Вернутся к фанфику

1. Ощущение неправильности.

20 мая 2024, 13:46
Несмотря ни на что, Сынмин не всегда просыпался от холодного, стального прикосновения ножа к его горлу, притупленные чувства приходили в движение, когда неумолимый холод пробирался сквозь открытую кожу и замораживал раскаленную кровь, пульсирующую в критических венах. Того Сынмина, наивного и склонного к долгим периодам тяжелого сна, который резко просыпался только тогда, когда сталкивался с неминуемой смертью, который паниковал, ошибался, истекал кровью и плакал навзрыд после того, как все это закончилось, давно не было. Этот Сынмин… этот Сынмин уже проснулся еще до того, как парень вошел в его спальню. Как и во все предыдущие разы, шаги в очередной раз оказались ненадежным источником информации. Они были легкими и едва различимыми, как будто парень оторвался от пола и поплыл к кровати, но Сынмин был не из тех людей, которые отдают свою жизнь в руки чего-то столь неопределенного, как легкие шаги. Он почти не убирал мебель в своей комнате и постелил мраморную плитку с высокой отражающей способностью, чтобы эхо отдавалось даже от малейших помех, но было много, много других звуков, по которым можно было выследить злоумышленника. Стабильное дыхание, мягкое и трепещущее, как крылья в воздухе. Плавный глоток, то тут, то там пропадающий, но не раньше, чем он достиг ушей Сынмина. И металлический звон ножа, вылетевшего из ножен, а затем царапнувшего замок его балконной двери, которая легко открылась под прикосновением парня. Этот человек, должно быть, был самодовольным и немного удивлен этим — как и все остальные — и Сынмин не мог не чувствовать некоторого самодовольства сам. Именно так, по его мнению, могли чувствовать себя хищники, когда они наблюдали, как их добыча попадает в тщательно расставленную ловушку, вход в которую заманчив, а побег адский. Теперь он моргнул и открыл карие глаза, в них было полно страха, которого он не чувствовал, но, как только его взгляд встретился со взглядом парня, на мимолетный миг Ким почти открыл. Это был не совсем страх и не замешательство, хотя легкая складка, образовавшаяся на его лбу, указывала на обратное. Ощущение неправильности, вот что это было, как будто он — они — не должны были быть здесь, по крайней мере, не в таком виде, но это чувство исчезло прежде, чем он смог ухватиться за него. Что стало облегчением, поскольку Сынмин не мог позволить себе отвлекаться на что-то другое, когда ему нужно было быть здесь, разрабатывая грозную стратегию, чтобы избавиться от этого человека до того, как в него вонзится нож. Его ресницы затрепетали, глаза расширились и наполнились слезами и ужасом, и он прикусил нижнюю губу, позволив ей немного дрожать, все это время задаваясь вопросом, не переборщил ли он со своей скромной, испуганной игрой. В прошлый раз все сработало довольно хорошо, но прошло больше полугода с тех пор, как он косплеил безоружную, перепуганную девушку, попавшую в беду. Учитывая тот факт, что ему еще не перерезали горло, он, должно быть, неплохо справляется. Словно для того, чтобы доказать его неправоту, в следующее мгновение лезвие сильнее прижалось к его шее, порвав кожу и заставив его сдержать вздрагивание в ответ на внезапный жгучий ожог. Что ж, актерство в любом случае никогда не было его лучшим занятием. — Привет, красотка, — голос парня был низким и ломким, как будто он выплевывал слова сквозь стиснутые зубы. Но проверить это было невозможно, поскольку черная маска закрывала восемьдесят процентов его лица, оставляя видимыми только глаза, которые были мертвыми и бесстрастными, лишенными даже капли человечности. Именно такой взгляд Сынмину нравился на его убийцах. Слезы навернулись обратно так же быстро, как и появились, и с острым, как лезвие, взглядом, приставленным к его горлу, Сынмин разжал губы и устало, раздраженно вздохнул, как будто пребывание на пороге смерти было для него большим неудобством. Так и было. Даже уклоняться от смерти становилось скучно, когда человек делал это так долго, как он. И что Сынмин вообще мог сделать в этой ситуации? Обе его руки были связаны, одно запястье почти раздавлено подошвой ботинка — без сомнения, испачканной грязью, — в то время как другую руку сжимали до онемения твердые мозолистые пальцы. Кровь хлестала из-под лезвия ножа, который был сильно прижат к его яремной вене, служа молчаливым, суровым напоминанием о пределах его собственной смертности. Один глубокий порез и его коллеги проведут следующие несколько дней, ломая головы над его некрологом, пытаясь написать что-то помимо его имени и описания работы. Итак, Сынмин сделал то, что сделал бы любой здравомыслящий человек, столкнувшись с такими мрачными обстоятельствами. Повернув голову, он выгнул шею в сторону, отчего атласный воротник его ночной рубашки сдвинулся и полностью обнажил его бледную, почти светящуюся кожу. — Продолжай, — пробормотал Сынмин мягким и манящим голосом, как будто эти слова были приглашением к чему-то совершенно иному, и он скосил взгляд в сторону мужчины, прежде чем добавить, — Делай все, что захочешь. Похоть всегда побеждала там, где не хватало жалости. Их глаза снова встретились, и в темных озерах, в которых