по типу течек в жизни, так еще и беременность… ещё никогда я не был так близок к тому, чтобы вскрыться. клянусь, уже пора бы. я поругался c минки, потому что я не могу видеть какой он сейчас со мной. какой он… смирившийся. какой он несчастный только потому что в его жизни есть я… каждый раз мне хочется накричать на него, спросить зачем ему мёртвый груз и почему он так держится за меня, а потом…
потом я сам смотрю на него и думаю, а разве нужны причины?
я снова снова снова снова СНОВА делаю ему больно и…
я ужасен. мне бы просто сказать ему как есть — что с головой не в порядке, что я ненавижу себя самого больше, чем все на свете, и что я только и делаю что жду, пока эта крыса внутри меня сдохнет, но он не поймет. постарается понять, но не поймет.
не потому что не захочет а потому что он думает, что все всегда можно исправить.
такой…он бесконечно добрый и слишком верит в меня.
но я клянусь.
если он вернется и после того, что я ему сказал.
если он и после этого останется рядом…
я дам ему то, что он хочет. я избавлюсь от выродка внутри себя и дам минги все, что он попросит. я всё равно бесполезный. и я всё равно подыхаю без него, потому что внутренняя сука хочет его постоянно. может, если я позволю ей взять верх и тут, она успокоится? может, если я позволю минки любить себя в полную силу, то мне станет легче? оттого что я перестану мучить его? я сделаю его счастливым?
не будет ли это корыстью — уступить лишь потому, что я устал от борьбы с самим собой? как будто я прикрываюсь своим желанием дать минки то, чего он действительно заслуживает.
да и заслуживает ли он меня? я блять это целое НИЧЕГО. что я могу сделать для него? раздвинуть ноги?
я даже не уверен, что он вообще этого хочет.
теперь.
после того, что я сказал ему.
потому что тварь внутри меня захотела задеть его за живое. потому что я по итогу не достался его альфе, хотя они вместе оберегали меня всеми силами. потому что мой тупой омега разозлился, что пусть альфа минки и считал её своей, он не смог в полной мере убедить человеческую сущность подчиниться и повязать узы.
минги не пошёл на поводу у этого дерьма, а я — да.
я жалок.
завтра я собираюсь в больницу и если честно я бы хотел, чтобы минки пошёл со мной. с ним я чувствую себя в безопасности. но теперь я один потому что не сумел сдержать язык за зубами»
«мне плохо, больно, и страшно, но я заслужил.
минки не взял трубку, а я так сильно хотел услышать его. я знаю, что я не имею никакого права скучать по нему, так почему же мне…»
Минги дочитывает последние строки уже помутневшими от слёз глазами. Очевидно, крайняя запись была сделана в этот вторник — через день после ссоры.
Минги чувствует себя пустым перекаченным воздушным шаром. Если он лопнет прямо сейчас, останутся лишь разноцветные ошмётки, наверняка выкрашенные в алый. Ну, хоть кровь в нём должна остаться?
Он прижимает блокнот к груди крепко-крепко и наклоняет голову, упираясь подбородком в острый уголок книжки. Ему хочется всю эту боль, что Юнхо спрятал на этих страницах, похоронить в себе, лишь бы больше никогда этого не видеть, не слышать и не чувствовать.
В голове истерично бьются чужие слова — а что вообще Минги знает о Юнхо? Судя по всему — ничего.
Настолько ничего, что даже возникает резонный вопрос — а за что Минги Юнхо любит? Теперь, когда он одним глазком заглянул внутрь Юнхо, ему становится понятно чужое стремление найти ответ на этот вопрос.
И в то же время он злит.
Минги не нужны причины.
Так глупо и по-детски, но Минги не хочет верить, что им движут лишь инстинкты и животная составляющая. Нет.
Минги сильнее своего альфы. И именно он любит Юнхо, а не альфа хочет омегу.
Тяжесть чужих размышлений пульсирует в голове. Сколько времени Юнхо боролся сам с собой, пока Минги неосознанно внушал ему, как важны омеги? Как они прекрасны? Как ценны?
Всё это настолько дёшево, ужасно и отдаёт гнилью, что Минги хочется прополоскать рот.
Как теперь ему смотреть Юнхо в глаза? Как сказать ему о том, что друг без друга они с большой долей вероятности если не погибнут, то останутся просто пустыми оболочками? Как принести ему весть, что из-за его глупого альфы они оба обречены? Даже слова Юнхо о том, что он хочет отдать себя Минги, не делают эту ситуацию лучше.
Всё выглядит как принуждение. В лучшем случае смирение.
Альфа становится неуправляемым. Минги чувствует его феромоны не просто где-то на языке — он буквально ощущает их кожей. Солёные до горечи и крошки на зубах, отдающие влажностью и хвоей. От запаха горелого дерева глаза слезятся ещё сильнее.
Кишки будто напихали куда-то в глотку.
Практически ползком Минги добирается до унитаза, и его выворачивает наизнанку — лучше бы буквально, чтобы не так медленно сдохнуть в чужой квартире.
Спазмы перекрывают кислород — один, второй, третий, но желудок пуст несмотря на то, что кажется, будто он набит камнями. Минги морщится, потому что желчь разъедает глотку и нос, и сморкается сильно, сплёвывая вязкую, мерзкую слюну.
Глотает жадно воздух ртом, но не успевает достаточно, потому что его снова начинает тошнить. И от альфы, и от его смрада, и от самого себя.
Минги выглядит и чувствует себя ужасно, но возвращается в больницу, как обещал Юнхо. Он икает всю дорогу от рвоты и слёз, и с этим не помогает справиться ни одно средство — ни вода, ни задержка дыхания, ни попытки уговорить собственный мозг прекратить.
Документов он никаких не нашёл, но больше он в квартиру Юнхо не вернётся. Лишь затем, чтобы забрать Чуи себе, пока Юнхо будет находиться в больнице, но больше…
Он подвёл Юнхо, когда позволил себе прочитать его записи, потому что теперь Минги совершенно не представляет, что делать со всем этим. В каждом оставленном на бумаге кусочке себя Юнхо вписывал его — Минги — имя.
В голову приходит только идея обсудить всё с самим Юнхо, когда тот очнётся. И возможно — Минги очень надеется — они смогут прийти к какому-нибудь решению.
В палате Юнхо светло и тепло из-за лучей солнца, заглядывающих сквозь жалюзи. Минги снова теряется, когда видит его, но пусть прошло всего пара часов, Юнхо выглядит чуть лучше. Может, это влияет солнце, а может, работают лекарства, а может, это омега внутри него чувствует рядом альфу — Минги не знает, но ему кажется, что сейчас Юнхо просто… другой.
Когда Минги наклоняется, чтобы поцеловать в щёку, он снова еле-еле различает рыжие веснушки на ней.
— Как и обещал, — шепчет Минги, боясь потревожить.
Он садится на рядом стоящий стул и снова берёт Юнхо за руку — пальцы тоже теплее и уже не такие бледные. Он просто прижимает их костяшками к губам и держит так какое-то время, продолжая разглядывать такого безмятежного, обласканного солнечными лучами Юнхо, который даже среди трубок и мониторов выглядит неземным.
Минги не понимает, что с ним. Не понимает, как можно чувствовать столько всего по отношению к одному-единственному человеку. Не понимает, почему даже спустя столько лет невзаимности и душевной боли Минги продолжает так слепо любить.
Неужели эта та самая пресловутая надежда на светлое будущее?
— Я устал, Ю-ю. Правда, устал, — Минги пододвигает стул ближе и прислоняется щекой к боку Юнхо. — Я старался быть лучшим там, где меня не просили, и тем самым уничтожал тебя изнутри, — целует чужие пальцы и судорожно выдыхает остатки рыданий. — Столько давил на тебя и заставлял тебя делать то, что ты не хотел… сможешь ли ты простить меня, что я не в силах тебя отпустить? — чуть покачиваясь на стуле, Минги снова чувствует, как его накрывают с головой мысли Юнхо из блокнота. — Прости, что не смог вовремя остановить себя. Я виноват, что теперь мы страдаем оба. Но, быть может, — он сглатывает гулко и жмурится, стискивая пальцы Юнхо в своих собственных и прижимая их к груди, — быть может, если ты всё ещё доверяешь мне…
Он не может договорить, потому что слова никак не могут покинуть мозг и образоваться во что-то путное. Он рад, что Юнхо не слышит его и что у Минги есть возможность собрать самого себя по кускам, чтобы высказаться.
— Ты, главное, возвращайся, ладно? — прокатывается от корня языка к самому его кончику хлипкая болезненная просьба. — И я не уйду, — Минги опять целует руку Юнхо, чувствуя собственные слёзы на ней. — Я твой, Ю. Уже очень и очень давно.
Ему до бесконечности хочется, чтобы Юнхо стал свободен, но оставляет за собой наглость сказать, наконец, то, чего не смел говорить никогда.
Минги вдыхает глубоко, пытаясь выцепить из больничной вони родной и необходимый аромат Юнхо — привычный, солнечный и тёплый, такой, от которого порой щекочет нос. Минги скучает по их вкусному соцветию — по грушевому пирогу, по стопке чистого белья, высушенного в сосновом лесу вблизи костра, и по чаю из мелиссы с солёными крекерами. Интересно, их любовь… она пахла бы также?
Стала бы она слаще, если бы Юнхо открылся Минги так же, как открывается Уёну? Оседала бы лакомым вкусом на языке или растворялась вокруг? Альфа от таких предположений виляет хвостом и лает звонко, будто совсем-совсем щенок.
Как быстро становилось бы очевидно, что они с Юнхо — пара?
Минги не знает. И ему не хочется знать, если он этого никогда не получит. Юнхо… может согласиться.
Но любить в ответ…
— Ты мой самый дорогой человек, Юно, — он поглаживает согретые в его горячих руках пальцы по выпирающим косточкам. — Ты просто мой… человек, — шёпот проникает в простынь, к которой Минги прижимается губами, и тоже нагревает её. — Вся моя…
И снова не договаривает, хотя может сказать слишком много.
Окончание теряется где-то глубоко в недрах израненного сердца, и Минги на самом деле не знает, готов ли вытащить его оттуда.
Ладонь в его руке слабо сжимается. Минги сначала не обращает на это внимание, но когда показатели пульса слегка ускоряются на мониторе, выдавая себя учащённым писком, он отнимает голову от бока Юнхо и неожиданно встречается с ним глазами.
Тёмными и уставшими, с чуть пожелтевшими склерами, но Юнхо смотрит на него пристально и так кристально ясно, что Минги задумывается, а спал ли вообще Юнхо, когда он вернулся?
— Эй, привет, — влажным шёпотом произносит он и чуть привстаёт. — Я здесь.
Минги испытывает не просто облегчение — душу сразу наполняет эйфория. Он улыбается широко, когда уголки губ Юнхо чуть приподнимаются, и прижимается лбом к его груди, снова не в силах сдержать слёзы. И снова сердце не на месте, как заведённое, и снова ладони потеют — с той лишь разницей, что сейчас Минги ощущает себя необъяснимо счастливым.
Юнхо… просто в порядке.
Альфа внутри мгновенно смолкает.
— Ты здесь.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!