отражались его собственные карие глаза, Сынмин увидел вспышку замешательства, окутанную колючей пеленой гнева — очень много гнева — и вот она, вспышка колебания. Это длилось всего долю секунды, прошло так, как будто этого никогда и не было, но доли секунды колебания было достаточно Сынмину. За этот ничтожный промежуток времени, как раз когда режущее давление ножа немного ослабло, Сынмин молниеносно изогнул нижнюю часть тела, используя внезапную силу и угловой момент, чтобы компенсировать свое худощавое телосложение и вывести убийцу из равновесия, хотя бы на мгновение. Когда между их телами образовалась щель, он, не теряя времени, с рассчитанной точностью ударил мужчину коленом в живот, и волна тихого удовлетворения пробежала по его телу, когда парень издал удивленный, болезненный крик и опрокинулся на другую сторону большой кровати. Парень задыхался, хрипя, пытаясь вдохнуть кислород, в то время как его грудная клетка сдавливалась сама по себе, и тот схватился за живот одной рукой, пытаясь приподняться на корточки другой. Его пальцы все еще крепко сжимали рукоять ножа, и если бы он только мог заставить свое тело нормально дышать, то смог бы нанести удар… Резким, безжалостным двойным ударом в его прикрытый живот Сынмин перекинул парня через край кровати, и последовавший за этим глухой удар прозвучал для его ушей мелодией. Слишком просто. Слишком скучно. Вздохнув, Сынмин ущипнул себя за переносицу двумя пальцами — характерный жест, который он приберегал для изнурительных заседаний совета директоров — и через несколько секунд вытащил нож, который прятал под подушкой. Гримаса промелькнула на его лице в тот момент, когда он заметил пятна крови и песка на своем свежевыстиранном белье. Его так и подмывало заставить этого человека умереть ужасной смертью только за это. Легкими шагами, босиком, Ким подошел к другой стороне кровати, чтобы оценить ущерб, нанесенный его любимому комоду, поклявшись убить парня на месте, если он хотя бы повредит одну из его бесценных статуэток, когда будет падать. Ухмылка тронула уголки его губ, когда он увидел, что парню удалось только приподняться на корточки. — Что это с вами, парни-убийцы, и вы слабеете из-за красивых лиц? Вы, ребята, разве не трахаетесь? — спросил Сынмин, кончик его ножа поблескивал в темноте, когда он крутил его между пальцами. Остановившись рядом с ним, Ким бросил задумчивый взгляд на руку, которой мужчина поддерживал себя, прежде чем добавить, — Я думал, именно поэтому вы в первую очередь стали ассасинами. Я слышал, что мрачная, таинственная атмосфера и вся речь «У меня на руке кровь невинных» действительно заводит некоторых людей. Не обращая внимания на насмешки, парень оставался на корточках, неподвижный, как статуя, мышцы его тела дрожали от напряжения, как максимально сжатая пружина, готовая сорваться в любой момент, и если бы не смертельно белые костяшки пальцев, сжимающие рукоять ножа, все еще зажатого в пальцах мужчины, Сынмин совершил бы роковую ошибку, предположив, что парень пытается собрать с духом чувства после жестокого удара в живот. Это, должно быть больно, в этом не было сомнений, и синяк, бесформенный и гротескный, вероятно, расползался под жесткой кожей тонкой куртки, как раз над тем местом, где у парня соприкасались живот и печень. Но Сынмин не был дураком; ему не нужно было смотреть в затуманенные глаза парня, чтобы понять, что он ждал. Ждал, как хищник, повернувшийся спиной к добыче. Ждал, когда добыча двинется вперед, ободренный отсутствием реакции и на мгновение забыв о своем месте в естественной иерархии. Он ждал, ждал, когда Сынмин подойдет ближе. Ближе. Сынмин действительно подобрался близко — в конце концов, было бы невежливо отказывать в просьбе гостя — и, как он и ожидал, парень развернулся, вскочил с корточек и взмахнул ножом, лезвие со свистом рассекло воздух. Он был быстр, но Сынмин был быстрее, и со скучающим выражением лица Ким схватил руку парня с ножом, заломил ее ему за спину и нанес резкий удар ногой под колени, прежде чем тот смог полностью выпрямиться, заставив его снова опуститься на колени. Парень предпринял несколько тщетных попыток схватить Сынмина другой рукой, но его неистовые движения со скрежетом прекратились в тот момент, когда кончик ножа прижался к его горлу. Все закончилось в течение пяти секунд, прежде чем Сынмин смог почувствовать столь необходимый прилив адреналина в крови. Скучно, как он и говорил. Ким ткнул большим пальцем в центр запястья парня, издав напряженный звук, напоминающий стон и гримасу, и вскоре пальцы разжались, и нож выскользнул из руки парня. Продолжая прижимать свой собственный нож к шее убийцы, Сынмин медленно наклонился, поднял нож парня и отбросил его прочь — далеко, далеко от них обоих. Невероятно громко зазвенел металл по мраморному полу, и к тому времени, когда звук стих, превратившись в ничто, Сынмин схватил парня сзади за шею и прижал его лицом к земле. Гнев клокотал где-то глубоко внутри него, пробуждаясь, как древний зверь ото сна, но Ким загнал его обратно, прежде чем тот смог взять верх. Он на собственном горьком опыте убедился, что поддаться первобытной ярости означает поставить крест на всем остальном, включая свою жизнь. Удерживая правую, теперь пустую, руку парня согнутым коленом, Сынмин устроился на его спине, прекрасно понимая, что если бы парень захотел, он мог бы легко сбросить его с ног рассчитанным движением. Но у Сынмина был нож, а у того его не было, важное различие, которое он прояснил, запустив пальцы в длинные волосы мужчины и откинув его голову назад по болезненной дуге, чтобы обнажить гладкую колонну горла парня во всей его смертной красе. — Тебе следовало убить меня, когда у тебя был шанс, — прошептал Сынмин, не отрывая взгляда от безжизненного взгляда парня и от капель крови, бисером стекающих по лезвию. Тот что-то пробормотал в ответ, без сомнения, ругательство, но все его слова были бессвязными и приглушенными из-за маски. Любопытствуя, Сынмин разрезал тонкий ремешок, которым она крепилась, оставив при этом неглубокий порез, а затем откинул лицо парня еще дальше назад, чтобы лучше рассмотреть, когда маска упала на пол. Он был не тем, кого он узнал, это многое стало ясно Сынмину в одно мгновение; ему не нужно было просматривать свою обширную базу данных известных убийц, живых или умерших, чтобы убедиться в этой вопиющей истине. Этот человек был либо новобранцем на своем первом или втором задании, либо он был достаточно опытен, чтобы прятаться все эти годы. Судя по его невпечатляющим боевым приемам, скорее всего, первое. Сынмин разочарованно сжал губы в тонкую линию. Все убийцы, которые приходили за ним раньше, были крепкими и угрожающими, искусными в боевых искусствах, названия которых он еще не слышал, или владевшими оружием с такой холодной, быстрой точностью, что заставляли Сынмина шататься и хватать ртом воздух, учащенное сердцебиение и прилив адреналина, прилив пока он не почувствовал себя хорошо и по-настоящему живым. Он — парень примерно того же возраста, что и Сынмин, который орудовал невзрачным заурядным ножом и которому потребовалась милления, чтобы оправиться от мягкого удара ногой в живот — показалось оскорбительным. Сынмин перерезал бы тому горло и вскоре снова уснул, если бы взгляд парня не скользнул к нему в следующее мгновение. Эти глаза заставили Сынмина задуматься — или, точнее, отсутствие каких-либо чувств в этих глазах. Все остальные черты лица, по большей части симпатичные, были искажены яростью и болью: губы сжаты в тонкую линию, мышцы на плотно сжатых челюстях тикают, ноздри раздуваются от гнева. Понятно, что в глазах парня тоже был гнев, затуманенный и острый, как лезвие ножа, но почему-то он казался поверхностным. Как будто парень пытался напустить гнева в свои глаза просто ради этого, и вынужденная эмоция чаще всего уходила, чем нет, подобно воде, стекающей со скрипучих дождевых ботинок, неспособной проникнуть глубоко внутрь. То, во что превратился этот гнев, было ничто — небытие. И когда уголок рта парня приподнялся в ухмылке, Сынмин замер, когда фантомная боль пронзила всю длину шрама над ключицей и снова заморозила кровь в его венах. — Знаешь, ему нужны твои глаза, — слова были всего лишь шепотом, затерянным за затрудненным дыханием парня, но Сынмин услышал их громко и ясно, и, крепче вцепившись в волосы парня, он прижал лезвие ближе, повернув его так, чтобы кончик впивался прямо в кожу. — Что? Что ты сказал? Ухмылка стала шире. — Ему нужны твои глаза. Твоя родственная душа. Желудок Сынмина наполнился желчью, подтекст, стоящий за этими словами, на мгновение почти вызвал у него тошноту, и он сильно стиснул зубы, решив терпеть тупую боль, пульсирующую в челюстях, чем доставить парню удовольствие видеть, как он колеблется. В его словах звучала насмешка, тихая и приглушенная, такая, которую люди используют, рассказывая «правдивую» страшилку толпе слушателей с широко раскрытыми глазами. Но в их мире для небольшого меньшинства людей наличие родственной души вполне может быть сказкой прямо из ночного кошмара. Кошмар, который им приходилось переживать день за днем, если им везло, пока он в конечном итоге не убивал их. Для некоторых людей, происходивших из семей, пропитанных древними традициями, или просто воспитанных на ненужных, счастливых историях любви, найти родственную душу было чудесным делом, наполненным чудесами, звездной пылью и волшебством. Для этих людей не было ничего лучше, чем связать свои души с кем-то другим — с тем, кто буквально жил и умер бы вместе с ними. Даже если подавляющее большинство связанных узами родства душ разлюбили и изменили друг другу, в конце концов, все равно было отрадно сознавать, что когда они умрут, кто-то умрет вместе с ними. Им не пришлось бы отправляться в опасное путешествие в загробную жизнь в одиночку; они сделали бы это с кем-то, кого когда-то любили или до сих пор любят. С другой стороны, были люди, которые избегали или прямо-таки содрогались при мысли о том, что у них есть родственная душа, считая их скорее неудобством, чем чем-либо еще. Для них было глупо жаждать родственной души — кого-то, кто мог любить их, а мог и не любить, и мог даже без колебаний воткнуть нож себе в горло просто назло, чтобы убить их обоих. Лучше было найти кого-то, кому можно доверять, влюбиться в него и провести остаток своей жизни, короткой, но счастливой, в его компании. Если они оказались родственными душами, отлично. Если они не оказались родственными душами, все равно здорово. Эти люди изо всех сил старались избежать встречи со своими родственными душами и случайного переплетения душ, либо надевая специальные контактные линзы, чтобы не закрывать свои естественные глаза, либо, как в случае с Сынмином, нанимая убийцу, который сразу же убивал их предназначенную им вторую половинку. Когда он был очень молод и все еще полон детских возможностей, Сынмин принадлежал к первой категории людей, которые мечтали и рисовали лицо своей воображаемой второй половинки на обороте своих блокнотов, проводили ночи, фантазируя об их первой встрече, первом поцелуе и всех других первых разах, и торжественно клялись во сне никогда, никогда не предавать свою вторую половинку. У них была бы замечательная совместная жизнь, и когда они, наконец, умрут, они держались бы за руки. Они бы. Все его мечты обратились в прах в тот день, когда наемный убийца пришел убить его в первый раз, сразу после того, как пробило полночь в день его восемнадцатилетия. Подарок от твоей второй половинки, сказал человек в маске, и Сынмин кричал, истекал кровью и боролся, нож дрожал в его неуклюжих пальцах, и когда мужчина, наконец, рухнул в лужу собственной крови, он плакал, плакал и плакал, пока не перестал. После этого он больше ни о чем не мечтал. Может быть, когда его суженый больше не будет дышать с ним одним воздухом, он это сделает снова. Глаза? Он хотел глаза Сынмина? Ким заставил бы его пожалеть о том дне, когда он даже подумал о том, чтобы прикоснуться к нему пальцем. — Тебе разве не интересно, кто он? — отвлекшись от мыслей о мести, внимание Сынмина переключилось на парня, все еще находящегося в его руках, и, вонзив нож глубже, он выплюнул ответ: — Меня не интересует тот, у кого не хватает смелости прийти и убить меня самому. В ответ он получил пожатие плечами и задумчивое хмыканье, как будто они обсуждали тривиальную тему. — Ты знаешь, он не любит, когда ему лгут, твой соулмейт, — сказал парень, в его тоне, как и раньше, слышались насмешки. — Один из Секачей сказал ему, что ты мертв, убит в смертельной схватке, в результате которой вы оба получили серьезные ранения, и доказательством его заявления было то, что он жив. В конце концов, он был единственным, кому удалось сбежать от тебя. Шрам на ключице Сынмина запульсировал при воспоминании, и бессознательно Ким сдвинул воротник ночной рубашки, чтобы скрыть его, проведя пальцами по неровным краям, оставленным зазубренным лезвием. — Я даже не знаю, почему он почувствовал необходимость солгать. Метка Души не исчезла с пальцев твоей второй половинки, и я уже сказал твоему соулмейту, что ты все еще жив, — продолжил парень, очевидно, в надежде, что чем дольше он будет говорить, тем дольше останется в живых, — И теперь твоя вторая половинка хочет получить твои глаза в качестве своего личного трофея. Я хотел увидеть их своими глазами, хотя… — его взгляд встретился с взглядом Сынмина, бесстрастным и темным, — в них нет ничего примечательного. На самом деле, довольно скучные. Вырезать его будет непросто. — Заткнись, — Ким стиснул зубы, покончив с этим человеком и абсолютно покончив со всей этой беспечной шарадой, которую разыгрывал этот человек, притворяясь, что его жизнь не в руках Сынмина. Притворялся, что все контролирует он. Сынмин собирался убить этого человека и выбросить его тело с балкона прямо в бассейн, где оно высохнет и станет оболочкой того, чем оно когда-то было, но оставалась последняя вещь, которую ему нужно было проверить. Он кивнул в сторону пола, где лежала другая рука парня, расплывшаяся, как пятно черных чернил на белом мраморе. — Сними перчатку. — Почему бы тебе не сделать это самому? Боишься, что я отравлю тебя? — парень насмехался, но Сынмин не обратил на него внимания. Он выпустил волосы парня из своей хватки, позволив голове упасть на пол, и продолжил прижимать колено и нож к руке и горлу парня соответственно, с неумолимой и беспощадной силой. Вопреки ожиданиям Сынмина, на парня, казалось, не подействовало резкое усиление давления; все его черты разгладились и расслабились, ни намека на боль, которая охватила их ранее. Широко ухмыляясь, убийца не сводил глаз с Сынмина и повернул лицо ровно настолько, чтобы тот мог открыть рот. Зубы прикусили кожу на кончике указательного пальца, и, откинув голову назад, он стянул перчатку с руки, прежде чем выплюнуть кусок ткани на пол. Сынмин увидел это еще до того, как парень полностью снял перчатку. Черная полоса выделялась на бледном фоне худых пальцев, ее темнота была зловещей, как взгляд в саму бездну, и Сынмин отвел глаза, прежде чем смог утонуть в этой мерзости. Эта черная полоса была единственным подтверждением, в котором он нуждался, чтобы оправдать лишение человека жизни. Он бы не сделал этого, если бы она была золотой. Прижав кончик ножа к горлу парня, Сынмин приготовился к убийству, тяжело сглатывая, кровь стучала у него в ушах, ритм нарастал крещендо, как барабан войны племени, наполняя атмосферу бешеным, затаившим дыхание предвкушением, и ожиданием, ожиданием того, что обрушится, как гром, при последнем ударе. В глазах убийцы, когда он смотрел на Сынмина, не было паники, только рябь тихой покорности, даже когда ухмылка на его губах растянулась еще немного, дразня до последнего вздоха. Но как раз в тот момент, когда Ким собирался вонзить нож глубоко, возможно, по самую рукоять, в шею парня, он почувствовал это снова. Это проклятое чувство неправильности. Его брови нахмурились, движения слегка замедлились, и в мгновение ока все было потеряно. Доля секунды колебания. И теперь это будет дорого стоить ему. Пытаясь восстановить хотя бы каплю контроля, который он потерял, Сынмин сделал движение, чтобы убить парня быстрым ударом в шею, но прежде чем он смог хотя бы разорвать кожу, пальцы обхватили его запястье, и убийца перевернул его на пол, превратив резкий удар в неглубокий порез. Брызнула кровь, окрасив обнаженную шею Сынмина в красный цвет, когда он упал, ударившись головой о мрамор, и перед глазами вспыхнули звезды. Его разум пошатнулся, ошеломленный и сбитый с толку внезапным поворотом событий, и он поспешил перекачать кровь, кислород и адреналин в свое тело, разрываясь между формулированием подходящего ответа на несметное количество неприятных состояний, соперничающих за его внимание. Боль, пронзившая его поясницу, тупая боль, распространившаяся по голове, онемение в запястье, которое было раздавлено коленом парня, и тяжесть, которая вскоре после этого навалилась на его тело, вызвав у него разочарованное ворчание. Игнорируя это, все его лицо исказилось в гримасе в тот момент, когда он понял, что крошечная капля крови упала на его нижнюю губу. Кровь убийцы. Желание стереть это и сплюнуть с отвращением для пущей убедительности было непреодолимым, но если он не хотел выпустить нож, который прижимал к горлу парня, возможно, его единственный шанс на выживание, ему лучше потерпеть. Несмотря на то, что их позиции поменялись местами, и к его горлу был приставлен нож, Сынмину доставляло извращенное удовлетворение наблюдать, как парень прижимает руку к собственному горлу, чтобы остановить кровь, свободно сочащуюся из глубокой — но недостаточно глубокой — раны, идущей от кончика уха к изгибу шеи. Теперь взгляд парня не испытывал недостатка ни в чем. В глубине его глаз бродила ярость — чистая, животная ярость — сопровождаемая тонким, искушающим шепотом возбуждения. Завеса небытия, скрывающая истинную природу этого человека, наконец-то была разорвана, и вопреки себе, Сынмин ухмыльнулся, приветствуя адреналин, который в ответ хлынул по его телу. Интересно. Он осмелился бросить взгляд на нож, который был прижат к неглубокой ране на его собственном горле. Неудивительно, что у парня был при себе еще один нож — убийцы, как правило, обладают арсеналом оружия, соответствующего их настроению и потребностям, — но удивительно, что Сынмин совершил ошибку, не убрав все из них в тот момент, когда поставил парня на колени. Притупленные чувства. Ошибка новичка. Шесть месяцев относительного покоя могут сотворить такое с человеком. Он снова перевел взгляд на убийцу. Его собственный охотничий нож был прочным, с широким лезвием и заостренной кромкой, и одним ударом Сынмин мог перерезать несколько жизненно важных вен, пульсирующих на горле парня. Но у ножа убийцы, стилета из всех возможных, было тонкое, длинное лезвие, и для парня было бы детской забавой вонзить его глубоко и разорвать жизненно важную вену, ту, над которой покоился его кончик. Если они оба не хотели умереть сегодня ночью, не меньше, чем от рук друг друга, кто-то должен был это сделать, и, судя по маниакальной ярости, исказившей красивые черты лица убийцы, это, вероятно, был не он. — Чего ты хочешь? — Сынмин процедил сквозь стиснутые зубы, пальцы его свободной руки сжались в кулак, и если бы его не удерживали, он бы определенно ударил парня, к черту последствия, как только тот наклонился ближе. Кровь капала из горла убийцы на кожу и атлас, и металлический привкус, смешанный с запахом кожи и чего-то землистого, вызвал у Сынмина сильную тошноту без видимой причины. Его чуть не вырвало, когда парень схватил его за подбородок теплыми пальцами, пропитанными свежей кровью. — Чего я хочу? — прошептал убийца с задумчивым выражением лица, когда провел большим пальцем по нижней губе Сынмина, размазывая — нет, вытирая — там капельку крови, прикосновение было таким нежным, что по лицу Кима прокатилась волна замешательства. Его дыхание стало тяжелым, затрудненным и прерывистым, как будто парню внезапно удалось одним прикосновением вытянуть весь кислород из его тела. Взгляд убийцы на мгновение метнулся к Сынмину, и широкая улыбка заиграла на его губах в ответ на шок, от которого глаза Кима чуть расширились. Сейчас он, должно быть, выглядит как настоящая девушка, попавшая в беду, одетая только в ночную рубашку и борющаяся с убийцей, уязвимая во всех отношениях, но Сынмин глубже прижал нож к горлу парня, игнорируя боль от укуса, который он получил в ответ, чтобы напомнить убийце, что он был кем угодно, только не уязвимым. Чтобы напомнить себе, что он хоть в чем-то уязвим. — Прекрати. Прикасаться. Ко мне. Большой палец отодвинулся от его губ и слегка коснулся уголка рта, но хватка на его подбородке усилилась, пальцы впились в плоть и обречены были оставить синяк. — Знаешь, я был очень заинтригован, когда они рассказали мне о тебе, — парень наклонил лицо Сынмина сначала в одну сторону, потом в другую, оценивая его прищуренным, равнодушным взглядом. — Тот, кого никто не мог убить более шести лет. Тот, кто убил всех, кто пришел за ним. Честно говоря, я ожидал кого-то крутого и… но ты… Парень не закончил предложение, позволив своим словам кануть в никуда, но ему и не нужно было. Разочарования, отразившегося на его лице, было достаточно. Очень жаль. Сынмина не волновало, считает ли его крыса из канализации достойным похвалы или нет; это было бы оскорблением само по себе, если бы это было так. Ким собирался сказать именно это, возможно, после того, как плюнет парню в лицо, но все его предполагаемые ответы превратились в сдавленное ворчание, когда убийца наклонился ближе, коленом вдавив руку Сынмина, как шрапнель. — Итак, как ты их убил, принцесса? — спросил парень, обводя взглядом лицо Сынмина, и его дыхание, теплое и с привкусом сыра, овевало рот Кима с каждым произносимым шепотом словом. — Ты соблазнял их в свою постель своими дрожащими губами и глазами лани, а затем убивал их, когда они были наиболее… уязвимы? — Чего ты, блядь, хочешь? — Сынмин повторил, заставляя себя выдержать взгляд парня, хотя все, чего он хотел, это отвернуть голову и блевать на пол. — Продолжай нести чушь, и ты точно узнаешь, как я убил всех остальных. Глаза убийцы опустились к ножу, прижатому к его собственному горлу, как будто он только сейчас заметил это, и с ухмылкой, которая абсолютно не скрывала ярости, тикающей в его челюсти, он обхватил пальцами запястье Сынмина и глубже вонзил лезвие себе в горло. Хлынула кровь, красные капли расцвели на бледном горле парня, как россыпь рубинов. — Давай. Делай, что хочешь, — убийца что-то пробормотал, а затем провел кончиком своего ножа по горлу Сынмина, ровно настолько, чтобы оставить тонкий порез. — И я сделаю все, что я захочу. Даже без жуткого подтекста в словах этого человека — и его действиях — Сынмину уже было ясно, что единственный способ ему — им — выбраться из этого необычного затруднительного положения — в мешках для трупов — если только не было другой, менее неприятной и крайне нежелательной альтернативы. Судя по ухмылке на лице убийцы, несмотря на засохшую кровь, покрывающую целую половину его шеи, не было бы слишком надуманным предположить, что парень был готов умереть так же, как убивать. Это было неудивительно; до тех пор, пока Секачам удавалось убивать свои цели, они или ближайшие их родственники получали солидную сумму денег. Но Сынмин, несмотря на то, насколько безжизненной на самом деле была вся его жизнь, хотел жить — переживать этот кошмар, преследующий его, пока он не прикончит его или сам не покончит с этим. Сынмин глубоко вздохнул, очистил свой разум от бесполезного хлама и ослабил давление на горло парня. Этого было достаточно, чтобы обозначить его готовность к переговорам. — Что тебе нужно? — спросил он ровным голосом, без малейших признаков гнева. — Скажи мне. Я могу дать тебе все, что ты захочешь. Тебе нужны деньги или ты… — глаза убийцы на мгновение расширились, зрачки расширились и завертелись от такого глубокого голода, что это на несколько секунд застало Сынмина врасплох. Ну конечно. Конечно. Ему захотелось рассмеяться. Он почти рассмеялся. — Деньги? — спросил парень, позволив оттенку насмешки проскользнуть в его словах. — Ты собираешься убивать людей за деньги? В этом был смысл, конечно, был, но это не означало, что это не было… разочарованием. Секачам душ платили очень хорошие деньги за их услуги; никто не стал бы убивать предназначенную ему вторую половинку ради своего клиента, что само по себе богохульный поступок, риск быть заклейменным обществом изгоем и получить черную полосу, верный признак медленной смерти, вдобавок ко всему, если бы выгоды не стоили того. Деньги доводили людей до безумия, Сынмин знал, но тот факт, что деньги были движущей силой действий этого человека, был… ну, это была его собственная вина, потому что он ожидал чего-то большего, возможно, скрытой вендетты против него лично, которая могла бы объяснить неуловимую силу, которую Сынмин чувствовал, тянувшую его прочь от этого человека. Его презрение и разочарование настоящими мотивами этого человека были очевидны на его лице — в легкой усмешке в уголках губ, в прищуренных глазах, которые он не мог не закатить, и недоверчивой усмешке, слетевшей с его губ. Ухмылка не исчезла, даже когда лезвие, прижатое к его горлу, царапнуло сильнее, вытягивая свежую кровь из заживающих ран. — Да. Я убиваю людей за деньги, — сказал парень, подкрепляя свои слова зубами. — Суди меня сколько хочешь, принцесса. Это единственное, что такие люди, как ты, которые всю свою жизнь купались в деньгах, умеют делать лучше всего, когда дело касается людей, у которых их нет. Нехватка денег была понятием столь же чуждым Сынмину, как и любящая вторая половинка, и если бы он мог, то поднял бы руки в знак капитуляции. — Хорошо. Прекрасно. Если тебе нужны деньги, я могу дать тебе денег. Сколько тебе нужно? Убийца склонил голову набок. — Сколько ты можешь мне дать? — Больше, чем ты получил за… за мое убийство. Вдвое. Даже втрое. — За предательство кого-то, по крайней мере, такого могущественного, как твоя вторая половинка, приходится платить, — парень ответил, выговаривая каждое слово, как будто Сынмин был особенно туп, и холодное лезвие прижалось к щеке Кима, кончик задел верхушку уха, когда он добавил, — Мне нужно больше. Давай в пять раз больше. — Ладно, хорош… — Каждый месяц. Сынмин сделал паузу, ошеломленный, и его челюсть отвисла сама по себе, открываясь и закрываясь, пока он пытался придумать подходящий ответ. Это была куча денег, намного больше, чем он был способен получить, не вызывая подозрений. Ким все еще мог бы получить это, конечно, он бы это сделал, но это определенно вызвало бы вопросы, и если бы Ким не обращался с ними очень осторожно, это породило бы новые, которые прорастали бы подобно сорнякам и лианам, пока не задушили бы его заживо. Тяжело сглотнув, Сынмин ответил, одним словом раскрыв свое финансовое будущее. — Хорошо. Взамен… — он сильнее прижал свой нож к горлу убийцы, не обращая внимания на пузырящуюся кровь, — …ты должен быть здесь. Брови парня нахмурились, глаза сузились, и на его точеных чертах отразилось явное замешательство. Сынмин тоже был в замешательстве. Его требование было непонятно даже ему самому, и все, что он знал, — это то, что ему нужно держать этого человека в поле зрения. Он не был суеверным человеком, но в мире, где души переплетаются, а люди становятся мишенями, было бы глупо игнорировать шепот чувства, которое он ощутил дважды за несколько минут — чувство, что с этим человеком что-то не так. Он не собирался выпускать этого человека из поля зрения, пока не разгадает язык судеб. Игнорируя растерянный взгляд парня, Сынмин продолжил. — Я хочу, чтобы ты оставался здесь, в моем доме, днем и ночью. У тебя будут твои деньги и вся роскошь, о которой ты даже не мечтал в своей жалкой маленькой жизни, но в обмен — в обмен, ты должен остаться здесь, ты должен делать то, что я говорю, и ты должен — ты должен защищать меня. Я хочу, чтобы ты был на поводке, как мой собственный сторожевой пес. Тишина, ставшая еще более зловещей из-за легкой темноты, окутывающей комнату, и прерываемая только отдаленным стрекотанием сверчков и эхом их общего дыхания, была всем, что он получил в ответ. Ким был уверен, что парень откажется и в следующее мгновение перережет ему горло даже за то, что приравнял его к животному, и, движимый этой мыслью, Сынмин крепче сжал нож, готовя свой разум и тело к убийству. Он собирался умереть, но забрал бы с собой этого человека, еще одного отвратительного Секача, стертого с лица Земли, и даже если Джисон и Феликс ничего о нем не знали, они, по крайней мере, знали его… Дикая череда его мыслей со скрежетом остановилась, опрокинувшись на бок и оставив его разум рассеянным, когда убийца рассмеялся. Это был насыщенный, низкий звук, такой хриплый, что напомнил Сынмину о сухости в его собственном горле, и его глаза расширились от легкой паники, когда парень поднялся и отошел в сторону. Наконец—то освободившись от растущего давления худощавого, мускулистого тела убийцы — по крайней мере, на четверть — и тошнотворного запаха, который шел вместе с ним, глубокий вздох сорвался с губ Сынмина. Колено убийцы все еще впивалось в его руку, но стальное давление тонкого ножа исчезло, и кровь из порезов на его шее сама проложила дорожку по коже. — Ты хочешь наемного убийцу в качестве телохранителя? — пальцы парня, все еще сжимавшие руку Сынмина с ножом, сжались, ногти впились в кожу, потекла кровь, пока нож не выскользнул из рук Кима и не упал на его ночную рубашку. Сынмин наблюдал, с замиранием сердца от полного ужаса, как парень поднял его и, рассчитав прицел, бросил с такой точностью, что он вонзился в центр деревянного изголовья за кроватью Кима, фибровая рукоять завибрировала от удара. — Ты хочешь, чтобы я был твоим сторожевым псом на поводке? Сынмин должен был умереть сейчас. Он был уверен в этом. Теперь у Сынмина не было ножа, даже свободной руки, чтобы нанести удар или хотя бы вытереть кровь с собственной шеи, пока она не запачкала его ночную рубашку, в то время как у другого был тонкий клинок, смертоносный кончик которого был заточен для разрыва жизненно важных органов одним точным ударом. Он был дураком; Ким должен был убить человека, когда у него был шанс, вместо того, чтобы испытывать облегчение, когда лезвие исчезло из его горла. Он просто надеялся, что его коллеги не будут слишком сильно обижаться на него за то, что Сынмин умер и оставил им организацию, которой нужно управлять, кучу дерьмовой бумажной работы и писать ужасный некролог. Прежде чем он смог зажмуриться и начать молиться — или, лучше, начать разрабатывать новую стратегию выживания — убийца взял свой собственный нож и метнул его, как и раньше, позволив ему рассечь воздух и вонзиться в изголовье кровати, всего в дюйме от охотничьего ножа Сынмина. Парень отпустил руку Сынмина, убрал свое колено с руки Кима, а затем выпрямился, зевая и потягиваясь, как будто они были в разгаре вечеринки с ночевкой и он собирался уйти на ночь. Сынмин тоже вскочил, переводя взгляд с ножей в изголовье кровати на парня, и сделал осторожный шаг к первому, спрашивая: — Во что ты играешь? Парень взглянул в его сторону и в мгновение ока преодолел расстояние между ними двумя большими шагами. Сынмин стоял на своем, не позволяя прижать себя к комоду, и затаил дыхание, когда на него нахлынул отвратительный запах крови, кожи, земли и сыра. Его рука пульсировала, без сомнения, в красно-синих синяках, а порезы на шее горели, их жгло, как будто кожу кололи сотней булавок, но, несмотря на все это, несмотря на всю боль, разливающуюся по его телу, единственное, на чем его разум мог сосредоточиться, так это на том, что он никогда не чувствовал себя более живым, более проснувшимся. Хотя это было чувство трепета, по крайней мере, Ким чувствовал что-то, а не ничего. Для него все было предпочтительнее скуки. Даже смерть. — Интересно, — убийца склонил голову набок, рассматривая его настороженным взглядом, истинные эмоции снова были скрыты за завесой небытия. Несколько секунд они просто оценивали друг друга, карие глаза пытались заглянуть за черную пелену и наоборот, пока кровь сочилась из их ран, не в силах привлечь ни капли их внимания. За это время Сынмин просмотрел список всех приемов, которые он мог использовать, чтобы уложить этого человека голыми руками — он не сомневался, что тот делал то же самое — и пришел к единственному выводу: это было бы бесполезно, если только Сынмин не хотел оказаться в той же ситуации, что и раньше. Убийца, очевидно, пришел к тому же выводу, потому что в следующее мгновение он протянул руку вперед. Внезапное движение заставило Сынмина вздрогнуть, пальцы потянулись за ножом, которого у него не было, а рот скривился в гримасе, как только его взгляд опустился на руку парня, покрытую и, без сомнения, липкую от темной крови, прежде чем задержаться на черной полоске, обвивающей безымянный палец убийцы. — Я принимаю твое предложение. Взгляд Сынмина метнулся к нему, глаза сузились, чтобы обнаружить намеки на обман, которые должны были быть там, и его подозрения только усилились, когда парень ухмыльнулся, очевидно, очень довольный таким поворотом событий. Что-то было не так. С этим человеком что-то определенно было не так. Его настроение менялось быстрее, чем Сынмин мог уследить, переходя от гнева к веселью, затем к бездне, а затем обратно. Его глаза… его глаза были безжизненными, как будто кто-то вырезал их из мертвого тела, надел на живого человека и теперь заставлял его проявлять эмоции, которые они давно разучились. И раны. У него была глубокая рана на одной стороне горла, которая теперь была покрыта запекшейся кровью, и, учитывая, что она была недостаточно глубокой, чтобы отправить человека прямиком на путь в загробную жизнь, но она все равно была глубокой, прямо сейчас, должно быть, было адски больно. Не было никакого смысла в том, что этот человек был способен ухмыляться. Казалось, что наряду с проявлением стабильных эмоций он также забыл, как их чувствовать. И с Сынмином тоже определенно было что-то не так, потому что его разум, вместо того, чтобы разработать надежный план по приобретению ножей, обдумывал условия их сделки. Это было бы не так уж плохо, не так ли? Держать убийцу в качестве телохранителя? Помимо вездесущей угрозы того, что парень набросится на него и перережет ему горло глубокой ночью, наличие Секача в качестве его телохранителя будет — должно быть — иметь свои преимущества. Он мог бы получить обещанные деньги под видом частной охраны, что оказалось бы правдой, если бы кто-нибудь слишком много разнюхивал, и этот человек — этот человек знал того, которому суждено было стать родственной душой Сынмина. Если в его предыдущих словах была хоть капля правды, этот человек встречался с ним, и с помощью нескольких осторожных манипуляций Ким сможет выяснить, кто это был. Он никогда раньше не хотел знать, но теперь, когда представилась такая возможность, он не мог подавить волну любопытства и гнева, которые поднимались внутри него. — Хорошо. Тогда договорились, — ответил Сынмин, держа руки прижатыми к бокам. Он не собирался прикасаться к парню только потому, что они заключали катастрофическую сделку. Ни за что. Почувствовав отвращение, убийца опустил руку и сунул ее в карман своих кожаных штанов. — Ким Сынмин, — сказал парень, его голос был медленным и обдуманным, как будто он пробовал имя на вкус, и, напоследок кивнув, отступил, оставив Сынмина стоять возле комода. — Подожди, — ответил Ким, протягивая руку, чтобы остановить парня, и отдернул ее в тот момент, когда осознал идиотизм своих собственных действий — и волну паники, охватившую его при мысли об уходе убийцы. Прочистив горло, он сделал шаг к парню. — Ты… как тебя зовут? Ты знаешь мое, будет справедливо, если я узнаю твое. Улыбка, широкая и безудержная, растянувшаяся по губам убийцы, была подобна полосе лунного света на его затененном лице, ее блеск был столь же навязчивым, сколь и красивым. — Меня зовут Хван Хенджин. — Парень — Хенджин — ответил, медленно произнося каждый слог, как будто пытался похоронить его глубоко в сознании Сынмина, и изобразил насмешливую вежливость, прежде чем добавить, — Ваш сторожевой пес к вашим услугам, принцесса.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!